Дорогая Пруденс

Dear Prudence Let me see you smile Dear Prudence Like a little child The clouds will be a daisy chain So let me see you smile again — Да вот не совсем, Мих, понимаю, если честно. Прослушал, наверное. Карты… — Андрей потряс рукой со своими картишками, мол, играем тут с головой нырнувши, в чужие разговоры не вникаем. Горшок в ответ поджал губы, мелко закивал, мол, ясно все, а глаза в сторону увел, вытаращился в стенку. — Думать…думать вообще не хотите, е-мое, — задумчиво прохрипел он, все так же ни на кого не глядя. — Ну уж куда нам, — Гордей нюхом почуял, что теперь-то можно гулять на полную, — Мы же, Мих, не мыслители, как ты. Даже не знатоки. Нам такие… — Да и… ладно, это., — прервал его Горшок, махнувши рукой, — Нет да и нет. Пойду я…посплю, поздно, на самом деле, уже. Он взял гитару и побрел к дверям — ссутулившись даже больше обычного. Ни с кем не попрощался, двери тихонечко закрыл, словно его здесь и не было никогда — отдыхайте, мужики, как знаете. Отдых, однако, тотчас же растрескался подсохшим мылом. — Чего вы приебались-то к нему? — не выдержал Князь, — Не могли покивать просто? Он же…как может… — Так а кто приебался? — вытаращился на него Гордей, — Я не понял, ты не понял. Никто не понял нихуя, а мы приебались? Чего сам не покивал-то, Андрей? Вот это новости, блять, вот это ты, конечно, хорошо… А Андрей и сам толком не понял, чего не покивал — догадывалась одна только шея его, от стыда горевшая так, будто к ней кипящую кастрюлю пузатым боком приложили. Он-то думал, что пороховой обычно Миха взъерепенится, разорется пуще прежнего, Гордея с Пором, наконец, волной пизды накроет, и не будет больше мямлить свои михи-невразумихи. Ну а что Горшок сделал? Взял — и расклеился, ещё и по его вине, получается. А может и не по его, а так, просто? «Фантазером ты меня называла». Вяло поогрызавшись ещё минут пятнадцать от силы, разошлись по итогу дрыхать. Утром уже — хмурые, недоспавшие, черномордые — загружаясь в автобус, слушали от Алёны планы на день, как в каком-то сраном пионерлагере. Днём, получается, остановка в Лондоне («Эй, Горшок, слышал, куда прикатили?»), дано часа два на пошастать по городку, а после — уже прямой наводкой до Чикаго («без туалетов, бля — чтоб все в Лондоне поссали, хехехе»). И покатили — леса, леса, равнины, леса, равнины, равнины, озеро!, леса, равнины… В салоне бубнела сидишка перцев, Андрей, усевшись к Ренику от греха подальше, тайком искоса поглядывал на Горшка, чтобы понять, сердится тот ещё за вчерашнее или нет. Миха с отсутствующим видом смотрел в окно — если и сердился, то где-то уж очень глубоко внутри. К увлекательной беседе о природе белой горячки и визуализации чертей, которую Пор развел с Гордеем и водителем, он не подключался — да его и не приглашал никто, помятуя о князевых, пусть и скомканно, но выраженных недовольствах. Сам Князь болтал пустое с Ренегатом, поглядывал на лесавнины за окном и все крутил в голове те свои слова, никак не мог от них отмахнуться. «Не совсем понимаю, если честно». Что ж это за честность у тебя такая, Андрюха?». Американский Лондон оказался натуральной дыркой от бублика — но на редкость обаятельной. Городок как будто посмеивался над своим чопорным заокеанским тезкой, стараясь свои дома и домишки выстроить как можно более приземистыми и без изысков, но получалось все равно с изюминкой. Так же, наверное, выглядели эти места при первых поселенцах — без особых изменений, только что навешали реклам в центре города. Светило солнце, местные бодро шастали по своим делам, и даже собаки, кажется, улыбались группке в кои-то веки нашедших чему порадоваться повсюду иностранцев. Андрей решил оторваться от коллектива и пройтись вглубь одной из кривоватых улочек. Та его наградила, явив дом с вывеской, второе слово на которой он не понял, но первое — «Music» — подсказывало, что здесь можно найти что-то связанное непосредственно с его профессией. Заглянув туда, он, среди барабанов, саксофонов, треугольников и стеллажей с кассетами, дисками и винилами, провертелся полчаса, не меньше, что-то пытаясь на пальцах объяснить бородатому, в бандане, продавцу, который, в ответ, поставил себе целью продать настойчивому иноземцу банджо. Андрей от банджо открещивался руками и ногами, и наконец, за старания свои получил то, что нужно — вместе с уважительным кивком от бородача. Нехуй ещё одного бездарного игруна взращивать, даже ради прибыли. Продавец в душе был человеком, всем сердцем радеющим за искусство. Вернувшись в автобус, где уже собрались все гуляющие (Горшок, естественно, даже не подумал выйти, так и проторчал все два часа хер знает чем маявшись), Андрей прямой наводкой попер к водителю. — Поставь вот это, как поедем, окэй? — и сунул ему в руку свежекупленную сидишку. Водила пожал плечами — да хоть хор мальчиков-зайчиков, если угодно. И как только тронулись навстречу Чикаго, по трясущемуся, запыленному салону тотчас поплыли мягкие, вкрадчивые звуки старенькой песни-просьбы, песни-ласки, песни-утешения, в смысл слов которой Князь никогда и не вникал. «Вот интересно, а помнит ли…». Андрей сел на свое место, стараясь не глядеть в тот угол, где сидел Горшок. Пары секунд не прошло, как стало «не интересно» — Андрей понял, что безразличие на михином лице ох как даст ему по яйцам, и все старался этот момент оттянуть неведением. А зачем вовсе тогда это затеял? Понимать бы себя ещё. — Ого, а там повеселее чего-нибудь нет? — разнылся кто-то из глубины салона, то ли Яха, то ли Пор, не разобрать. «Меломаны херовы». — Нету, — громко отозвался Князь, — Слушайте классику, блять, может научитесь чему. Меня, между прочим, Горшок ещё пацаном играть под битлз учил. И много чему научил вообще-то. — Так играть научил, что ты у нас теперь рифмоплет на полторы ставки, — беззлобно гыкнуло вдали. По салону прокатились смешки — Андрей и сам посмеялся. Избегать больше мочи не было, да и песня не вечная, заканчивалась уже — Князь внимательно вгляделся в то место, где сидел Миха. «Вот интересно…». От бестолкового волнения даже не сразу понял, что тот тоже смотрел на него — прямо, без лукавства, расплывшись в самой дурацкой из своих улыбок. «Чего ты лыбишься, Мих? Потому, что я сказал, что это ты меня играть учил? Или…? Вот чего ты лыбишься?». Ехали и ехали. Битлз свое отпели, и опять были заменены на перцев под одобрительные возгласы большинства; Горшок, сам себе чем-то довольный («Да чего же ты лыбишься, блин?!») вел себя куда радушнее привычного, лил какую-то пустяковину про то, что ему понравилось (скудно) и не понравилось (обильно) в Нью-Йорке. Им удалось даже перемолвиться парой словечек на том самом горшковско-княжеском, который был в обиходе ещё с реставрационки: Миха вспомнил пару хармсовских строчек про мужика, который не мог понять, откуда на улице взялся тигр, Андрей подхватил: думал-думал, вдруг ветер дунул, и он забыл, о чем он думал. Посмеялись немного, хотя остальным было не так уж и смешно — вся суть горшковско-княжеского. До Чикаго оставалось часа три езды, ночь глубокая, когда Андрей, которому не спалось, и которого за день разобрала какая-то совсем не свойственная ему суетливость, пошел к водителю тихонько просить о небольшой остановке. — Минут пятнадцать. Покурить, поссать…пару фоток сделать хочу на память. Затрахался чего-то ехать, сам не знаю… Водила, которому лишние пятнадцать минут покемарить были и не лишние, спорил недолго — предупредил только, что не больше отведённого времени, а то у него тоже, знаешь ли, графики. Салон спал мертвецким сном, храпел и посвистывал. Да и пусть бы спали — ему никто особо и не нужен в компанию. Кроме одного-единсвенного сопла. — Чего? Куда? — взъерошенный, мятый, заспанный как медведь по весне Горшок попервой даже понять не мог, откуда его вообще теребят, и зачем-то все хотел смотреть в окно, будто Князь его звал прямиком из-за стекла. — На улицу. Пойдем, поможешь мне пару фоток сделать. Покуришь заодно. — Чем я тебе там помогу? Там же темень… Ой, Андрюх, давай, это…не дури, — он кулаком потёр левый глаз, и уже начал было опять накрываться, но Андрей это дело вовремя заблокировал, пледик потянув в свою сторону. — Ну, Андрюх, ну…ну холодно же, ну, — Миха, как красна девица, все пытался прикрыться уголком, который с поразительной скоростью выскальзывал из его мягких, вялых ладоней. — Давай сбегаем по-бырому. Пожалуйста, мне кого тут просить ещё, сам как думаешь? Десять минут, не больше. Пусть и недовольный, но, определенно, покоренный собственной нужностью хер пойми в какой затее, Горшок все же согласился. Тихо как могли («–да ебаный свет, кто там ходит-то по ночам? — так а тебе чего не спится-то, ночь на дворе, блин, — тихо вы оба!») они накинули верхнее и спустились по лесенке в густую ночь вне автобуса. — И что ты в этой темени снимать собрался, е-мое? — михино лицо на секунду вспыхнуло алым — он торопливо затянулся. Сигаретная точка скупо освещала задумчивую физиономию и голую грудь под тяжелым плащом. Хотелось спросить, не раскашляется ли, с больным-то горлом, но как-то не ко двору сейчас были такие вопросы. — Вот что, — Андрей просто указал рукой вверх. Над головами их, вдали от темных облаков и городских огней, небо обсыпало мириадами звезд. Миха минуты две щурился вдаль как-то по-своему — открывши рот и сузив в щелки глаза. Ночное небо его всегда завораживало — и кому как не Андрею было об этом знать. — Не ну, заебись небо, да? — повернулся он к Андрею, — Только все равно ведь не сфоткаешь нормально. — Ну хоть как-то, — пожал плечами Князь, который все это время топтался рядом с курцом-созерцателем и щёлкал небесные красоты на свой фотик безо всякой надежды получить в проявочной что-нибудь иное, кроме черных прямоугольников. — Смотри, это же Медведица, е-мое! Блин, ну вот небо…небо никогда не надоедает. Всегда красивое. И постоянно разное, но в то же время одно и тоже сто тысяч лет, понимаешь, да? Они стояли близко друг к другу, плечо к плечу, потому Андрею почти без волнений — разве что самую малость — удалось Миху приобнять. Тот, подумавши мгновение, тоже обнял его рукой, и склонил голову, уложивши ее на андрееву башку. Такие вот неподходящие детальки лего, которые какой-то ребенок силком так прочно друг в друга вбил, что отец теперь и с плоскогубцами не может разнять. — Я скучаю, — Андрей всей душой надеялся, что эту хуйню уронил не он, а Горшок, но тот как раз молча курил, не бузил, момент не портил. «Сейчас скажет, что мы в автобусе каждый день видимся. «Андрюх, ты чё, е-мое, блин!». Или спросит — по чему именно скучаешь? Что за слово такое тупорылое — «скучаю». Не «скучаю», а…вспоминаю, как раньше…К чему я вообще…и без того стоим тут хуями, как два дебила…». — Да я тоже, — прервал свое молчание Горшок после долгой затяжки; он будто пытался ещё сильнее вжаться в Андрея — насколько это вообще было возможно, и торопливо говорил, будто прорвало, — Время нужно, Андрюх, понимаешь, да? Потом полегче будет. Врачи говорят, не знаю…не чувствую нихуя, — он горьковато хмыкнул, — Говорят, что будет полегче. Но сам я…вот он я, понимаешь, да? Поебанный пиздец — но здесь ещё. Может…можешь ты меня ещё лечить? Как тогда лечил? Зажила же та фингалина, блин. Вдруг и сейчас…заживёт. Андрей хотел кивнуть, но тогда бы Горшку пришлось убрать голову. Обошёлся уверением. — Могу, Миша. Вот правда…могу. И ни один по итогу так и не двинулся с места. Всё стояли чего-то, вцепившись друг в друга, с одной тусклой сигаретной звездочкой на двоих — под небом, где каждая звезда была ярче да крупнее. Но своя-то теплелась до последнего, и как могла, но боролась со стылой ночью и непроглядной ее темнотой.