Сияж

Амен

«Страдание и боль всегда обязательны для широкого сознания и глубокого сердца.Истинно великие люди, мне кажется, должны ощущать на свете великую грусть.»

Ф.М. Достоевский «Преступление и наказание»

Голубая крыша отбивает капли дождя, ритмично, почти в унисон с сердцем. Чимин не спит — ждёт. Стрелка часов давно перевалила за полночь, и секундная вот-вот должна была завершить очередной круг, позволив часовой упасть ещё ниже. Телефон Юнги выключен, и Чимин не может не переживать. Сегодня его последний день на должности коллектора, если таковой её можно назвать, потому что сотрудники банка не отнимают последнее и не выбивают долги кулаками. Чимин никогда не осуждал Юнги за это. Судьбы людей складываются по-разному, и многие не знают другой жизни, кроме как разбоя и вымогательства. У некоторых просто нет шанса вырасти другими. Юнги всегда говорил, что ему никогда не нравилось то, чем он занимался. В один из вечеров он делился с Чимином, что просто ненавидит себя за это — то, каким грязным он себя ощущает, не передать словами. Юнги крепко обнимал его в тот вечер и тихо плакал, не так, как плачут люди из-за горя, а так, как плачут люди по потерянной душе. Скорбь о самом себе — настоящее раскаяние. Чимину тоже было страшно, но не за себя: осознавать, что держишь в руках чьё-то сердце, которое уже разбито — это большая ноша. Справиться ли он с ней? Каково это будет склеивать все эти осколки заново? Но разве Бог не посылает нам трудности, не будучи уверенным, что раб его справиться. Пути господни хоть и неисповедимы, но всегда справедливы. Юнги не наказание и не трудность, Юнги — истинность, любовь и благодать. Хотя Чимин часто подвергал сомнениям всё, что между ними происходит: эта скоропостижность и внутренний трепет пугали его, иногда даже слишком. К Юнги тянуло. И каждый раз, когда Чимин пытался отдалиться, внутри что-то ломалось и надрывалось, кричало о неправильности происходящего и рвало душу. Было больно настолько, что ничего не оставалось, кроме как послушно следовать истинности и вынужденно, чувствуя себя лишённого выбора, делать шаги навстречу судьбе. «Истинность — не приговор», — так сказал Юнги, когда они только встретились. Но Чимин смиренно принял дар Божий в руки, трепетно и нежно относился к нему. И хоть у всего должна быть причина, а у их чувств её нет. Он вечерами в одиночестве часто взбирался на подоконник и позволял себе поразмышлять над тем что, мог бы он полюбить Юнги, не будь они истинными, на чём бы выросли их чувства, как бы Юнги добивался его. Нет, Юнги романтичен, нежен и заботлив, но… И это но, червем в яблоке, поселилось в душе Чимина и поедает её, не даёт свободно вздохнуть и всё сильней стягивает в тиски. Потому что чем больше Чимин думает об этом, тем больше убеждается в том, что, если бы не истинность, никакая, даже самая прочная, нить во Вселенной не смогла бы связать таких два разных мира вместе. И вроде он должен быть благодарен судьбе за то, что она помогла им, и Господь обратил внимание на таких мелких и ничего не значащих для мира людей, но слова благодарности так ни разу и не сорвались с губ Чимина во время молитвы. И даже сейчас, когда за окном стихает дождь, когда Чимин стоит на коленях и нервно перебирает пальцами, он молит о возвращении Юнги домой в здравии и покое. Молит о своём и Юнги счастье, но так, словно счастье их существует отдельно друг от друга. Ему иногда становится стыдно, потому что в глазах Юнги Чимин никогда не видел сомнений в чувствах. Раньше Юнги сомневался, да, потому что считал себя недостойным Чимина, но любовь его сияющая даже на коже была такой искренней и большой, что её могло хватить на двоих, и ещё осталось бы. Чимин же просто старается. Старается быть честным, разговаривать и, самое главное, любить, так, как умеет он. Он любит Юнги — это факт, это природа, и он приложит все усилия, чтобы любовь эта расцвела, подобно розе в январе, невероятно и красиво. Дверь тихонько скрипит, и слышатся шорохи, сердце громко стучит в висках, потому что Чимину страшно. Но гость начинает кашлять, и он срывается на бег, потому что понимает — Юнги здесь. Он вернулся, Господь услышал его молитвы. — Солнышко, — протягивает Юнги, завидев в коридоре Чимина, и «солнышко» это звучит скорее печально, чем радостно. Чимин внимательно осматривает Юнги: он выглядит уставшим, но сам цел и невредим, руки его без ссадин, только глаза поникшие, запах его едва уловим, словно сил даже на это нет. От него пахнет алкоголем, но сам он трезв. Юнги снимает пальто, аккуратно вешает его и всё это время старательно отводит глаза. Чимин ждёт, он не собирается давить на него или же ругаться. Они взрослые люди, связанные чем-то большим, чем просто обязательствами и в радости и в горе, и, слава Богу, оба умеют открываться, хоть сделать это порой и сложно. Когда падал Вавилон, он разделил людей, разделил их речь — это ли не испытание, через которое мы все должны пройти — научиться понимать друг друга, быть терпимее и, самое главное, для того чтобы быть понятым, самому нужно научиться слушать других. Юнги медленно стягивает ботинки и тяжело вздыхает. — Нам нужно поговорить, — голос его слегка срывается, а глаза всё так же смотрят в пол. — Свадьбу придёться отложить.       Юнги быстрым шагом проходит мимо и сразу же идёт в комнату, не включая свет, рыжего пламени свечи будет достаточно. Тени пляшут, и лицо Юнги приобретает жёсткие черты, а в блестящих глазах покоится вина.              Чимин недоумённо смотрит, он уверен, что всё это простое недопонимание с его стороны, что Юнги совсем не хочет с ним расставаться, а просто… Просто что? Внутри всё скручивается в тугой узел, не уж то всё из-за него. Может он чувствовал его сомнения, чувствовал себя одиноко, или его не отпустили с работы. В голове моментально, жужжа, пролетают мысли, да так, что его начинает подташнивать. Он мягкой поступью подходит ближе, садится напротив, когда Юнги откидывается на спинку и возвращается обратно, закрывая лицо руками. Ему действительно тяжело рассказывать события сегодняшнего дня Чимину, но и утаить он этого не может.              — Почему? — голос Чимина мягкий, на удивление спокойный, хотя может это ему так кажется, пальцы нервно дергают край кардигана. Он хочет протянуть руку, но ладони потеют, и он лишь вытирает их о ткань домашних брюк. Становится страшно. Страшно от того, что вот-вот всё может оборваться, что виной всему этому может быть, прямо или косвенно, он сам.              Юнги тяжело дышит и немного хрипит, словно он плачет. И когда капля срывается мимо кончиков пальцев, впитываясь в, итак, влажные джинсы, он поднимает голову и смотрит. Так виновато, что Чимин предполагает худшее из возможных — Юнги больше его не любит. И страх читается открытым текстом. Юнги кладёт на колено Чимина свои ладони, чуть сжимая.              — Цветочек, прости меня. Я… - он запинается, кусает губы, — я должен тебе рассказать. У нас нет больше денег на свадьбу, — Чимин сначала теряется, а потом шумно выдыхает с облегчением, и Юнги искренне не понимает почему. — Последнее дело, по традиции, всегда самое сложное и самое грязное. Я не стал исключением.              — Что произошло? — он взволнован. И искренне хочет разобраться, что так сильно расстроило Юнги, и куда делись все его деньги. Не из меркантильности, а из любопытства.              — Меня привезли в пригород, со мной был Джун и Марк, они не прошли последнее задание, и так и остались работать. Было страшно, я думал меня будут бить или что-то такое. Потому что эти двое казались мне сильными личностями, но всё оказалось намного проще, для меня по крайней мере. На окраине города есть ферма, очень бедная ферма, её владельцы разорены. Они пытались спасти её, влезли в долги, их документы попали к нам на стол. Долгое время их не трогали, а потом процент накапал больше, чем они смогут выплатить, даже если продать всё, что у них есть — один миллиард вон. Это очень большие деньги, — Юнги говорит, и в его голосе чувствуется некое давление, ноты оправдания. Ему так хочется, чтобы Чимин, мечтавший о пышной свадьбе, о выезде за границу в свадебное путешествие, простил его за то, что он лишил его мечты. Чимин же внимательно слушает, вникает и осмысляет каждое слово, пока сердце бешено стучит в груди.              — Я понимаю, — кивает Чимин, пользуясь моментом паузы, давая понять, что он слышит и слушает Юнги.              — Дом выглядел ужасно, ветхо, крыша была в латках, двор запущен. Пёс, сидевший на старой цепи, сильно исхудал и почти не лаял. Ребята остались в машине, сказали, что дело это для одного, и всё зависит от меня. Я чувствовал себя странно и встревоженно, подходя к двери. Уже почти смеркалось, но мне удалось разглядеть розового зайчика в пыли. Когда я постучался, дверь открыл омега, на вид не старше тридцати лет, я никого и никогда не видел таким уставшим: тяжёлые веки на лице, нет складок, потому что, кажется, он не улыбался в своей жизни никогда. Он тяжело вздохнул, обречённо и смиренно, когда увидел меня, и молча пропустил в дом, хрипло отправив маленького мальчика, бегающего босиком по коридору, к себе в комнату. И когда шаги ребёнка затихли, он холодно посмотрел на меня. В глазах его не было ни мольбы, ни ненависти, в нём словно не осталось ничего, такая раздирающая внутри пустота. Моё сердце сжалось от боли за него. Я давно такого не испытывал, большая часть наших клиентов — это игроманы, наркоманы, люди, которые могут, но не хотят платить. В этом случае всё было наоборот. Он хотел бы, да не мог. Он сказал, что подготовил сумму, стоя в рванной футболке, посреди старого скрипучего коридора, с голыми деревянными полами, освещаемыми кровавыми лучами закатного солнца. И я думал, лишь о том, чем он всё это заслужил? Как Господь мог оставить его и его детей вот так? Почему он спасает уродов, а таких, как он, оставляет в страданиях масштабов писаний.              — Потому что Господь не вершитель судеб, а их даритель. Свою судьбу мы строим сами. Господь тут не причём. Зло и несчастье не от дьявола, добро и любовь не от Господа, а от людей, — вторит Чимин и кладёт свою руку поверх холодных ладоней Юнги, стискивая её, делясь теплом, и как бы говоря: «я рядом, я поддержу тебя, чтобы ты дальше не рассказал».              — Мы прошли на кухню. Он достал из коробки от хлопьев небольшую пачку денег, в ней было слишком недостаточно, чтобы, покрыть даже часть просто процентов, которые набежали за неделю. Положил на стол. Я не спешил забирать, ждал чего-то, смотрел на неё и думал, что всё это выглядит абсурдно и сюрреалистично, смотрел на себя и понимал, что вот этим я занимался целых пять лет — отбирал последнее у тех, кто нуждался. Парень заговорил, когда я поднял на него глаза, мне хотелось запомнить то отвращение, что будет на его лице, когда я возьму эту пачку. Но на нём отразился лишь испуг: «Кан Хи было плохо на этой неделе, мы два дня провели в больнице, я упустил клиентов». Он быстро убрал пустые чашки со стола, освобождая его, и сказал: «Я могу получить отсрочку? Я всё компенсирую на следующей неделе, буду брать больше клиентов», — его речь была быстрой и сумбурной. Я наблюдал, когда он вдруг замер, но продолжал повторять: «Я могу получить отсрочку? Я могу сделать это?». Он приблизился ко мне вплотную и встал на колени. Я думал, он будет молить меня или что-то ещё, но он положил руки мне на бёдра и потянул их вверх. Я не сразу сообразил, что он делает, но, когда понял, быстро вскочил со стула. Я чувствовал, как меня тошнит, не от него — от самого себя. Я был себе отвратителен, я не понимал: почему, чёрт, почему он должен так страдать и от моих рук тоже, до чего он может опуститься? Он сказал: «Если хочешь может поиметь меня, только, умоляю, дай отсрочку». Я не знаю, как я взял себя в руки, и поднял этого парня с колен на пятки. «Я не буду тебя трахать» — это всё, что я смог выдавить из себя. В его глазах читалось облегчение и боль одновременно: «Но у меня сейчас нет денег заплатить». Он плакал, но слёзы были в его голосе, глаза оставались сухими, руки его задрожали, он был в неизвестности, и это пугало его. Я спросил, кто такой Кан Хи? Я не изучал его дело досконально, да и мне никто бы его и не дал — это же последнее испытание. Он начал кричать: «Ты не посмеешь, умоляю, только не его, только не моего малыша», — он схватил меня за грудь и принялся трясти. — «Делай со мной, что хочешь, но детей моих не трожь», — продолжал он трясти и молить меня. «Детей?» — я спросил, потому что думал, что ослышался, но оказалось, что бегающий босым мальчик не единственный ребёнок в доме. Я сказал ему, что не собираюсь никого иметь в этом доме, а просто хочу узнать, кто это. Он не сразу поверил мне, но мне удалось его убедить. Тогда он показал мне мальчика, лет одиннадцати, омега, с очень добрыми глазами и самой уютной улыбкой на этой планете, но, к сожалению, этот омега прикован к инвалидному креслу.              Чимин плакал, Юнги тоже. Он словно заново переживает этот момент, когда сердце падает вниз и тонет в крови, которой обливается.              — Я решил не думать в этот момент, я понимал в чём суть испытания, — Чимин тоже понял. — Я сказал, что вернусь через полчаса и вышел из дома, свежий воздух пошёл мне на пользу. Я очень хотел позвонить тебе, но там не ловила связь. Я знаю, нельзя было принимать таких решений без тебя, но я ничего не мог поделать, и я боялся, что могу передумать.              — Передумал? Жалеешь о совершённом? — Чимин кладёт голову на плечо Юнги и смотрит на мерцающий свет на стене, прикрывая глаза. В нём сейчас всё раскладывается по полочкам. Он чувствует что-то большее, чем просто истинность, он понимает, что Юнги не обязательство, что Юнги — это любовь, расцветающая вне времени и пространства, окутанная шлейфом искренности и послевкусием — настоящий сияж, за которым хочется следовать, чтобы погрузиться в ароматы, смешать их и носить в сердце хрустальным флаконом.              — Ни капли. Я закрыл их долг. Перевёл деньги в больницу на оплату лечения. И пообещал, что в следующем месяце мы с тобой приедем и поможем с ремонтом.              — Мы? — Чимин поднимает взгляд, и в нём трепещет пламя, от чего-то это «мы» непомерно радует его.              — Да, ты и я. Позовём ещё немного ребят, потрудимся на благо. Если ты ещё не против, если мы всё ещё существуем? — Чимин улыбается краешком губ, и в голове его рождается спонтанная мысль, но Юнги прошёл своё испытание. Очередь за Чимином.              — Переоденься, я пока прогрею машину, — Чимин встаёт и ищет свой любимый джемпер на кресле, среди груды других вещей. Часы показывают четыре утра. Юнги не смело встаёт.              — Что ты задумал?              — Мы распишемся, прямо сейчас, — он разворачивается к Юнги, натягивая свитер поверх розовой футболки. — Чего стоишь или в мокром поедешь? — Юнги разворачивается, как заколдованный, и, словно ведомый силами, идёт в спальню, не веря в происходящее.

***

Чимин сосредоточенно глядит на дорогу, его сонный взгляд и румянец окрашиваются золотыми лучами восходящего солнца. Юнги молчит, он очень устал, а здесь, на пассажирском сидении, так и тянет в сон. По радио бормочут новости, но никто не вслушивается, все погружены в свои мысли. Виднеется заправка, и Чимин, словно без слов понимая, заезжает на неё. — Американо? — спрашивает Юнги, когда дверь хлопает, трасса достаточно оживлённая, и он немного повышает голос. Чимин кивает, вставляя пистолет в бак. Кассир, не самый приветливый, хмурым взглядом от бессонной ночи смотрит на Юнги, чувствуя родственную душу в этом деле. — Кофе покрепче? — спрашивает омега, на чьём бейджике написано «Привет, я Ким Тэ». — Угу, — Юнги открывает бумажник, натыкается глазами на фото Чимина, и улыбка срывается с его губ. Он поднимает глаза на кассира, кофемашина приятно гудит, заполняя помещение бодрящим ароматом. — Ким Тэ, мой парень, кажется, сейчас совершит ошибку, но я хочу, чтобы он совершил её, я плохой человек? — Ким Тэ смотрит на него, потом его веки опускаются, создавая еле заметный прищур. Он накручивает на палец свои светлые локоны волос, и делает вид, что думает, но всё это театрально напускное. Хмыкает и обеими руками опирается на столешницу, наклоняясь, чтобы что-то сказать. — Вы Бог? — шепчет он. Юнги теряется, уставившись на Ким Тэ, словно на сумасшедшего. — Хм, вижу, что нет. Тогда у меня к вам только один вопрос: «С чего вы взяли, что он совершает ошибку?» Да и что за понятие такое — ошибка? Неправильных решений не существует, потому что вся эта череда может привести вас туда, где вам нужно оказаться. Так что, — он возвращается обратно в прямое положение, опять нахмуривает глаза и смотрит прямо в душу, да так пристально, что Юнги, как под гипнозом, стоит и не шевелится, пока не чувствует, как чей-то палец не упирается ему в лоб. — Так что хватит решать и думать, сегодня просто будь счастлив, — кофемашина затихает. Чимин упирается бедром на капот, солнце уже встало и теперь согревает, позволяя росе выпадать стеклянным каплями на зелёные перья травы. Юнги делает глоток, встаёт рядом, касаясь его плеча, рассматривая клубы облаков. Ему необъяснимо легко. — Я спрошу тебя, но отговаривать не буду. Ты уверен? — Я никогда и ни в чём не был так уверен, как в том, что ты всё, что мне нужно в этой жизни.