Сияж

Как в воде лицо – к лицу, так сердце человека – к человеку. Притч.27,19 Кто создал его? Разве его существование не повод уверовать — чистая невинность, чьё сияние можно лицезреть. Она почти осязаема, кажется, даже воздух вокруг сгущается, превращаясь в эфир. Он вдыхает его глубже, пропитывая лёгкие остатками аромата, всё ещё витающими вокруг, тщетно пытаясь сохранить крупицы сирени и запах тепла его кожи, как и остатки здравого смысла. Юнги сегодня не уснёт, он будет злиться на мать, что привела его в дом Господа, потому что образ омеги из хора со светлыми волосами и кристально чистым, неземным голосом не будет выходить из головы, даже в тот миг, когда рука нырнёт под резинку боксеров. Он ещё никогда не чувствовал себя в такие моменты так жалко и мерзко, будто действительно совершает грех, представляя Его. Он точно злится, даже сильнее, чем должен был, потому что знает — он снова вернётся в место, где ему нет места. *** — Простите меня отец, ибо я согрешил, — кажется, по ту сторону нет никого, потому что молчание не нарушается, позволяя Юнги на какой-то момент погрузиться в себя. Закрыв глаза, он чувствует, что грязь его душит уже по горло, он вот-вот захлебнётся в ней. И этот запах воска и ладана вокруг успокаивает его или, наоборот, нервирует — Юнги ещё не до конца понял. Он не знает, зачем сюда пришёл: встретить его или искренне раскаяться. Деревянная лавка фальшивит, когда скрипит по ту сторону кружевной металлической перегородки, пропуская жёлтый свет, рисуя мерцающие узоры цветов из теней. Шорох рясы и низкий бас возвращают его к реальности. — В чём же грех твой, сын мой? — равнодушно, слишком обыденно. Юнги теряет всё, что было ранее заготовлено в его голове. Слова улетучиваются, рассыпаются осколками битого стекла по бетонной поверхности. Он молчит, думает, слишком много думает, от чего-то произнести хоть слово становится невыносимо тяжело, ноша ему непосильная, а ком в горле сплетается Гордеевым узлом, перекрывая доступ к кислороду. — Я сам по себе грех, — тихо, хрипя, выдавливает из себя Юнги и чувствует, что больше не может находится здесь ни секунды. Это место заставляет чувствовать себя слабым, хочется раскрыться и очиститься, но только чёрный это цвет и светлее его не сделать, как не три, сколько мыла и молитв не используй. А душа у Юнги чернее бездонного космоса. Он встаёт, не дождавшись ответа, и мигом выскакивает, пронесясь мимо алтаря, чуть не споткнувшись, ничего не замечая вокруг. Пелена от слёз затуманивает взор. Он ещё сильнее злился на себя за то, что позволил такую слабость; за то, что узнал, что душа его ещё жива и болит, оказывается. Юнги не хотел этого знать, он и дальше просто хотел жить своей жалкой жизнью, ненавидеть мир, никого не щадить, бить прежде, чем тебя ударят. Во всём виноват мальчишка-омега, что ласкал его разум своим образом, капли слёз — рубины* срываются остатками ливня, звеня о серый асфальт. А свежий воздух и длинный выдох останавливают, кажется, приближающуюся истерику. Атмосфера вокруг всё такая же спокойная, эстетично-благородная: шорох зелёной листвы от лёгкого ветра, сладкий запах цветущей вишни и трель от зазывающих в своё гнездо птиц. И лишь на кончике языка фантомно ощущается вкус сирени и тепла. Юнги не верит в истинность, не верит, что где-то существует человек, чей запах будет идеально подходить тебе, точнее сказать не верил. — Господин, вы обронили, — слышится высокий голос и что-то похожее на бег со спины. Он оборачивается и видит Его, запыхавшегося с протянутой рукой вперёд, которая держит его бумажник. Юнги инстинктивно ощупывает карманы, хлопая по ним, и понимает. Коротко улыбается, готовый вот-вот рассмеяться — эта ситуация ему кажется максимально нелепой. Хотя он и не понимает почему. Парень замирает от него в паре шагов и сгибается, пытаясь отдышаться, всё ещё держа впереди руку, словно поскорее хочет избавиться от кошелька. — Спасибо, — Юнги делает шаг, не мешкая, и вдыхает глубоко. Это как ходьба по гвоздям: больно и приятно одновременно. Забирает кошелёк и кончиком пальца на долю секунд касается его кожи — наглость, но ему это было жизненно необходимо. — Как тебя зовут? — но Чимин не отвечает, он лишь поднимает глаза и удивлённо смотрит на него своими расширенными зрачками, медовые с крапинкой блестят на солнце, как янтарь, переливаясь, играя со светом. — Я… — глубже затягивается и собирается, — Пак Чимин, господин. И Юнги понимает, парень уловил его аромат, юлить больше нет смысла. Правила в их мире всегда были одни: одна нота аромата, который тебе нравится, и можно заводить роман — две истинность. Он за свои тридцать лет так и не был знаком ни с кем, кто бы хоть раз встретил истинного, да и в мире о таких парах писали только в газете раз в год. Истинность за последние сто лет превратилась в легенду и из реальности перешла в бульварные романы и грустные песни. Но доказательство её существования прямо сейчас таращилось на него, не в силах поверить в происходящее. — Сирень и тепло, — Чимин уже не так удивлён и лишь молча кивает в знак согласия. — Зелёное яблоко и каркадэ, — принимая судьбу, наконец произносит Чимин низким и хриплым голосом, который звучит расстроенно. — Это нас ни к чему не обязывает, ты же понимаешь? Истинность — миф, возможно, это всё ошибка, — Юнги совсем рассыпается, когда цепляется за глаза полные влаги, и уже собирается уходить, развернувшись на пятках, почему-то ощущение, что каждый шаг от него будет врезаться стеклом в пятки, и его сердце вот-вот выпрыгнет из груди прямо Чимину в ладони. — А вы верите, что это ошибка? — за ним слышатся его робкие и частые шаги. И пока его лицо не видно, он решает, что имеет право быть откровенным. — Нет, — холодно, от такого нет даже солнце спряталось за сероватыми облаками. — Тогда почему хотите заставить поверить меня? — Чимин уже догнал его и идёт бок о бок с ним, так правильно выглядит его профиль. Юнги бесстыдно любуется. — Ты выглядел печальным, казалось, тебя расстроило то ли истинность, то ли то, что твой истинный я, — Юнги бы солгал, но откровенность из него лилась потоком, лучше бы он таким честным на исповеди был. Оттуда сбежал, а от Чимина не может. — Я не был расстроен, это случилось само по себе, чувства просто захлестнули меня, и я не мог их сдержать. Так что, господин… — Юнги. — Господин Юнги, я смотрю, вы мастер делать поспешные выводы, — и голос Чимина теперь улыбается. Это приятно. — А я смотрю ты дерзкий, этому учат вас в вашей церкви? — он останавливается, разворачиваясь, вновь становясь лицом к лицу, и тут же чувствует, как тонет, пока Чимин стоит напротив и улыбается так искренне и по-доброму. Нет, тут, определённо, какая-то ошибка. Он такой светлый, чистый, не нужно его знать близко, чтобы понять невинность его души: она видна невооружённым глазом, предназначается судьбой Юнги — человеку, чьи руки по локти в крови других людей, чья жизнь сплошная непроглядная тьма; человеку, который погряз в потёмках своей души настолько, что век ищи его, не найдёшь. Тут, определённо, что-то не так. — В церкви нас учат любви к Господу, любви к миру, и что истинность — дар от Всевышнего, — отсекает он, как заученный наизусть стих, и улыбается во весь рот так, что глаза его превращаются в полумесяцы. Юнги думает о том, что тот скорее всего ничего не видит, когда смеётся. — А любви к ближнему? — чуть тише, с нотами азарта, отвечает Юнги. Он наклоняет голову, умиляясь от в момент вспыхнувших розовых щёк Чимина, такой смущённый. Ему нравится, наблюдать за этой реакцией. — Вы флиртуете? — робко, немного заикаясь, всё ещё опустив глаза в пол и скрестив руки перед собой, отвечает вопросом на вопрос. — Немного, ты такой милый, когда смущаешься, — Юнги уже не может терпеть, аромат Чимина кажется усиливается каждую секунду, настолько, что он не чувствует ничего, кроме дикого желания прикоснуться, ощутить шёлк его кожи, вдохнуть воздух, которым тот дышит, тягуче долго целовать его пухлые губы и тонуть в нём, пока не достигнет дна. Он делает шаг и проводит тыльной стороной ладони по его щеке, чувствуя, как мурашки волной захватывают его тело, как что-то внутри словно трескается, ломается, разбиваясь на мириады* звёзд, как в глубине его лёгких распускаются те самые цветы сирени. И как бы правильно не хотел поступить Юнги, не впутывая Чимина в себя, он понимал, что не сможет отпустить, нить между ними не нить вовсе — цепь портовая, прочная и не сокрушаемая. Да и он чувствует настолько острую нужду в нём, что если его рядом не будет, не будет больше и самого Юнги. Чимин смотрит на него, как на божество — полный самоотверженности, так блаженно и поглощающие. Никто. Никогда. На него так не смотрел. Так, словно Чимин узрел то, что недоступно остальным. Ноги подкашиваются от такого, и Юнги ведёт плавно и медленно, но голову всё равно кружит. В горле сухо, и дар речи пропадает, когда Чимин накрывает его руку, застывшую на скуле, своей ладонью и прижимается щекой сильнее, как котёнок, который истосковался по ласке. Закрывая глаза, теснится ближе, сливается с ним воедино. Не нужны слова, не нужен этот мир, ничего больше не нужно, только он, вот так жмущийся к нему. — Господин, — шепчет он надрывисто, — мне пора возвращаться. Оставите мне свой номер. — Юнги, просто Юнги, — ему не хочется прощаться, просто нет сил на это. В груди, что-то жмёт и болит в этот момент. Но и ему самому пора уже, грязные дела сами собой не решатся, да и в них важна пунктуальность. Он бережно берёт из рук смартфон и записывает свой номер, попутно сбрасывая звонок себе. Он обязательно позвонит, обязательно напишет, потому что по-другому не сможет. — До встречи, Чимин, — почти шёпотом, в след уходящему светловолосому парню, говорит Юнги, чувствуя бесконечную душевную жажду. *** Вода в раковине ледяная, но такая ему и нужна, чтобы прийти в себя. Кровь на руках уже засохла, но металический запах — его новая аура, костяшки даже не болят, потому что он не чувствует своих ладоней, он не чувствуют на данный момент ничего — ощущает лишь пустошь внутри, бесконечную, поглощающую его, разъедающе-ядовитую. Он отходит так, чтобы даже случайно не взглянуть на себя в зеркало. Противно от мысли, увидеть внешне спокойного и расчётливого человека, что не раздумывая нанесёт смертельный удар. Потому что в отражении даже не он — там его подмена. Этот мир жесток, и выживают в нём лишь хищники, и Юнги один из них. Альфа, во всех смыслах этого слова. Интересно, как все эти годы выживал Чимин? Мысли о нём греют сердце, топят ледники, что были там годами. Приближается оттепель, и лёд под ногами хрупкий и ненадёжный. Он уже второй день не отпускает мысли о Чимине, не может, и сегодня даже чуть не произошла осечка. Но всё вовремя решилось. Возможно, если бы он хоть раз позвонил или написал, ему было бы проще, он бы смог совладать с собой. Но, увы, Чимин не отправил ни строчки, а последствия теперь будет убирать его команда. Юнги, попутно вытирая ещё влажные руки об чёрные джинсы, чувствует вибрацию в кармане. Что-то внутри его трепещет от мысли — может быть он, и достав свой потрепанный жизнью мобильник, увидев контакт, наспех записаный с ошибкой «Чимини», душа орошается водами и на пустоши на глазах заполняется оазис. «Как дела, Юнги-я? Извини, что так поздно, я много думал о тебе в последние дни (смущаюсь, пока пишу это)» Улыбка наверно со стороны выглядит дурацкой, но ему плевать, он счастлив. Впервые в жизни он счастлив настолько, что хочется танцевать, бегать под проливным дождём, кричать о своём счастье на весь это мир. Он теряет рациональность и связь с реальностью, но вовремя берёт себя в руки. Им нужно серьёзно поговорить, пока всё это не зашло слишком далеко. Пока грязные руки Юнги не коснулись души Чимина. «Где ты? Я сейчас приеду» — быстро печатают пальцы. Ответа долго ждать не пришлось, и уже спустя пятнадцать минут он стоял на входе голубого дома, с белоснежными рамами и покатой крышей из старой черепицы. Эгоизм — самое честное, что осталось в Юнги, самое правильное. И сейчас он вырвался наружу, захватив власть. Да и к чёрту всё! Один раз живём. Справедливо ли это по отношению к Чимину? Он уверен, что нет. Честно ли это по отношению к Юнги? Определённо, да. Так что когда дверь открывается, и перед ним открывается взор на, очевидно, не успевшего собраться к «свиданию», Чимина с взъерошенными волосами, длинными подкрашенными ресницами и слегка соблазнительно увлажнёнными губами, крышу срывает на прочь. Та самая фанера, что летела над Парижем, упала, потому что Юнги решил в эту секунду, в тот самый момент, что он не отпустит ни за что. К чему слова? Разве для них были созданы эти губы? Нет. Они созданы, чтобы их целовать, и он это делает, обхватывая маленькое лицо ладонями, напористо прижимаясь, нависая всем телом, пока не чувствует отдачу, пока запахи не смешиваются в уникальную парфюмерную композицию, идеальную, как и поцелуй, как ладони Чимина, скользящие по его талии, как чувство слияния бита сердец в один ритм, как тяжело вздымается грудь, как вкус губ его. Само совершенство. Миг, в котором хочется остаться навсегда. Так прекрасен, что в уголках глаз застывает влага, а боль иголкой вонзается в сердце, и там и останется. Кислород в лёгких кончается, и Юнги вынужден оторваться от Чимина, заглянуть в глаза, и всё, что он может сказать: — Прости, прости, что это я… — смотреть сил больше нет, Чимин, определённо, не умеет скрывать эмоций. Его взгляд полон звёзд, а Юнги тьма, что поглощает свет. — О чём ты? — Чимин лишь кончиками пальцев проводит по коже его руки, а Юнги млеет, теряя себя и искать не собирается. — Пойдём, хочу узнать тебя поближе. Ты живёшь один? — получает слабый кивок в ответ — он сам удивляется, как быстро взял себя в руки. Поэтому скидывает кроссовки и нагло проходит в комнату, первую в коридоре. — Значит совершеннолетний, — вывод, сделаный в слух. — Мне двадцать семь, — робко озвучивает он, догоняя, и, присаживаясь на диван, хлопает ладонью рядом. — Ого, никогда бы не подумал, выглядишь как школьник, — ухмыляется и садится рядом, опираясь локтями на спинку для того, чтобы зафиксировать взгляд. — Пришёл меня сначала целовать, а потом оскорблять? Мило, мило. Что же, чай тебе предлагать тогда не буду, — произносит Чимин и обращает внимание на разбитые костяшки, задерживая взгляд на них чуть дольше. Юнги улавливает и отворачивается, и как же он благодарит его, когда тот молча встаёт берёт со стеллажа коробку, и так же молча притягивает руку к себе, чтобы обработать. — А сколько тебе лет? — Чимин не глуп, к социальным сигналам понятлив, настаивать на том, чтобы Юнги рассказывал ему что-то, что явно не желает, он не станет. Пока что не станет. — Тридцать, — получилось грубо, но лишь от того, что рану защипало, и он фыркнул. — Ого, старик. Никогда не думал, что мои первые отношения будут с почти пенсионером. Ещё и таким нежным, — он заливается смехом, искренним и звонким, как пение птиц по весне. И Юнги снова улыбается. — Так я твой первый альфа, — он ехидно улыбается и кладёт вторую руку на колено, медленно подтягивая к паху. Чимин моментально вспыхивает и тут же её отбрасывает. — Я примерный служитель Господу, так что до… — До свадьбы? До течки? До Гона? До чего? — уже откровенно издевается Юнги. — Что сказано в заветах по этому поводу? — Что любовь в истинности не грех и похотью является не может, ибо истинность всегда чиста, — как на зубок. — Я тебе больше скажу, Чимини, читал я ваши писания. Я не верю в Бога так, как веришь ты. Я далеко не примерный служитель, и если уж так рассуждать, я, можно сказать, твоя полная противоположность, но ты действительно думаешь, что Дьявол создал течку и гон? Дьявол создал то, от чего на этот свет появляются люди? Я думаю так: Господь дал нам удовольствие и взамен на него просил новую паству. Дьвол не так всесилен, чтобы создать физическое воплощение любви. Похоть — грех. Но это не похоть, если речь идёт о любви и её проявлении. Так что только за тобой стоит выбор: грешить или любить. Это не более, чем нравственный выбор. Такая же философия, как и все. Финал один, цели и пути разные. Это просто мои мысли. Хотя, если бы Господь действительно существовал, он бы нас не свёл, — Юнги позволяет себе отвернуться, изучая комнату, потому что голос его дрогнул. Днём эта комната, наверное, выглядит изумительно: она полна света, жёлтого, проходящего сквозь кружево, тюля и светлых бежевых полупрозрачных штор. Мягкий Персидский ковёр идеально вписывался в окружающую обстановку из велюровых кресел и древесного стеллажа, полного книг и фотографий. По центру стоял низкий столик, на котором была чашка остывшего кофе. А в углу покоился торшер. — У тебя уютно, — прервал неловкое молчание Юнги. — Хочешь остаться? — смело было со стороны Чимина. Он тоже почувствовал, как цепь между ними натянулась и затрещала. — Хочу. *** Лёжа на полу, вслушиваясь в мирное сопение Чимина, Юнги думал о том, что если в чёрный добавлять белый, тот станет светлее. Главное не переусердствовать и не забрать весь цвет, попутно не испачкав. *** — Почему ты веришь в Бога? В мире столько плохого, как можно сохранять веру? — Юнги сидит в ногах Чимина, пока тот перебирает его волосы. Он проснулся раньше, но не осмелился уйти — не хотел, поэтому решил, что сегодня проведёт день с ним. Ему это было необходимо. — Это ошибка многих: люди думают, что пути Господни неисповедимы, но заложены, и нужно по ним идти. Господь любит нас всех в равной мере и даёт нам всем один равнозначный дар — жизнь. А как ей распоряжаться, решаем мы сами. Нет никаких трудностей, чтобы проверить нас или что-то в таком роде. Я более чем уверен, что и Дьявол не лезет в наши жизни. Люди — вот кто искушает и исцеляет, только мы решаем за себя. Понимаешь? — голос его звучит спокойно, словно он каждый день думает об этом и каждый день об этом говорит. — Понимаю. Так значит, всё дело в концепции Рая и Ада, они тебя прельщают в вере? — осторожно прощупывает почву, чтобы не задеть чувства Чимина, его расстраивать не хочется. — Нет, я рос в верующей семье, у меня не было шанса вырасти другим. Я просто никогда не знал другого, а если и сомневался, то говорил об этом, и мне помогали. Это нормально сомневаться, говорили они, когда мир полон соблазнов и опровержений, но ты должен быть стойким, и я был. Я верил, взамен Бог вознаградил меня, подарив мне истинность. А почему не веришь ты? — Моя жизнь была другой: я рос на улицах, выживал, среди нищеты и голода, так что моя вера была в себя самого. И вопрос спорный, кого из нас наградили, а кого наказали, — тяжкий вздох от бремени, что давит на плечи. Ещё вчера он был уверен, что скажет правду, и Чимин хлопнет перед его носом дверью, и всё будет кончено. Но сейчас, сил в себе, чтобы сказать правду, не находится, страх его потери сильнее. — Я не буду осуждать, просто скажи то, что тебя гложет ещё со вчерашнего дня, я всё пойму, и мы вместе найдём решение. У тебя уже кто-то есть? — так ласково и без капли страха спрашивает он, продолжая касаться его волос. — Что? Нет у меня никого кроме тебя, — возмущается Юнги и тут же подскакивает, садясь на против него. Кажется, его вот-вот прорвёт на рыдания. Но он должен смотреть ему в глаза. — Я коллектор банды, — отрезает он и наблюдает за реакцией. Спокойное лицо, обрабатывает, сменяется удивлением, страхом, отвращением (больно, ему, определённо, больно), и всё застывает в том же размеренном спокойствии. — Коллектор значит… Хорошо. Ты тот самый человек, который выбивает долги буквально? — решается уточнить Чимин и прикусывает внутреннюю сторону щёк. — Да. — Окей, и долго ты ещё собираешься работать на этой «работе»? — Чимин, определённо, удивлён, винить его не в чем, никто не ожидает подобного. — Не знаю, я ничего больше не умею? — расстроен ли Юнги? Да. Не стоило вываливать эту информацию на Чимина, определённо, не стоило, но время в спять не повернуть. И хоть он и думал, что готов к тому, что его прогонят, в момент, когда Чимин встаёт и подходит к окну, очевидно размышляя, слёзы сами наполняют его глаза. Это больно, больно смотреть, как возможное счастье ускользает из рук. Молчание затягивается, кажется, на часы, будто не секундная стрелка отбивает шестьдесят ударов. — Хорошо, — Чимин оборачивается и улыбается, немного натянуто, но от того не менее искренне. — Хорошо, я понимаю наши жизни разные, не мне судить, я приму тебя любым и помогу пройти этот путь. Не оставлю тебя. Понимаешь? — он садится вновь рядом и обхватывает ладони Юнги, крепче сжимая. И это не жалость, не подачка — это любовь такая, какой она должна быть — безусловная. И Юнги накрывает, он падает лбом на плечо Чимина и плачет. Плачет за мать, которая умерла; плачет за своё детство, полное страданий, лишений и гонений; плачет за свою пропавшую юность; плачет за боль каждого, кому он её причинял; плачет за свою душу скверную; плачет так яростно, так щедро, что захлебывается в собственной боли, наконец позволяя отпустить. Пока нежные пальцы гладят его по спине. Чимин, определённо, ангел. Юнги, определённо, дьявол. Вместе они, определённо, всесильны. — Мы справимся. Юнги-я. Мы, определённо, справимся, — шепчет ему на ухо, и он верит. Верит как никогда и ни во что не верил.