Дорогая Пруденс

— Дзззззззззз! Дззззззззззззззззз! Андрей с головой закопан был в очередные порисушки — так увлекся, что возмущенный до дребези звонок лишь со второго раза вытянул его из смурного леса, где кровожадный убийца трагично (или все же комично? — это он пока не решил, надо будет Горшку показать) умирал от руки другого убийцы. Закопаться, впрочем, было и немудрено — двери обычно открывала мама, которая потом уж, шлепая тапками, топала к его комнате, и по интенсивности этого ляпкого звука сразу понятно было, кто именно пришел в гости. — Андрюш, там Миша пришел. Это значит — в выглаженной рубашке, застегнутой на все пуговицы, чуть смущённый, но приветливый, притарабанил Миша Горшенев — не самый, быть может, хороший ученик, но верный друг, добрый, в общем-то, паренек и тонкий ценитель маминых котлет. — Андрей, твой Горшок пришел. А это значит — все то же самое в комплекте, вот только Миха где-то по дороге умудрился получить феню под глаз или с носа все никак не слезала темная бугристая корка. Мама драк не поощряла, строго следила, чтобы ее и без того далеко не самый спокойный сынок не связался с плохой компанией, посему в «дни Горшка» могла долго неодобрительно буравить взглядом помирающего от стеснения Миху, который котлеты жевал-нахваливал в три раза усиленней, и неловко прятал под ладонями побитые места. Но в этот день принимать гостя дорогого Андрею выпадало самому — родители, спасибо им поклоном до земли, укатили на все выходные в деревню, что автоматически означало возможность проведения урока игры на гитаре «с пиздячками», ночёвку и распитие пары бутылок пива в стенах собственной квартиры. Гуляем, господа. Выбравшись из рисованного леса, он всё-таки открыл двери избежав третьего звонка — на пороге малозубо улыбался Миха с гитарой в одной руке и широкой синей сумкой — в другой. «Горшок, не Миха», — поправил себя Андрей, кивая в ответ, мол, проходи. Его учителю музыки кто-то подархетиктурил левую бровь — на лбу живописно расцветал глухой синевы василёк. — Это кто тебя так? — спросил Андрей, топчась в коридорчике, пока Горшок мыл руки в ванной. — А? — Кто тебя лупанул-то? — громче повторил Андрей. Михе из-за шума воды, видать, было не сильно слышно. — А, это…да эти, как их…срули с Тютчевской. Типа «чё сюда пошел, ты сюда не ходи, это наша, блять, улица, блять». Макаки. Я этих лохов ещё не спрашивал, куда мне ходить, е-мое. — Газик с ребятами? Ну, у Газика вроде и не спрашивают обычно. Просто не ходят. — Ну я вот и не спрашивал. И пошел, — Миха отер руки и вывалился из махонькой ванной — в свои неполные семнадцать уже хорошая такая шпалина, только что сутулая — Будет у тебя чего пожрать? Я-то принес… кое-чего несъедобного. Он значительно кивнул на сумку, грустно скомячившуюся на полу в коридоре. — Ну есть, конечно. Мама на три дня оставила. Миха издал звук счастья-радости, собственноручно сконструированный из букв «Ы» и «Е» в разных последовательностях — и пошли они на кухню есть свиные отбивные с картошкой, запивать все это дело грибом и, конечно, неуемно трындеть. Андрей поделился своей историей про убийцу, убивающего убийцу, Горшок согласно посверкал глазами, поплевался картошкой и объявил, что это «софершенно ошшшуенно», отчего Андрей тут же додумал, что убийцы эти — братья или отец с сыном, что вызвало новые счастливые давки и плевки обедом. Подкрепившись, отправились к Андрею в комнату — музицировать. Можно было и в родительской, никто ведь не мешал, места больше, но это как раз и смущало — как будто их из моря на сушу вытянули, жабрам такой воздух не даётся. Вместо этого — тесная андрюхина комнатейка: бледные обои с прилепленными рисунками небывалых мест, существ и всяких разных мих; ковер во всю стену, на который Андрей полжизни пялился перед сном, и лет с восьми разобрал основной узор, повторенный десятки раз — две птицы, соединённые клювами в одно целое; широкое кресло с продранным и перезашитым мамой локотником…или как оно там называется правильно?; письменный стол, который они с отцом собирали, и за которым он только рисовал, а домашки предпочитал не делать на кровати. — Ну что, Андро? Учим тебя басу сегодня, а? Чтоб пожирнее… Миха деловито доставал из позвякивающей «несъедобным» сумки широкий квадрат виниловой пластинки. Андрей все заглядывал ему за локоть, пытаясь понять, какую крутотень Горшок принес на этот раз. Он, даром, что болтавшийся где придется, вот уже три месяца как из дому сбежавши (хорошо, что андреева мама об этом ни слуху, ни духу), пиетет к мирским ценностям сохранил, кажется, только в отношении музыкальных носителей. Приносил всей их шатии-братии и кассеты, и винилки — что-то брал у знакомых пацанов, что-то из дому тягал, но неизменно крутое, необычное, ранее не слыханное. Миха был мастер объяснять, что откуда бралось, кто из музыкантов у кого чего дёрнул, и что, например, вместе с Кино можно слушать ещё и британцев Кьюр — так полнее будет. Андрей музыку любить начинал все больше с горшковскими комментариями и пояснениями — без них звучало не так глубоко, не так интересно. — Битлз? — он недоуменно глянул на Горшка — разглядел, наконец, винильчик с четырьмя знакомыми патлатыми мужиками на обложке, — Естедей будем на басу долбить? Чёт ты, Мих, какой-то нафталин принес, не? Может лучше Айдола… — Покажу я тебе сейчас Айдола, — серьезно ответил Миха, — Надо это…азы пройти, чтоб ты прям чувствовал, откуда музыка рождается. Тебе понравится, не ссы. Сейчас… На проигрывателе «Ноктюрн», специально вытащенном из родительской и важно укоронованном на столе, он, поковырявшись слегка, запустил пластинку. С первых же нот — нет, не нот даже — искр звука, Андрей понял — этой песни он никогда не слышал, и что-то в ней есть абсолютно сумасшедшее. Он глянул на Горшка — карие глаза его сияли все сильнее с каждой секундой, улыбка становилась все шире — уже и не улыбка вовсе, а радостный оскал. Миха бодро тряс патлами в такт — и отчего-то этот детский восторг делал песню ещё более крутой, ещё более полной энергии. Андрея и самого нехило так потряхивать стало. — Это чего, правда, Битлз? — спросил он глупо, когда прослушали до конца, потому что скрежет и шум, ярость и страсть, споры и протесты…какие же это Битлз? — Ага! — кивнул Горшок и снял иглу с пластинки. Комната тотчас утихла, — Пиздато? — Пиздато, — признал Андрей. — Хелтер Скелтер, — пояснил Горшок, быстро взявши андрееву гитару и усевшись по-турецки рядом с кроватью, — Маккартни ее написал. Нетипичная такая штука, да? Не естедей, не облалиоблала. Вот он ее написал, типа раздать люля Роллинг Стоунз — они говорили, что только они тяжёляк нормальный делать умеют, ну вот хуй там. А потом мужик один, американец, Чарльз Мэнсон — а он тоже, кстати, музыкант был, все думал, что в этой песне для него какое-то послание спецом оставили. Он ее и так, и сяк, и хером об косяк слушал — и выслушал, что надо пойти и людей поубивать. Приказал своим сектантам — он типа такой… сектант был — и они поубивали кучу актеров…там даже женщина беременная была. Тут Горшок скорчил для весу одну из своих злодейских рож — тотчас стал похож на черта из андреевой детской книжки с давно позабытым названием. По сюжету черт пытался утянуть огуречик с тарелки за длинный витой хвостик, и Андрей, будучи мелким, этой странички даже боялся — огуречика было жалко до слез. — Нихуя себе, — впечатлился парень, — А послание там и впрямь есть какое-то? Миха весело загыкал — но быстро гыканье прибрал, все же учительствовать впрягся, не по статусу. — Сейчас как раз проверим, Андрюх. Врубай вторую. И басуху бери — будем уже пробовать басить, на самом деле. И пиво…я пива там принес…ну, мы эту сейчас сыгранем и наградимся потом. Учение затянулось до поздней ночи — с уважением к тонким стенам и тонкочувствующим соседям. Миха показывал, что и как надо играть, Андрей повторял — и выходило, по их обоюдному мнению, просто заебато. Горшок качал башкой на князевы риффы, Андрей смелел и начинал пилить что-то своё, в ход пошли уже и бутылки пива, принесенные в дар дому Горшком — пили они за свои музыкальные победы и поражения с одинаковым энтузиазмом. Момента, в который Андрей предложил разнообразить питво и достать из шкафа бутылку армянского коньяка, задаренного маме на работе, никто не отследил — но распили по итогу и коньяк как нехуй нахуй. Миха, помнится, все сбивчато объяснял Андрею про то, что будь Мэнсон нормальным панком, он бы такую херню не утварил, потому что панк-рок отрицает двойные смыслы — ну не мог Маккартни в эту песню уложить такой мразотный посыл. — Вот бы все были панками — не было бы всякой хуйни на земле, да? — пробормотал Андрей и пьяненько улыбнулся Михе. — О том и речь, е-мое, блин! — Горшок аж ликом просветлел, несмотря на запитые, узкие как у дитенка, собравшегося чихнуть, глаза, — Талдычу — хоть бы…это…вникал кто. — А я вник…кажется, — Андрей нырнул в михину сторону головой в знак полнейшего, всеобъемлющего согласия. Стены в его комнате дернулись, поплыли, скосились — тоже, значит, согласны. Андрей радостно об этом Михе сообщил, а тот аж губы надул от гордости– ещё и этих четырех убедил. Потом они пластинку ещё разок запустили, но играть уже не играли — теперь надо было «просто послушать» и ещё больше вникать. Вникали, лёжа на полу и глядя в потолок на проблики хрустальной люстры — а чтобы потолок не соглашался с ними слишком часто, то взялись за руки — иначе можно было и под кровать укатиться ненароком. Хелтер Скелтер давно уже отдребезжал, тянулись какие-то битловские песни, названий которых Андрей половину не знал, половину не вспомнил бы даже под страхом расстрела, и они, подняв сцепленные руки, качали ими мелодиям в ритм. — Мих… Миха… Да, Мих! — Чего? — Давай руки опустим? Можно…можно я на тебя гляну? А то меня, кажется…бля, мне глаза нужны. Чужие. Ну, не чужие, а чтоб глаза были…а то пиздец какой-то… — Ща, это...подожди. Пара секунд непростого подъема — и Миха навис над ним, упершись в пол руками; он затянул собой потолок, от вида которого Андрея уже потиху начинало мутить. — Нормально так? — Да, супер. Вообще спасибо. Теперь можно было смотреть на михино лицо — Горшок мечтательно улыбался, темные волосы налетели ему на лоб, чуть прикрыв глаза. Черты его казались такими мягкими, словно всех людей делали из кости, а его — из глины…или…почему они ничего не приложили к васильку? Его вот почти не видно из-за волос, но Андрей-то всегда все видит. — Мих, а чего мы тебе к васильку ничего не приложили? — А? Какому…? — На брови. На лбу. Тот, что от Газика. Мих, — Андрей вдруг заволновался, — Я такое…хочешь полечу, только ты не ржи, ладно? Миха моментально разоржался. — Да ну не смейся ты, блять. Наклонись, а то я…я не поднимусь, наверное… На этот раз Горшок спослушничал — наклонил голову. Андрей губами осторожно дотронулся до синяка. Оба они замерли — сквозь одежду ощущалось пятнистое тепло друг от друга, рубашка михина пахла сигаретами, в ушах Андрея тонюсенько звенело, а сквозь этот звон магическая мелодия каталась туда-сюда по пластинке. — Так заживёт быстрее. Они опять смотрели друг на друга. Глупо так смотрели, почти лоб в лоб — пьяному Михе уже совсем не хватало сил держаться ровно на руках, подсполз маленько. — Заживёт, — яростно кивнул Горшок, чуть не пробив Андрею по носу, — А тебе…это…где-нибудь болит? Могу тоже… — Не, у меня вроде всё…наклонись ты ещё разок… На этот раз Андрей решил, что болят у Михи сухие, все в каких-то цыпках, губы. С чего взял– поди пойми, коктейль «Пивоньяк» решил за него. А за Миху «Пивоньяк» решил, что на лечение нужно отвечать всем собой — иначе никакого толку не будет. Целовались они, наверное, до первого выбывшего — деталей Андрей потом, сколько ни пытался, восстановить не мог — пару часов из жизни утащило в черный ящик из передачи «Что? Где? Когда?». Последнее, что помнил — губы к губам, музыка вокруг, запах табачины. На полу оба и заснули; потом только, ближе к пяти утра, Андрей, ведомый мочевым пузырем, кое-как разбуркался, дела свои сделал, и все же перетащился на кровать, кинув на раскорячевшегося на полу Горшка одеяло. А на утро…нахуй это утро, днем было так плохо, так трескуче, так опустошающе и бесстыдно, что и задумываться о случившемся Андрею не моглось. Было и было. Подумаешь, губами столкнулись по пьяни. Миха об этом и не упомянул ни разочка за весь день — может и не помнил вовсе, коньяку-то больше выжрал объективно. Хлебали гриб и кефир, лежали на кровати, вяло бухтели про андреевы рассказы. И под вечер, когда Горшок к Балу пополз басуху отдавать, тоже ничего не говорил — попрощался как обычно, «До скорого, Андрюх, спасибо за приют, свидимся на днях!». Да было и было, нечего тут больше рассказывать. А песню, звучавшую, когда они дурачились, Андрей потом все же выяснил — для себя, для интереса. На стареньком советском виниле «Битлс. Лучшее» помечена она была как «Дорогая Пруденс». Слушать не слушал, но название в голове держал. Как и историю про Хелтер Скелтер и Мэнсона, которую под всеми соусами Миха ему (да и не ему) ещё раз миллион рассказал — то ли забывая, что уже вещал об этом, то ли вовсе без разницы было, кому и что трещать, лишь бы свой голос слышать. *** — Чего молчишь-то? Понимаешь, ну? Андрей тихонько хмыкнул. Ответ у него, наконец, был готов.