we lost the summer.

      Это был маленький городок без названия, без определения на карте. Нет, вообще-то его можно было отыскать, но только если хорошо постараться и точно знать, что ищешь. Городок — укрытый шумными вишнями, особенным светом солнца и непередаваемым ароматом чего-то среднего и неопределённого между детством и юностью. Пахло влажной травой, придавленной и размятой подошвой кед, тёплым рисом из забегаловки неподалёку — рис там готовили самый вкусный во всей округе, практически как дома. Пахло ранним пятничным вечером, отработанной самостоятельной по истории и его невероятной улыбкой.       Серьёзно. Бомгю не был уверен, что всё это имело свой собственный запах. Но ведь дышалось легко, легче, чем обычно. Наверное потому, что через пять дней обещало наступить лето. Именно обещало тёплыми-тёплыми дождями, глянцевой сочной зеленью и малиновыми закатами. Бомгю ему верил, этому предстоящему, обязательно счастливому лету. А потому считал возможным — нужным и важным, вдохнуть полной грудью каждый аромат этого вечера. — Ты снова подвисаешь, — вдруг сонно промурчал Ёнджун, удобнее устраивая голову на коленях Бомгю.       Удобнее — потому что успел набегаться с друзьями по школьному футбольному полю и наколотить несколько голов. Устал. А пустые трибуны, точнее, колени Бомгю, были хорошим местом для того, чтобы отдохнуть. Колени Бомгю сдвинул ближе и сильнее подобрал под себя ноги, чтобы пониже, чтобы не заболела шея у этого футболиста. — Подвисаю, — согласился Бомгю спустя время, когда Ёнджун наконец устроился. — Потому что небо красивое, разводами. И облака такие… Одно на Харуто твоего похоже. — Толстое? — Пушистое. — Он толстый, а не пушистый. — Он бы обиделся, если бы услышал тебя, — грустно отметил Бомгю и всё-таки отвлёкся от разглядывания небесного свода. — А ты как заметил, что я подвис? Вроде спал. — А я и сплю, — нагло соврал Ёнджун.       Но соврал, наверное, наполовину. Один глаз так и был прикрыт, а второй любопытно-насмешливо разглядывал нависающего Бомгю.       Зато сам Бомгю во все глаза рассматривал Ёнджуна так, как любил делать это всегда. Каких-то пять лет, но это было для Бомгю тем самым полновесным «всегда». Рассматривал долго и жадно.       Если честно, рассматривать небо было неблагодарным занятием, когда на коленях у Бомгю притаился космос. Свой, близкий. Он разливался бензиновыми разводами по длинным прядям, убранным сзади в пучок. Розовая, голубая, фиолетовая, снова розовая, выгоревшая. Это, значит, туманность. Только что звёзды не рассыпались, хотя они наверняка просились на пряди Ёнджуна.       Бомгю часто задавался вопросом — и как только Ёнджуна не выгнали из школы за это и ещё множество других вольностей. Правда быстро находил ответ. Отца Ёнджуна уважали все в их маленьком городе, да и сам Ёнджун без особого труда добывал для школы награды на спортивных соревнованиях, а на футбольных турнирах оставлял с носом абсолютно все школы. Поэтому да, не могли они выгнать космос из школы. Не имели на этого никакого права. — Ну вот и спи.       Бомгю хотелось поправить космическую чёлку, разгладить пальцем небольшую складочку между бровей — аккуратно и любовно, ощутить кожей мягкость кожи на щеках. Хотелось — и в этом Бомгю уже давно перестал обманывать сам себя, освоить этот космос. Но у него на это тоже не было абсолютно никакого права.       А у Ёнджуна помимо космоса в волосах, за спиной были расписные крылья. Это Бомгю себе так обрисовал короткие хаори, которые обожал носить Ёнджун — поверх водолазок, футболок или безразмерных маек. Они были на все случаи жизни, на любое настроение, самых разных цветов. Но больше всего Ёнджун любил чёрное с принтом бабочек на спине и цветущей вишни, что очень шло к космическим прядям. Полы хаори развевались и трепетали, словно крылья, всякий раз, когда Ёнджун выбегал на поле. Его друзья играли по стандарту в футбольной форме или спортивках, а этот вот — с трепыхающимися за спиной узорными крыльями. Летал. Возможно, именно это помогало Ёнджуну забивать голы с такой частотой. Хотя нет, он просто был способным парнем. Способным к каждому делу, за которое брался. Всё ему давалось с видимой лёгкостью, пожалуй, только кроме истории.       Ёнджун был способен остановить любую ссору одной улыбкой — той, которая невероятная, и парой слов; был способен расположить к себе человека за пару минут, а за пять — сделать его своим другом. Что касается Бомгю, то его Ёнджун расположил к себе за один миг, один взгляд и один росчерк скейта по асфальту. То есть в сумме — за три секунды, абсолютный рекорд. Как по скорости, так и по продолжительности, потому что вот уже в течении пяти лет Бомгю был расположен всей сущностью только по направлению к Ёнджуну. Своему летящему космосу. Невероятному и, как положено космосу, недосягаемому.       Куда ему тягаться со своими каштановыми овечьими кудряшками и школьной формой. Бомгю даже не принадлежал к тому большому кругу шумных, ярких и разношёрстных друзей Ёнджуна. И не понятно было, кем вообще он ему приходился. Ёнджун любил находить отдых на угловатых коленях Бомгю, пытался поставить его на скейт — безуспешно правда, и слушал пересказы параграфов по истории — потому что так понятнее и даже интереснее, а ещё только так Ёнджун мог написать самостоятельные. Но, казалось — космос так и оставался космосом.       Бомгю как раз совсем не по-дружески рассматривал чужие губы и размышлял о том, какая на вкус космическая пыль на них, когда Ёнджун, не открывая глаз, тихо проговорил: — Знаешь, я сказать тебе хотел. Через неделю мы с родителями переезжаем в Сеул.       Большой город с названием на заглавную букву, выделенный крупным на карте страны. — Даже конца учебного года дожидаться не станете? — уточнил Бомгю зачем-то, стараясь сделать вид, будто не его голос пропитан дрожью. — Отцу предложили место шеф-повара в одной крупной сети ресторанов. Медлить нельзя. Этот вопрос даже и обсуждению не подлежал. Кто же будет упускать такую возможность? — И правда. Это здорово.       Бомгю знал на самом деле. Ёнджун ещё несколько месяцев назад обмолвился о том, что кандидатуру его отца рассматривают на высокую должность в столице. Да и сегодня он не просто так утащил его на стадион, сказал наблюдать за игрой и дождался полного одиночества. И это правильно, закономерно, семья Ёнджуна заслуживала этого громкого города, как и сам Ёнджун. Ему там самое место. — А ты? — помолчав, спросил Бомгю. — А я буду продолжать семейное дело. — Тебе хочется этого?       Ёнджун открыл глаза, их шоколадная топкость, минуя Бомгю, задумчиво вперилась в небо. — Я не знаю, чего мне будет хотеться в будущем. Пока мне хочется только гонять на скейте, стаптывать кеды и дожидаться лета. У меня были на него планы. Но планы поменялись. Поэтому — плыву по течению, — и Ёнджун изобразил руками две волны, убегающие к небу. — Всё равно это здорово. Тебе нужен большой город. Этот пообтрепался. Как старая пара кроссовок. — Ты так считаешь? — переспросил Ёнджун, теперь посылая взгляд Бомгю.       Пытливо. Богмю теперь будет сложно соврать. Правда слишком эгоистична. Бомгю хотелось оставить Ёнджуна здесь, затолкать в город без имени, в дом рядом с ресторанчиком в самом конце улицы; спрятать в своих объятиях и никогда никуда не отпускать. Но космос обязательно потускнеет, если его поместить в стеклянную банку, если пометить слишком узкие границы. — Да, я так считаю, — и всё же врал Бомгю тоже наполовину. — В большом городе больше возможностей. Даже если ты не захочешь продолжить семейное дело, сможешь найти для себя другой путь, по которому можно идти без сожалений. — Вдохновляюще, — выдохнул Ёнджун, вновь закрывая глаза, хотя вдохновлённым он не выглядел, только лишь — готовым к неизбежности, и почему-то немного разочарованным. — И что, совсем скучать не будешь?       Будет. Выть по ночам в подушку и лезть на стену от тоски, приходить на трибуны или сидеть перед полной тарелкой тёплого риса, закрывать глаза и представлять космос цвета розовых прядей. И пусть это всего лишь другой город, не другая страна или планета. Бомгю знал наперёд всё расписание своей жизни, знал, что точно также будет пересказывать параграфы по истории в этой самой школе, только уже в другой роли; накопит на дом, купит себе недорогой автомобиль, а спустя время — виниловый проигрыватель. Потому что даже в маленьком городе у людей должны сбываться мечты. И в этом маленьком городе Бомгю будет жить. Покинуть его не было возможности, необходимости, да и самое главное — желания. Потому для Бомгю этот городок был по размеру.       А Ёнджун будет где-то там, где и положено быть космосу. — Скучать буду. Но ты как-нибудь приедешь в гости.       Постарался произнести это ровно, с улыбкой в голосе — ведь всё в порядке, он ведь не часть своей души сейчас теряет. Нет, что вы. Не часть.       Бомгю мог себя поздравить — с дрожью удалось совладать, соврать получилось убедительно, ровно как и заклеить сердце пластырем с дурацким рисунком, такие любил лепить Ёнджун на свои разбитые колени. — Приеду.

***

      Ёнджун не приехал ни через год, ни через два, ни через три. Потому что его «приеду» тоже было ложью, оба это знали ещё тогда, под рдеющим, без пяти минут летним закатом. Бомгю не питал особых надежд. Он много раз представлял себя рядом с Ёнджуном в качестве пары, партнёра, бойфренда; но с каждым разом убеждался всё сильнее — этому космосу нужен был кто-то чуть более яркий и живой.       А потому за первый год Бомгю научился тосковать тише, на трибуны приходить реже. Да и времени на это оставалось всё меньше и меньше. Бомгю с удовольствием получал образование; определился с кругом общения и нашёл друзей, что ни в какую не получалось сделать в школьные годы, стал подрабатывать репетиторством и активно копил на исполнение своих главных желаний. Залечив свои раны до состояния — не кровоточат, не гноятся, Бомгю попытался влюбиться. Поначалу получалось неплохо.       Тэхён очаровал Бомгю, и его очарованию трудно было противостоять. Кан Тэхёну предстояло стать учителем математики в той же школе, что и Бомгю. Тэхён цитировал выдающихся математиков, но был при этом безнадёжным романтиком; играл за футбольную сборную университета и имел чудесный голос, которым петь только баллады; любил карамельный макиато и целовать руку Бомгю при встрече. В такие моменты Бомгю ощущал нечто ноющее и нежное. С такой нежно-ноющей окраской прошло полгода, а потом Тэхён усадил Бомгю за столик в кофейне и сказал, что не хочет быть заменой. Без претензий, но твёрдо, с чётким осознанием своей ценности и ценности своих чувств. Бомгю тогда проплакал около получаса. Ведь Тэхён со стороны умудрился заметить — ныло, потому что да, не кровоточит, да, не гноится, но нарывает нещадно. — Да, вот так, хорошо, — тихо успокаивал Тэхён, вовремя подставляя то стакан с водой, то салфетницу, то плечо. — Лучше поплачь сейчас. И давай это будут твои последние горькие слёзы? Я не могу тебе позволить делать замещение одного человека другим. Это неправильно. Горько будет нам обоим. Но и бросать я тебя не собираюсь. Ни за что, слышишь? Ты мне слишком дорог. Вместо неискренних чувств я могу предложить тебе искреннюю дружбу.       Так Бомгю нашёл в маленьком городе очень большую дружбу.       Бомгю отучился и вместе с Тэхёном стал преподавать в родной школе. Их и правда встретили как родных, как сыновей, вернувшихся после долгого странствия домой. Поэтому молодым учителям даже не пришлось обживать свои кабинеты, они сразу стали тоже — родными. В отсеке рабочего стола Бомгю обосновалась чашка с постоянным кофейным ободком; на спинке его кресла с началом осени практически постоянно висел кардиган на случай внезапных холодов; шкафы быстро наполнились картами всех возможных периодов и эпох. Бомгю получал удовольствие от потоков закатного солнца, врывающегося в окна класса, от мерного или громкого говора школы, от того, как лёгким интересом постепенно загорались глаза даже тех самых, что с последних парт. Бомгю принимал каждую поднятую руку, выслушивал каждое несогласное: — А я читал, что было по-другому.       И всё это для того, чтобы ученики вместе с учителем Чхве пропускали мимо ушей заливающийся звонок, означающий конец урока. Бомгю получал удовольствие и тогда, когда засиживался до поздней ночи, подбирая интересный материал для предстоящих уроков. Поначалу он делал это, согнувшись в три погибели в своей комнате, из которой явно вырос.       А потом — удобно устроившись на собственной кухне вместе со спасительной чашкой бергамотового чая.       Тэхён первым, вместо кота, влетел в недавно купленный дом Бомгю — пока не обставленный, маленький, но светлый и, что самое главное, свой. То есть три комнатки и кухня, которые целиком и полностью принадлежали Бомгю. Тэхёну в этом доме нравилось практически всё, кроме расположения.       Бомгю не стал противиться внутреннему порыву и отдал предпочтение улице, на которой большая часть домов сохранила традиционный исторический облик. Словно пережиток прошлого. Бомгю нравилось это, нравилось думать, что в каждом маленьком городке есть такая улица, немного живущая прошедшими днями, но ставшая укрытием для людей настоящих, из этого времени. Дотошно осмотрев каждый угол дома, в котором предстояло пережить сотни ночёвок в будущем, Тэхён выглянул из окна кухни, чтобы оценить открывшийся вид. Если хорошенько перегнуться через подоконник, можно было увидеть в конце улицы две постройки — жилой дом и ресторанчик. Оба закрыты, под замком, но на продажу не выставлены. Будто в ожидании чего-то, замеревшие. Тэхён нахмурился. Это вот ему и не нравилось. Это был ресторанчик семьи Чхве, дом, в котором раньше жил Ёнджун. И да, Тэхён знал не только то, что им Бомгю пытался заткнуть в душе огромную дыру неозвученного. Тэхён точно знал, кому он пытался найти замену. Трудно не знать этого в маленьком городке. — Ты тоже как один из этих домов, — нежно-тихо проговорил Тэхён, оглядываясь на Бомгю, распаковывающего коробку с посудой. — Немного живёшь прошедшими днями. — Тэхён! — послышалось вдруг возмущённое, Бомгю, тяжело отдуваясь, разогнул спину. — Помоги же мне скорее! Тут целая куча… — Ты имеешь ввиду ту кучу милых мисок для супа, которые скупаешь по всем магазинам? На добровольной основе, между прочим, никто тебя не заставляет.       Бомгю возмущался. Потому что да, он повально скупает эти миски — глиняные и керамические, с рисунком и орнаментом, с необычными украшениями и узорным дном. Они занимали большую часть кухонных полок. Но ведь и Тэхён, обедая или ужиная у друга дома, каждый раз с удовольствием выбирал миску под настроение. Поэтому: — Не бухти, а иди сюда и помогай.       А ещё Бомгю улыбался. Учился улыбаться самому себе искренне и не лепил больше на раны пластыри — с рисунком или телесные, неважно. Ранам нужно больше воздуха для того, чтобы они скорее затянулись. Окончательно. А потому Тэхён мог принимать эту улицу, пока Бомгю улыбался.       Что Тэхён совсем не мог принять, так это «ужас», на котором вскоре стал разъезжать Бомгю. Если без драмы — серый «киа», без определённого года производства, глухо рычащий, который, видимо, нанёс личное оскорбление Тэхёну. Так он недолюбливал средство передвижения своего друга. — Он будет ломаться на каждом повороте, — пророчил Тэхён.       И нет, машина не ломалась на каждом повороте, зато мог заглохнуть мотор в не очень подходящем месте и в не очень подходящий момент. А потому телефон местного автосервиса постоянно был в недавно набранных, где-то рядом с контактами Тэхёна и родителей. Но Бомгю постепенно, шаг за шагом исполнял свои мечты. И каждый этот шаг ощущался так, будто Бомгю аккуратно ступает босыми ногами по влажной от утренней росы траве — до дрожи, но приятно. Бомгю думал, что, наверное, постепенно обретает своё уютное счастье, даже если его авто глохнет в самый неподходящий момент. Или самый подходящий.

***

— Ты же сказал, что всё исправил. Обещал, что мы будем летать с ним от одного конца города до другого. — Обещал. Но у твоей картонной коробки с мотором, видимо, свои планы на всю чёртову жизнь. Потому что я уже просто не знаю, что ей нужно. — Приезжай спасать нас. И не называй мой автомобиль картонной коробкой с мотором. — Сядь в свой автомобиль, — прозвучало крайне издевательски и оскорбительно из динамика. — Я приеду через полчаса. — Как будто я рискну нос высунуть из машины, — пробурчал Бомгю, отключив телефон и отбросив его на пассажирское сиденье.       С витых крупных прядей на щеки и плечи срывались крупные капли — Бомгю успел промокнуть до нитки, когда выскочил из своего укрытия на минуту, проверить, нет ли внешних повреждений, не спустило ли колесо, и вообще определить причину их внезапной остановки. Но нет, причина оказалась стандартной, снова барахлили внутренности серенького «киа». — Подводишь, старик, — уже более миролюбиво подвёл черту Бомгю, оглаживая руль.       Застряли они словно в эпицентре ненастья, которое вот уже третий день оккупировало городок. Серое низкое небо обрушивалось на головы людей нескончаемым холодным потоком, приминало весеннюю нежную зелень, бурлило в водосточных трубах. Этот дождь не давал вспомнить о том, что через какие-то две недели наступит лето. Да и наступит ли? Казалось, наоборот мир катился в зиму.       Стряхнув с волнистой чёлки вновь накатившие округлые бусинки-капли, Бомгю расслабленно выдохнул и упёрся лбом в прохладное стекло. Да, он ни в каком из вариантов не попадёт домой, чтобы без опасности спойлеров сразу посмотреть новую серию дорамы, не успеет. Но хотя бы спешить больше было некуда; суббота давала фору и позволяла остановиться, посидеть в сломанной машине, отрезанной от остального мира шумящей пеленой дождя.       Да и место для поломки было не самое обычное, Бомгю ещё никогда не застревал рядом с железнодорожным вокзалом. Когда машина только-только остановилась, недовольно побурчав и замолкнув, на железнодорожной станции толпилось множество сбитых с толку, растерянных пассажиров. Они сошли с поезда, следовавшего, кажется, из Сеула, и совсем не ожидали такой нерадушной встречи. Кто встречал радостно, так это канареечные такси, сверкающие фарами. Они терпеливо поджидали у вокзала и одного за другим увозили только что прибывших по разным местам назначения, кого-то забирали родственники или друзья. И вдруг Бомгю, наблюдая, как пустеет станция и привокзальная площадь, порадовался тому, что сам никого не встречает. Довольно печальная картина — встречающий, который не может толком увезти.       Вокзал быстро опустел, обезлюдел, создавалось полное ощущение, будто — совсем, абсолютно, ни единого человека. Как же хорошо всё-таки, что Бомгю никого не…       Нет. Ощущение, что вокзал абсолютно опустел было ошибочным. И дело было не только в логичном присутствии служащих. Бомгю прищурился и сквозь пелену дождя смог разглядеть неясную фигуру человека, стоящего около выхода — под холодный ливень выйти он не решался, но и внутрь не заходил. Больше ни одного такси не было видно на привокзальной площади, поэтому человек просто стоял в нерешительности. Парень. Он крепко сжимал в одной руке спортивную сумку, а другой — пытался объять необъятные бока картонной коробки, за понурые плечи хватался тяжёлый рюкзак. Бомгю чувствовал, что он тяжёлый.       Парень даже не оглядывался по сторонам в поисках хоть какого-нибудь средства передвижения, не набирал номера друзей или кого-то из семьи, чтобы поторопились, чтобы приехали и забрали. Он стоял и смотрел в одну точку. Блёклый, уже кое-где намокший серый плащ, массивные серые кроссовки — тоже совершенно точно не по погоде, серые джинсы клёш, собирающиеся внизу складками — лучшие мишени для полноводных луж, чёрная водолазка под горло. Немного удушающе, грустно, тон в тон с дождём. Парень практически сливался бы с серостью туч и вокзала, если бы не… Бомгю в миг отпрянул от оконного стекла. Если бы не розовый космос в прядях, схваченных сзади тонкой резинкой.       Прежде чем абсолютно любая мысль успела вспыхнуть в мозгу, Бомгю распахнул дверь и выскочил под проливной дождь. Чуть подсохшие каштановые кудри тут же снова намокли и облепили лоб, ботинки захлюпали на третьем шагу, кремовое пальто потянуло плечи вниз. Но Бомгю очень спешил, уничтожал метры, изо всех сил надеясь, что заколотившееся вдруг сердце не сгорит заживо за рёбрами.       Чем меньше становилось расстояние между вокзалом и Бомгю, тем более растерянным выглядел Ёнджун, тем более неверящим становился его взгляд. А, когда Бомгю влетел вместе с дождевой пылью под относительную защиту крыши, Ёнджун отшатнулся в сторону. — Давай сюда, — без мало-мальского приветствия, без объяснений и другого сопровождения случайной встречи после долгой разлуки Бомгю выхватил из дрогнувших рук тяжёлую коробку. Бомгю попросту не давал себе времени и возможности развалиться на части прямо здесь, под дождём и внимательным карим взглядом. — Бегом в мою машину. — Ты откуда вообще здесь? — Ёнджун, кажется, немного пришёл в себя и скользил, метался взглядом по взволнованному, намокшему лицу Бомгю.— Да скорее же, — Бомгю пришлось взять в руки всё, в том числе и рукав стопорившегося Ёнджуна.       Шаг, ещё шаг. Быстрее и ещё быстрее. Теперь Ёнджун старался поспеть за Бомгю, вписаться в его бег, прийти в себя.       Коробку в багажник, сумку и удивительно лёгкий рюкзак на заднее сиденье, Ёнджуна — на пассажирское. Бомгю безотчётно придержал голову Ёнджуна, когда тот забирался внутрь, захлопнул за ним дверь и только тогда остановился, игнорируя потоки дождя и пуская, наконец, в свою голову осознание. Чхве Ёнджун вернулся через шесть лет в их маленький город.       Он держал в руках телефон Бомгю, который тот минутами ранее бросил на пассажирское, оглядывал салон и… Он правда был здесь. Правда существовал в пределах досягаемости чувств. Которые, Бомгю осознал это, белея скулами, при одном взгляде на Ёнджуна вновь ожили. Потому что да, залечил, да, отодрал все пластыри, но не убил внутри то, что даровало Ёнджуну имя космоса и окрестило полы его хаори крыльями шесть лет назад.       И что делать? Что с ними, этими чувствами, делать? Что вообще нужно будет говорить, когда Бомгю сядет в машину? Раскладывая ситуацию на вопросы без ответов, Бомгю продолжал стоять под ливнем, промокший донельзя, когда опустилось оконное стекло. — Что же сам стоишь под дождём? — тревожно.       Слишком в нём было много тревоги для того, кто вернулся домой, подумал Бомгю, всё-таки забираясь в салон. Перед глубоким погружением всё равно не надышишься. — Задумался просто, — оправдался Бомгю, уже не смахивая влагу с волос — бессмысленное занятие, и замолк.       Машину до отказа заполнила тишина. Даже стук дождя по крыше доносился будто из другого мира. Ёнджун смотрел куда-то за лобовое стекло. Бомгю искоса смотрел на Ёнджуна. Не мог удержаться и быстро понял, почему весь образ Ёнджуна казался ему тревожным. Мало того, что всё, от плаща до обуви, на нём было чёрно-серым, так ещё и волосы, те самые, что розовый космос, выглядели иначе. В чёлке новый порядок прядей — голубая, фиолетовая, тусклая, розовая, фиолетовая, тусклая, тусклая. Тусклая. Тусклый свет космоса, укрытого туманностями. Ёнджун и смотрел тускло, дышал, кажется, вяло.       А Бомгю практически задохнулся от того, как сильно и внезапно защемило в груди.       Из всего, что предоставила ему судьба или случайность, Бомгю понял только одно — с Ёнджуном явно что-то случилось, что-то очень плохое. Что-то, что быстро сдуло всю звёздную пыль с его щёк. Потому что он не должен был вернуться, не должен был оказаться тусклой копией себя, светить серым космосом в машине Бомгю. Не должен был смотреть на Бомгю таким взглядом.       Но он смотрел. — Что-то случилось? — Да… Нет. Я просто задумался, — спохватился Бомгю, цепляясь руками за руль. — Опять задумался? — Ёнджун попытался улыбнуться.       И у него не получилось.       Бомгю судорожно выдохнул. Возможно он устал, устал с дороги. Да, так и есть, это самое естественное и логичное объяснение. — Что-то вроде того. Задумался о том, что тебе очень не повезло с водителем. Мотор опять барахлит, а мой знакомый мастер должен подъехать только минут через десять. Извини. — Ничего. Зато я не мокну под дождём.       Ещё одна попытка. Чуть удачнее, но улыбка всё также не коснулась карих глаз. Разговор. Им нужен разговор и ни в коем случае не тишина. Бомгю думал об этом, когда Ёнджун вдруг помог, сам пошёл навстречу. — Как… Как ты? — Гораздо лучше, чем в своё время казалось выпускнику старшей школы.       Потому что тогда казалось, Бомгю дышать разучится сразу после того, как машина, увозящая Ёнджуна в большой город, скроется за первым же поворотом. А на поверхности его жизни в последний раз сверкнёт розовый отблеск. Не разучился. Бомгю ободряюще улыбнулся попыткам Ёнджуна. — Есть свой дом, вот какое-никакое средство передвижения. Работаю в нашей школе учителем… — Истории? — Точно. — Я почему-то так и думал, — прозвучало неожиданно тепло.       Бомгю пожал плечами. — Я довольно предсказуем. — Нет, вовсе нет. Просто у тебя всегда это получалось хорошо. Делиться своими знаниями, делать даже банальные исторические сведения интересными. Я и сейчас помню всё из твоих пересказов. — Да брось, — Бомгю с облегчением понимал — слово за слово, фраза за фразой выстраивалась первая за шесть лет беседа, шитая слабыми нитками, но складная и согревающая. — Не скромничай, — об этом, кажется, думал и Ёнджун, он немного расслабился и откинулся на спинку. — Расскажи ещё что-нибудь. — Из школьной программы по истории? — Нет. Как ты сейчас живёшь. — Ну, рассказывать практически нечего. Недавно доделал ремонт в одной из комнат дома. Может быть, глупо, но целую комнату я переделывал для того, чтобы туда хорошо вписался виниловый проигрыватель и книжные полки. — У тебя есть виниловый проигрыватель?— Пока нет, но я обязательно куплю в скором времени. Поставлю в ту комнату, наконец достану из шкафа пластинку Хидэкадзу Сакамото и буду слушать, сидя в мягком кресле. И смотреть на внутренний сад, залитый солнечным светом.       Бомгю взглянул в окно. — Или залитый проливным дождём. — Ты же любишь дождь — Ёнджун возникал в разговоре такими фразами, кажется, совершенно простыми и ничего не значащими. Но именно они падающими кометами мягко опаляли душу. — Ты и такие мелочи обо мне помнишь? — задумчиво протянул Бомгю. — Да ладно тебе. Это не мелочи. Я помню, как ты прилипал к окну в непогоду, а потом шлёпал по лужам.       Помню. Помню. Помню. Это слово красной нитью вилось в разговоре. Ёнджун так много помнил из того далёкого времени, так много помнил всё, что связано с ним, что Бомгю смутился. На полном серьёзе ощутил, как пожар охватывал кончики ушей. Слишком приятно. — Что я всё о себе. Ты приехал погостить?       Бомгю решил, что наткнулся на глухую стену. Ёнджун вдруг вновь напрягся и пустил в свои глаза тревогу. Снова выглядел потерянным. Казалось, он так и не ответит. Однако: — Нет… Я вроде как насовсем. Не сложилась моя жизнь в большом городе. Помню, ты сказал тогда…       Снова — помню. А тогда — это в тот алый день на трибунах, когда Ёнджун пах несбывшимся летом и всё ещё был космосом, а Бомгю был так трусливо влюблён. — Ты сказал, что наш городок для меня пообтрепался, а большой город будет по размеру. Ты ошибся, возможно, просто был слишком хорошего мнения обо мне. Или это я спасовал. Словом, я только проигрывал этому городу, постоянно что-то теряя.       Ёнджун говорил с Бомгю, но в то же время и только с самим собой. Будто выговаривался впервые за прошедшие шесть лет. Бомгю не хотел в это верить, просто слушал, не отрывая взгляда от профиля Ёнджуна. Мысленно обнимал эти мокрые плечи под серым плащом и гладил тусклый космос в волосах. — Посредственность в университете, ошибся с друзьями, толком и место своё не нашёл. Не оправдал надежд… отца. После учёбы работал в ресторане вместе с ним, но всего лишь официантом.       Ёнджун говорил без горечи, и в принципе без ярко выраженных чувств, как если бы ни одно из воспоминаний не трогало его по-настоящему. Но Бомгю ощущал, что каждый названный пункт в своё время гасил то, что ещё горело. — Если ты не нашёл своего места там, не значит, что ты нигде его не найдёшь. — Поэтому я и вернулся домой. В исходную точку. Я принял мысль о том, что на самом деле всегда скучал по… этому месту. — Но ты выглядел напуганным, когда я увидел тебя. — Возвращаться всегда страшно. — Кстати. А твои родители остались в Сеуле? — Родители погибли. Кажется, весеннее небо разорвало на части раскатом грома. Или он прозвучал в тесном салоне сломанной машины? Ёнджун ответил ровно, отклонился назад и упёрся в стекло затылком так, словно оно оставалось единственной опорой. Бомгю подался впёрёд, но застыл. Банальное: — Извини. — Ничего.       Бомгю показалось — рюкзак Ёнджуна был тяжёлым потому, что тянул его плечи вниз с невероятной силой. Но он оказался легче некуда. Плечи тянули вниз невыплаканное горе, несбывшиеся ожидания, незалеченные раны.Теперь совершенно точно они наткнулись на глухую стену.       Торопливый стук в окно заставил обоих вздрогнуть. Ещё никогда Бомгю так сильно не радовался своевременному приезду Джувона. Всё нуждалось в починке.

***

      Всё то время, что Джувон, сгорбив спину, возился под капотом серого «киа», Ёнджун молча просидел, согнувшись на своём месте, бездумно блуждая взглядом по всему, что его окружало. Бомгю предпочёл выйти под дождь, который впрочем сбавлял свою мощь, и выслушивал нотации Джувона по поводу обращения с машиной. Горе Ёнджуна горчило на языке и гнало от него прочь.       Однако прогнать Бомгю надолго оно было не в состоянии. — Друг твой? — невзначай поинтересовался Джувон, кивая в сторону занятого пассажирского, когда «киа» вновь был готов мчаться вперёд. — Да.       Нет. Не друг. И никогда они друзьями не были. Космос — да. Но никому об этом не расскажешь и не объяснишь того значения, в котором он относился к Ёнджуну. А ещё не объяснишь того, что прямо сейчас космос ломался на части, рушился прямо ему, Бомгю, на голову звёздным пеплом. Он, не найдя себе места, вернулся домой. Но сам ещё не понимал, для чего. — Из Сеула? — Да, вернулся из Сеула. Но родом отсюда. — А, это тот, что все футбольные турниры как орешки щёлкал? Как его… Чхве Ёнджун?       Бомгю ни капли не был удивлён тому, что даже его мастер из местного автосервиса вспомнил Ёнджуна. Они были одногодками, а Джувон, кажется, учился в школе, напрямую соперничающую с ними. — Я тоже в своё время от него отхватил, — однобоко усмехнулся Джувон. — Кипером был. А потом посмешищем. Пять пропущенных от одного негодяя — это верный позор. Я по цвету волос узнал.       А как иначе?       Попрощавшись «до скорого» с механиком, Бомгю отвёз Ёнджуна домой. Старался не разбивать тишину очень резко, но хотя бы разбавить её своим присутствием. Ёнджун молчал, продолжая бережно сжимать телефон Бомгю в своих руках, перебирал уставшим взглядом мелькающие за окном, мокрые дома, знакомые повороты, незнакомые лица. — Я живу, кстати, совсем рядом, — подъезжая к своему дому, тихо проговорил Бомгю и указал рукой в нужном направлении. — Вот здесь.       Ёнджун проследил взглядом. Кивнул. Услышал, увидел. Вздохнул, кажется, чуть глубже.       А спустя ещё несколько домов, парочку лапшичных, один круглосуточный магазинчик показался дом и «Фукуока» — ресторанчик семьи Чхве. Те, что под замок, но ожидающие. Теперь становилось понятно, что они и правда ждали возвращения своего единственного хозяина.       Ёнджун сделал глубокий-глубокий вдох перед тем, как выйти из машины. Бомгю решил нагрузить его только рюкзаком, сумку и коробку захватил сам.       Пришлось долго возиться с замком, долго отпирать ворота, никак не поддающиеся из-за долгого застоя. Дворик выглядел запустело, сиротливо. Бомгю даже не верилось, что когда-то, летними вечерами они готовились к экзаменам прямо здесь, расстелив плед на зелёном газоне. А мистер Чхве, отлучившись ненадолго, приносил им из ресторанчика то омурайсу, то тонкацу, то моти, поощряя за старания.       Дом, застрявший где-то на границе между прошлым и настоящим, встретил холодно, обиженно. Отключённый от света и газа, словно от аппарата жизнеобеспечения, он всё это время ждал в бесконечном одиночестве, переживал и морозные зимы, и цветущие вёсны, и пылающие осени. Лета здесь, казалось, не бывало. Бомгю ощутил тоску этого места. Она в полной мере соответствовала тоске своего хозяина.       Каждая поверхность была покрыта толстым слоем пыли, в комнатах оставались только некоторые предметы интерьера. Бомгю не знал, как можно жить в таком доме. Не знал этого и Ёнджун. Он отбросил рюкзак на диван, покрытый материей. А затем опустился на диван сам не в состоянии больше двинуться. — Прохладно здесь, — вот такими были первые слова в долгой тишине пустого дома, Ёнджун произнёс их и перевёл взгляд на Бомгю, который не знал, куда себя деть, что говорить и как смотреть на подобное откровение.       Бомгю казалось, что его вообще не должно было быть здесь в тот момент, когда Ёнджун переступил порог впервые за долгое время. Это правда как откровение, что-то очень личное. — Да уж, — всё же согласился Бомгю. — Тебе нужно будет восстанавливать практически все системы. Свет, вода, газ. — Да и в принципе работы много, — Ёнджун всё так же глядел на Бомгю из-под тускло-розовой чёлки. — Не держи в руках. Тяжело.       Только тогда Бомгю вспомнил, что до сих пор держал и сумку, и коробку. Прижимал к себе так крепко, будто уже сроднился, и даже не чувствовал тяжести. — Точно. Я поставлю здесь.       Здесь — это какое-то пространство на полу, где, как казалось, было меньше пыли, чем везде. — Спасибо тебе.       Не успел Бомгю выпрямиться, как эти слова пригвоздили к месту. Точнее то, как они были сказаны. Бомгю никогда ещё не слышал такой искренней благодарности. — Не за что. Правда. — Ты довёз меня до дома. — Я рад, что оказался твоим встречающим, хоть и случайно.       Эхо улыбки на губах. — Дотащил рисоварку.       Теперь понятно, что за ценный груз нёс Бомгю. — Правда мелочи. — Правда спасибо.       За то, что выслушал то жалкое подобие искренности, на которое я только был способен. И не делал вид, что интересно. Правда вслушивался и говорил нужные банальности. Потому что больше никто не сказал. И за то, что принял горе, как своё и дал нужный воздух, вовремя выйдя из машины. Иначе я бы рыдал у тебя на плече. А я не хочу. Не хочу совсем разбиться перед тобой. И спасибо за то, что живёшь теперь совсем рядом.       Звучало где-то на задворках вселенной, но космос молчал. Губ эти слова не касались. Ёнджун был не готов произнести их вслух, как и не был готов шесть лет назад на банальности.       На ты мне не друг, потому что ты мне нравишься, Чхве Бомгю.       Космос долго и молча смотрел на Бомгю сейчас. — Твой телефон, — Ёнджун вернул и свою ношу. — Я почему-то вцепился в него. — Да. Да и запиши мой новый номер телефона. Звони, если что-то случится или нужна будет помощь. Пиши, если... Можешь просто так.

***

      Бомгю держал телефон в руке как никогда бережно.       Дождь окончательно прекратился, на западе робкий луч освещал рваные края туч — солнце склонялось к горизонту.       Телефон был тёплым и пах предстоящим летом.