Дорогая Пруденс

— Андрей, поговори ты с ним, ну серьезно…ну хуйня же какая-то, в самом деле. Андрей вздохнул. Кинув косой взгляд на пропитанное обидой, словно блин маслом, лицо Поручика, вздохнул ещё раз — уже потяжелее, с подсвистом. Ранний подъем и скорый выезд из мотеля и без того доктор не прописывал, а тут, кажись, утречко и вовсе начнется полным нескафе. — Что на этот раз? — Он меня нахуй послал! Рот Андрея в честь услышанного выписал идеальной формы букву «О». — Ничего себе, — искренне восхитился он, — А вы, Александр Анатольевич, стесняюсь спросить, в каком классе учитесь — в первом или втором, что вас это так душевно задело? — Ну-ну, поржи ещё, блять, — огрызнулся Поручик, забавно сморщившись — А только нихуя смешного нету. Я говорю: «Горшок, чё в Чикаго играть будем, «Анархист» будет?». Мне же надо знать, чё я играть буду, нет? А он набычился…ну, типа так, — Поручик нагнул голову, выпучил на все двести глаза, — и как попрет на меня! Ору: «Ебаный рот, Горшок, достал кидаться!». А он как рявкнет: «Ну и иди нахуй тогда». Беседа века, блять. Так и не узнал, играем или нет… Андрей уложил в чемодан последнюю майку, и не без усилий закрыл крышку. Мощно, конечно, он накупился в Нью-Йорке. Такими темпами ещё один чемодан понадобится. — Зачем ты спрашивал вообще про «Анархиста»? Мы его во всем туре играем, с чего бы в Чикаго не играть? — Так Горшок на последнем концерте хрипел-сипел на нем, чуть не подох на угах-бугах, я и подумал, что может уже не будем. — Пойдем, мне ключи ещё сдать нужно, — помолчав секунду, сказал Андрей. Они вдвоем вышли из номера и потопали по тусклому коридорчику с ублюдочного цвета ковром-дорожкой. Казалось, что идут они по чьему-то бесконечному языку, и язык этот принадлежит кому-то явно очень нездоровому — может быть даже склонному к беспорядочным половым связям. Чего ещё хотеть от отеля под названием Бостон Харт? Надо потом парней спросить, может кто рискнул позвонить по номерам на карточках, которые им настойчиво сувал в руки утомленного вида мужик на ресепшене. — Ты, Саша, вот что мне объясни, — прервал вдруг молчание Андрей, — У нас же тут не Фабрика Звёзд, правда? Схера ли тебя вообще вдруг разволновало как Горшок поет? — Ну я просто… — Ну вот ты просто по барабанам барабань, окэй? — тут же перебил Андрей самым мирным тоном, — От михиного голоса барабаны хуже не звучат, верно? А песни ты нам оставь, мы уж как-нибудь сами решим, какие надо, какие не надо. Поручик остановился — худое лицо его вдруг обросло слоем ехидцы. — Ты его больше защищай, Андрюх, правильно, — ухмыльнулся он, — А вечером Мишаня Чегеварович Махно опять посядет за столом, люльку раскурит — и давай пиздеть, что на наши концерты одни эмигранты ходят, потому что наши тексты местным нахер не нужны. А так бы, конечно, сами индейцы валом на конях валили… — Я и этот вопрос решу, — чуть резче нужного отозвался Андрей. — Ты, Князь, лучше реши вопрос, чтоб он на людей не кидался, — отвесил вдогонку Поручик, — Заебало уже. Всех причем, без исключения. Андрей пожевал щеку в каких-то своих мыслях, и, наконец, нехотя кивнул. — Услышал тебя. Надеюсь, что ты меня тоже услышал…блин, это Алена там так скачет? К ним на всех парах и впрямь неслась высокая девушка, отстукивая каблуками наполеоновский марш наступления. От всего ее вида — начиная с кончиков остроносых бордовых туфель и заканчивая выбеленными, с челкой чубчиком волосами — так и перло дерганным беспокойством. — Ален, я ключ сейчас отдам, вот, несу его уже, — крикнул наперед Андрей, пробуя унять надвигающуюся менеджерскую бурю. Алена в ответ нервно покачала головой — мол, не в этом суть да дело. — Я просто хочу предупредить, — чуть сбито начала она, — Будут новые расходы, незапланированные. Горшок…в общем, он кондиционер сломал. Нужно, получается, заплатить хозяину двести баксов компенсации. — Нихуя себе, — нахмурился Князь, — А как он так умудрился? Там что, совсем с концами? — Я…ну…я, честно говоря, не совсем его поняла, — призналась девушка, — Он вроде как говорил, что штука…в общем, кондей дул-дул и, судя по всему, его продул…что-то такое. — Так выключил бы, зачем же ломать-то…ладно, сейчас разберемся. Миха у себя ещё? — Да, вещи собирает. Ругается. — Ещё б не ругался. Аленчик, не в службу, а в дружбу — занеси тогда мой ключ на ресепшн, ладно? Пойду гляну, что там с кондеем… и с Горшком заодно. — Опять буянит, — со смаком произнес Поручик, скорчив назидательную рожу в сторону Князя, — Бу-я-нит. «Хуянит. Так уже сладко пиздишь, будто и рад, блять». — Да я может починю все сейчас, не нагнетайте вы. Что там вообще может так уж сломаться на двести баксов? **** — Так а как ты вообще…? — Да я бль просто потянул, а он взял и пезднулся…хер знает, на самом деле, чего оно так… Князь пусто глядел вниз и тер щеку с таким усилием, с каким верующие в Ганешу натирают толстое пузо слоноголового бога в надежде исполнить самое сокровенное из желаний. На полу лежало то, что ещё час назад было кондиционером — не самым лучшим, надо полагать, но и подобной унылой кончины точно не заслужившим. Белые грязноватые пластины кучей были свалены у окна. Иронично подергивалась от ветра жёлтая тонкая шторка. Голиафом возвышающийся над останками невинно убиенного кондея Миха — в одних шортах, взмочаленный, явно не выспавшийся — мрачно посасывал безымянный палец. Видимо, кондиционер хоть и проиграл битву, но все же ушел в свою технологическую Вальгаллу не без крови соперника. — Ну а пультом…? — А пультом нихуя, Андрюх, — вспыхнул Горшок, — Я по-твоему совсем еблан, или как вообще? Один ты тут умный, что ли? Я нажимал — в хуй не дуло, я потянул — он пезднулся… Князь поморщился. — Да понял я уже, Мих. Ладно, тут явно не починишь ничего. Собирайся давай — а это…ну, заплатим и хер бы с ним. Двести, правда, не так уж мало… Горшок, услышав это, вдруг расправил сутулые плечи, выпятил грудь колесом, круглые глаза его сверкнули спартаковской непокорностью. Андрей в лихие дни эту трансформацию буратины в настоящего мальчика видывал по пятьдесят раз на дню — Михал Юрьич в какой раз уличил, что кто-то в отношении него пытается схитрить. — Это они нам платить должны, е-мое, — веско бросил он, — Я типа артист, я горло застудил из-за их говна. Доказуя свою суровую хворь, Миха как черт раскашлялся — вот, дескать, насколько сильно застудил. Андрей невольно ухмыльнулся. — Ты же пять минут назад говорил, что хотел выключить, потому что горло уже болело. Кашель тотчас прекратился. Горшок недобро сощурился. — Это…я, по-твоему вру, что ли? — Да нет, не врешь, конечно. — Припиздел, получается? — Да не получается, Мих. — Так чё ты начинаешь? — А ты чё начинаешь? — У меня горло сипит, блять, понял, да? — И ты потому голый у открытого окна топчешься сейчас? Миха недотеписто огляделся вокруг, словно приземистый, скудно обставленный номер видел впервые, и сам был без понятия, как вообще тут очутился. — Я не голый, — буркнул он, наконец, — Шорты на мне. — Одевайся давай, — сказал Андрей чуть устало, — Нам выезжать через полчаса. С кондеем этим Алёне скажу, чтоб разобралась. — Да я сам разберусь, говорю же, епта! — как по щелчку выпучил глаза Миха. — Да не надо сам, люди же есть, — Андрей торопливо кивнул на стул, — Вон майка твоя — с рамонесами, синяя которая. Натягивай — и погнали. — Так я ее вчера носил. «Вот как будто тебя это волновало когда-то, мистер Пропер мне нашелся тоже». — Ну… другую тогда. И это…тут Поручик мне… — Пошовоннахойпоручик, — чуть зажевал Горшок известное послание, кое-как натягивая на голову перемятую белую майку с мисфитсами. — Это-то да, — согласился Андрей, — Но хорошо бы ты его все же не шпынял почем зря. Миха тряханул башкой, рукой оправил длинноватые волосы. — Так он спросил — будем ли мы «Анархиста»… — Да я в курсе уже… — И я ему сказал, — чуть повысил голос Горшок, — Говорю…не нравится, как я пою — так сам пой, ебана. Дурак совсем, что ли? Типа кто из вас всех тут петь будет тогда? Чтоб люди…чтоб слушали люди нормально. А? Поручик? Реник? Яха, может? Андрей внимательно смотрел на него, желая выцепить ответный взгляд, но Миха, казалось, слишком был занят диалогом с чемоданом. — Вообще-то ещё я спеть могу, — негромко отозвался Князь. — Чего? «А ведь ты все слышал, Миха». — Говорю — в нашей группе я ещё спеть могу, Мих, — твердо сказал Князь. Горшок, наконец, глянул на него — с прищуром, задумчиво, будто подбирая мысли по всей голове. — Ну да. Точно, — сказал он как-то так, что Андрея словно холодной водой недобрые люди окатили, а после сразу кинули в костер — косточки погреть. Повисла муторная пауза. Миха, что-то помыкивая, быстро и без особых сантиментов закидывал тряпки в чемодан, а после, выругавшись настолько мощно, что портовый морячок тотчас бы отдал ему честь, щёлкнув каблуками, начал вываливать шмотки назад. Из глубин чемодана был выужен кожаный плащ с конфедератским флагом на рукаве. — Там тепло будет сегодня, — заметил Андрей, — Куртки хватит, думаю. Вон твоя… Горшок, на секунду бросив зашвыривать вещи в чемодан, тяжело глянул в его сторону. — У меня болит горло. Я тебе уже хуй знает, сколько раз… — Ну да. Точно, — Андрей прищурился, — Ждем тебя внизу, короче. Ты только, знаешь…телек не трогай, а то без жрачки до конца тура останемся. С этими словами Князь вышел из номера.