we lost the summer.

      Ёнджун заснул в холодном доме вскоре после того, как проводил Бомгю. Сил действительно было очень мало, а с его уходом исчезли последние крупицы. Ёнджун стянул с плеч мокрый плащ, надел несколько слоёв тёплой одежды и, свернувшись клубочком, заснул на диване. Худи, конечно, согревало, но воспоминания о каштановых кудрях справлялись с этой задачей гораздо лучше.       И всё же проснулся Ёнджун в ещё более холодном доме, насквозь пронизанном солнечными лучами-копьями. Солнце светило вовсю — день был в самом разгаре, но согревать отказывалось. Будто, умытое холодными майскими дождями, оно утратило свою главную способность. Но для Ёнджуна это было не так важно.       Под дневным светом стало ещё заметнее тотальное запустение и одиночество дома. За ночь будто и сам Ёнджун покрылся пылью, перелетевшей на него со всех поверхностей. На нём пыль была колкая, озлобленная, как короткие укусы совести — ты бросил меня, ты покинул меня, ты уехал. На торшере и подоконниках, на изгибах мебели и кухонном гарнитуре она была мягкой, обнимающей, защищающей. Ёнджун был уверен — дом обижен на него и его родителей как тот, у кого и вправду есть душа. Впрочем, говорят, у домов она действительно есть.       Нужно было только привести его в порядок — также как и себя. Но тех самых пресловутых сил всё ещё не хватало. Жаль солнечный луч, лёгший на голое запястье, не мог подпитать, подзарядить хоть немного. Жаль, что и это было для Ёнджуна не так важно.       Ёнджун, не сумев выстоять, сбежал из столицы ото всех своих горестей и потерь. Быстро продал ставшую чуждой, или всегда бывшею ей — квартиру, написал заявление на увольнение и сбежал. В надежде на то, что дома всё обретёт былую важность, смысл вернётся в каждое действие и процесс дыхания. В надежде на то, что, может быть, станет хоть немного легче. Родные стены ведь должны помогать? Должны, но не помогали. Им самим нужна была помощь.       Всё же Ёнджуну пришлось отказаться от стремления просидеть неподвижно вечность и однажды превратиться в камень. Ёнджун обязательно написал бы перед этим записку, адресованную Бомгю, с просьбой выбросить его в воды Японского моря, где-нибудь на диком пляже. Колени и суставы согнутых ног напомнили о том, что существует иной вид боли помимо моральной. Физическая боль заставила встать с насиженного места и начать движение. Если пока не вперёд, то… просто куда-нибудь. Потягиваясь, Ёнджун направился к окну, под сонными руками перегородки с трудом, но разъехались в стороны, в комнату беснующейся птицей влетел свежий воздух. Захотелось зажмурится и поёжиться, но… Воздух был тёплым, теплее, чем в помещении. Солнце всё-таки грело. Ему Ёнджун подставил лицо, чёрная ткань худи ревниво притягивала солнечные лучи, а заодно и облачка пыли.       Улица практически заваливалась в дом через оконный проём пышной весенней зеленью, людским говором — после долгих дождей каждый считал своим долгом лично встретить хорошую погоду, дети исследовали не подсохшие ещё лужи, ресторанчики на противоположной стороне улицы пестрели посетителями, около магазина толпились старички, они что-то очень активно обсуждали. По голубому полотну неба носились громкие ласточки.       Обзор из окна заканчивался домом Бомгю. И вот это для Ёнджуна было важно.       Ведь именно он, Чхве Бомгю, был последней и единственной его причиной; одинокой, тонкой нитью, притягивающей мечущегося воздушного змея его души к земле — стойкой и прочной. Парадоксально, что всё также Бомгю был самым большим страхом Ёнджуна. Вдруг — изменился, вдруг — забыл его, выкинул из своей памяти в тот самый день, когда Ёнджун до последнего пытался не отрывать взгляда от зеркала заднего вида. В его отражении был прощально машущий Бомгю. Да, конечно он пришёл проводить, пытался улыбаться, держался ближе к Ёнджуну всё то время, что его родители переносили оставшиеся вещи в багажник автомобиля.       Ёнджун боялся, что это бесследно растворилось в прошлом.       Выходит — напрасно. Бомгю был последним, с кем пересёкся его взгляд шесть лет назад, он же стал первым, кто встретил Ёнджуна в их маленьком городе спустя столько дней. Пусть и совершенно нечаянно, но встретил, появился именно тогда, когда так тяжело было решиться на нечто простое — сделать только один шаг. Взволнованный, но решительный, промокший, но невероятно очаровательный. Кудрями всё ещё мальчишка, но тёплым всезнающим взглядом — такой взрослый. Не изменивший себе. Подумать только, он разъезжает на стареньком «киа», всё ещё грезит о виниловом проигрывателе, работает учителем истории и всё ещё является мечтой. Кудрявой и нежной мечтой Чхве Ёнджуна, родом из ароматных лет юности, дошедшей до этого самого момента.       Надо хотя бы стереть пыль с оконных стёкол и сходить за продуктами, чтобы можно было думать о следующем шаге. Скрыв тусклый космос под бейсболку, Ёнджун направился к магазинчику, где до сих пор о чём-то бурно переговаривались старички.

***

      Это был второй класс старшей школы, самый его разгар. Тёплый осенний вечер. Одна из тех суббот, в которую младшие классы наслаждались свободой и долгожданным выходным, а старшие отсиживали очередной учебный день и дополнительные занятия. Многие возмущались, кто-то ныл, но каждый понимал — никуда от этого не денешься, это необходимо. Нужно. Зачем-то. И взрослая жизнь обещала объяснить — зачем. Так, на чистом энтузиазме и капле смирения были преодолены очередные уроки и написаны очередные проверочные. А потом нахлынуло приятное осознание — вечер субботы и воскресенье можно провести в блаженной лени или в ленивой деятельности заняться чем-то приятным. В приятной компании.       Сразу после школы Бомгю потянул Ёнджуна в антикварный магазин тётушки Араи. Он находился на одной из самых оживлённых улиц их городка, однако, редкий прохожий заходил насладиться красотой ушедшего времени. А вот Бомгю захаживал часто, выполнял поручения хозяйки и заслушивался рассказами о том, как тётушка Араи ещё в молодости бежала из Японии в одиночестве, прихватив с собой всё возможное имущество. И каждый следующий рассказ так или иначе отличался от предыдущего. Бомгю подозревал, что тётушка Араи то ли подвирает временами, то ли в силу возраста забывает детали своего прошлого. Но всё равно слушал, восхищённо и затаив дыхание. А по мере нарастания уровня доверия между притирающимися друг к другу плечами, Бомгю всё чаще стал приводить в магазин антиквариата Ёнджуна. Он сначала совсем не понравился тётушке Араи — пристальный, оценивающий взгляд преследовал Ёнджуна в любом уголке магазинчика. Однако со временем хозяйка почему-то сменила гнев на милость, и даже приносила две чашки дымящегося красного чая всякий раз, когда Ёнджун и Бомгю устраивались у окна разбирать одну из тех коробок, что приносили люди. Но красный чай не грел так же сильно, как надежда найти в хламе что-нибудь редкое и ценное. Когда Бомгю находил старые или не очень пластинки, поистине приходил в восторг и сразу спешил к проигрывателю, устроившемуся на самом видном месте. Он и был самой главной причиной нахождения Бомгю в магазине тётушки Араи.       Игла, неуверенно щёлкнув по пластинке, всё же послушно опускалась на неё, извлекала первые неизведанные звуки. И Бомгю переносился сознанием очень далеко, его взгляд замыкался на чём-то большем, чем периметр пыльной обители древностей.       В тот тёплый осенний день Ёнджун выудил с самого дна коробки чудом уцелевшую пластинку композиций Мамору Фудзисавы и бережно вложил её в руки Бомгю. Его глаза уже восхищённо блестели. Явно что-то знакомое. — Ты же знаешь, кто это? — Бомгю попытался привлечь к своему восхищению и Ёнджуна. — Понятия не имею, кто этот Мамору. — Ты ведь смотрел легендарные японские полнометражки? — Совсем немного. — «Мой сосед Тоторо»? — Слышал только название. — «Ведьмина служба доставки»? — Точно не смотрел. — «Принцесса Мононоке»? — Аниме про принцессу?       Ёнджун скривил губы, представляя тех самых прелестниц, зазывающих птиц и зверей своим пением или теряющих туфельку. И Бомгю абсолютно точно прочитал выражение лица Ёнджуна. — Это совсем не та принцесса, о которых ты сейчас думаешь. Совсем не такая, — это прозвучало очень весомо и даже немного пристыдило Ёнджуна, однако, разцветшая вдруг улыбка заставила забыть о крохах стыда. — Я вас познакомлю. Ну, а «Унесённые призраками»? — Это смотрел. Случайно как-то наткнулся. — Отлично. Не всё так плохо, — обрадованно проговорил Бомгю, устанавливая пластинку на центральную ось проигрывателя. — Мамору Фудзисава написал саундтреки ко всем этим — и не только этим, полнометражным аниме. Трудно найти что-то более атмосферное и щемящее. Сейчас мы с тобой прослушаем «Один день лета» как раз из «Унесённых призраками». Готов?       Это был тёплый осенний вечер, когда что-то щёлкнуло. И да, определённо щёлкнула игла о поверхность завертевшейся пластинки. Вместе с порывом ветра в магазин хлынул солнечный поток и лето затопило каждую древность или красивый хлам, ряды пластинок, чашки с остывшим чаем, даже тётушку Араи, устроившуюся на татами в соседней комнате.       Лето запуталось в чудесных кудрях, поцеловало улыбающиеся щёки, взметнулось к потолку и накрыло Ёнджуна. С головой.       Щёлкнуло в груди из-за невероятного напора — Ёнджун даже задержал дыхание. Из-за этого щелчка всё встало на свои места, завертелось в нужном темпе, нашлись ответы на многие вопросы, что громоздились упорно.       Почему из этой толпы друзей хотелось сбежать к нему одному или в эту же толпу — но снова только с ним? Почему только его голосом укладывались в голове пласты информации, даты и причины войн, названия династий и их девизы? Почему хотелось быть занозой в каждом голевом моменте на поле, когда он сидел на трибунах? Почему только его колени были таким средоточием безмятежности? Почему его кудри такие чудесные? Почему с ним хотелось и в звёздное небо, и в первый снег, и в знойный летний день?       Да вот… просто потому, что он — Чхве Бомгю.       Это был не день, когда Ёнджун понял — он безнадёжно влюблён в Бомгю. Но зато день, когда Ёнджун окончательно принял это, полностью осознал. И упал куда-то ещё выше, в этого кудрявого мальчишку.       Это был тёплый осенний день. Но он казался летним.

***

      С этими временами года в целом путаница всегда невероятная. Точнее — они могли меняться, как заблагорассудится им или тем чувствам, что зарождались в груди. Неважно, насколько морозна зима, если тебя крепко держат за руку; но и весна согреть не сможет, если собственное тело ощущается, как сосуд для битого стекла.       Ёнджун так себя и ощущал. Но пусть хотя бы так. Ощущать свою разбитость лучше, чем не ощущать совсем ничего.       Ничего Ёнджун ощущал в вечер после похорон, когда заперся в ванной и пытался выдавить из себя хотя бы единую слезинку, хотя бы единую каплю крови. Гибель родителей в автокатастрофе стала краем, к которому столица медленно, но настырно вела, кажется, с тех самых пор, как Ёнджун увидел огни настойчиво красивого города. Они сулили если не счастливую жизнь, то хотя бы возможности за неё побороться.       Чхве Хэджун был счастлив работать в крупнейшей сети японских ресторанов, под его началом трудились мастера своего дела. Хэджун будто сразу встал на своё место, как недостающая гайка в сложном механизме. Чхве Юнён оставалась как всегда и во всём — уклончивой. Она говорила, что если её муж счастлив, то счастлива и она. Всё просто. И в её отношении эта простота работала.       Ёнджун старался этого счастья не нарушать. Стеклянно улыбался, отсиживал совместные завтраки; не выдерживал конкуренции в университете, прятал синяки, которые появились от якобы друзей лишь однажды, но сразу же избавили от иллюзий. Отучили доверять.       Ёнджун старался, но его старания разбивались о прочную стену.       «Значит, стараешься недостаточно!» — мигало в голове красным предупреждающим. И Ёнджун пытался по новой, замыкая свой порочный круг, из которого невозможно было найти выхода.       Но… Всё-таки было это самое «но». Да и как же без него?       Бывали ночи, когда Ёнджун, несмотря на усталость и желание заснуть на веки вечные, тайком пробирался на кухню с пакетом продуктов. Тайком, не потому что кто-то в семье был бы против ночной готовки — отец был бы невероятно горд. Тайком, потому что Енджуну хотелось почувствовать одиночество, без лишних помех услышать стук ножа по разделочной доске, мерное шипение горячего масла, недовольное фырканье омлета, ощутить запах тёплого риса, свежей рыбы и готовящихся овощей. Хотелось не править мысли, а покорно следовать за их течением. Хотелось сделать не так, как прежде. Хотелось одиночества. И в тускло освещённой кухне, пропитанной созиданием чего-то нового, это слово равнялось — свободе. Однако, и этот луч света мерк, парадоксально, с наступлением рассвета. Енджун сидел напротив дымящейся тарелки не в силах проверить, что же в итоге у него получилось. Красиво? Да. Но вкусно ли? Ему нужен был кто-то, кто сможет попробовать и дать свою честную оценку. Отца отчего-то просить не хотелось. А сам Енджун не мог найти сил на простое действие, и потому отправлял всё в мусорное ведро, шёл досыпать несчастные часы перед подъемом.       Так прошло четыре года, потом был визг тормозов, треск стекол, равнодушные лица врачей, могильные плиты. Ступор. За ступором был крик. Енджун кричал по ночам и так по-детски звал маму. Потом были попытки залить горе, задушить его дымом. Но первое же пищевое отравление закончилось осознанием — нет, он так не хочет. Потом пришло молчание, скрывающее размышление, долгое — около полугода, и трудное.       Наконец — успокаивающий стук колёс по рельсам, тяжесть любимой рисоварки, промокшие насквозь кроссовки и его взгляд. «Звони… Можешь просто так».       Бомгю перевёл его через пропасть размером с порожек вокзала и теперь Енджун сидел в своём обиженном доме, на пыльной простыне, грелся об упаковку с заваренной лапшой и вспоминал вечер в антикварном магазине. Интересно, существует ли он ещё? Шесть лет, на самом деле, не такой большой срок, но за это время многое могло поменяться.       За окном розовел закат, воскресенье клонилось к своему окончанию. Бомгю наверняка готовился к первому рабочему дню. Сейчас конец мая, завершение семестра — проверочные, промежуточные экзамены, отчеты, учитель Чхве вероятно трудится очень много и сильно устаёт. Енджун вот устал, хотя из полезных дел он только дошёл до магазина и нарисовал на пыльном стекле смайлик с высунутым языком. Вроде мотивация стереть наконец эту пыль.       Бомгю он так и не позвонил, хотя хотел. Водил пальцем по новому старому контакту, смотрел на краткое «Гю», а рядом эмодзи медвежонка — Бомгю так сам себя записал, надеясь вызвать хотя бы эхо его улыбки. Если честно — результативно.       Вот и сейчас Енджун улыбался, блокируя телефон. Бомгю не хотелось звонить, его хотелось видеть, слышать и ощущать в полной мере. Его хотелось встретить после работы и, скажем, приготовить ему бенто. В благодарность за помощь. И не только.       Но для этого нужно было подключить дом к аппарату жизнеобеспечения.

***

      Ёнджун не знал, во сколько заканчивает свой рабочий день учитель Чхве, позвонить почему-то снова было не вариант. А потому Ёнджун решил действовать по наитию. Окончание уроков, да ещё дополнительные занятия, плюс время на погрешности и дорогу до школы. Накинув на плечи плащ — после окончания дождей воздух всё ещё не прогрелся, надев бейсболку и захватив с собой бенто, Ёнджун вышел из дома около четырёх часов.       Тот же путь, что и шесть лет назад, в каждый из дней — до школы и обратно. У Ёнджуна за спиной тогда реяли полы хаори, под кедами скрипел старый скейт и ощущалась каждая шероховатость дороги.       Сейчас послеполуденное солнце сбавляло свой пыл и дарило рассеянный свет листве, воспрявшей духом, цеплялось за задники серых кроссовок, отмеряющих расстояние до цели. Оно же вместе с Ёнджуном ненавязчиво заглядывало в окна домов, выстроившихся в неровный ряд на улице. Нехорошо это, но Ёнджун не мог оторваться.       Некоторые кухни обозначались бурной деятельностью, через отодвинутые перегородки на улицу прорывалось шипение еды, звон посуды, людской говор. Где же ещё, как не на кухне, обговаривать весь белый свет? Но сейчас там собиралось по большей части старшее поколение. Главы семейств всё ещё были на работе, старшие классы в поиске знаний. Младшие школьники, те, кто уже успел вернуться, рассекали пространство на велосипедах, расчерчивая асфальт чёрными полосами, а воздух — громкими криками. Отлынивали от домашнего задания. Ресторанчики и кафешки в это время успокоенно выдыхали, дождавшись временной передышки и ласково встречая редких посетителей. Около минимаркета неторопливо курил молодой продавец, уверенно облокотившись спиной о створки стеклянных дверей. У его ног, развалившись в полосе солнечного света, степенно отдыхали два упитанных кота. Значит — и магазин хороший, и человек, улыбнувшись, подумал Ёнджун. Если второе было общепринятым фактом, то первое — личным убеждением Чхве Ёнджуна. Он считал так, если у кафешки, ресторана или вот такого магазина нет пары-тройки своих хвостатых внештатных сотрудников, то это плохое место.       Дом Бомгю привлёк особенно. Не удивительно даже. Облюбленный, как и ожидалось, уютный, насколько можно было судить об этом со стороны, он нежился на солнышке и терпеливо ждал своего хозяина.       Ёнджун бросал взгляды на каждый дом или постройку и везде угадывалась жизнь. Улица, как артерия. В ней все звуки, все действия, все люди объединялись в ритм. Пульсацию.       Дом Ёнджуна тоже, пусть и частично, но ожил. Ему пришлось ожить. Поначалу свет ворчливо мигал в люстрах, пока Ёнджун не поменял везде лампочки. Самое главное — на кухне. Её же пришлось выдраить до каждого уголочка, расставить всё по местам и водрузить рисоварку на законное место, для того, чтобы утром можно было встать и сразу же приняться за готовку. Так кухня стала единственным пока чистым островком в море пыли. Но какое никакое — это всё же продвижение, ещё не вперёд, но куда-нибудь.

***

      Путь до школы Ёнджун преодолел за тридцать с небольшим минут медленным, предвкушающим шагом. И, когда перед взором выросло трёхэтажное, ничуть не изменившееся здание, он ощутил не ностальгию, но что-то ей очень близкое.       Из главных дверей небольшими группками периодически выходили шумные или уставше-притихшие школьники, школу покидали и учителя, они кивками прощались с учениками, некоторые останавливались и заводили какую-то беседу, а кто-то уже переключился на внерабочий лад и мечтал побаловать себя за преодоление первого рабочего дня. Со спортивной площадки доносились радостные крики и звуки ударов по мячу — это самые большие энтузиасты устроили матч после уроков. Вот кто-то ударил прямиком по перекладине. Ёнджун не видел, но зато прекрасно слышал этот вибрирующий, знакомый звук. Звук разочарования для нападающего и звук облегчения для вратаря.       Солнце, оставив кроссовки в покое, бросилось в школьные окна и поселилось в их квадратах на третьем этаже. Так было раньше, так казалось и сейчас — здание школы притягивало к себе солнечные лучи, становилось средоточием света, а тихие после уроков, гулкие рекреации становились широкими руслами, по которым текла солнечная река.       Школьный сад цвёл.       Ёнджун приготовился ждать. Вообще-то сколько угодно. Но не пришлось ждать и пяти минут. Показался Бомгю.       Кудри, цвета шоколадной стружки, аккуратно уложены, на плечах коричневый кардиган, под ним — белая рубашка, массивная — виднелись только кончики пальцев, брюки больше в классику, кроссовки больше в уличный стиль. А вместе это так в его стиле. То ли студент, то ли учитель. Он сжимал в руках лямки кожаного рюкзака и спорил о чём-то с парнем, шедшим рядом с ним. Видимо, тоже учитель. Высокий, брюнет, его брючный костюм был идеален от манжет до складок у чёрных ботинок, белая водолазка разбавляла образ, а нежная улыбка разбавляла строгость. Парень что-то степенно доказывал Бомгю и шёл с ним шаг в шаг.       Нет, у этого парня есть имя. Ёнджун его сразу же вспомнил, а заодно и школьную историю о шоколадных конфетах. Кан Тэхён. Он учился в параллельном классе, какое-то время они даже общались, правда общих тем было мало, а потому общение не продлилось долго.       Бомгю и Тэхён приближались, Ёнджун так и оставался незамеченным. Нужно было что-то сделать. Позвать или…       Ёнджун поднял руку вверх и помахал ею. И какой же на самом деле это глупый жест, особенно, когда твоя цель тебя не видит. Или видит? Да, определённо видит. Хорошо, этот жест не такой уж и глупый. Особенно, когда твоя цель улыбается.       Бомгю в удивлении остановился, затем быстро зашагал ему навстречу, потом снова остановился, ухватил Тэхёна за рукав пиджака и потащил за собой. Только когда они оказались на расстоянии пары метров, Ёнджун понял, что так и стоял с поднятой рукой. Как сломанная игрушка, честное слово, все действия с трудом, через ступор. — Привет, Ёнджун! — Бомгю был искренне рад, это было так заметно, что Ёнджун сразу же расслабился.       А он, оказывается, волновался до этого. — Меня встречаешь? — Ага, — коротко, но тоже искренне. — Я говорил, что так будет, — вдруг проговорил Тэхён, протягивая руку Ёнджуну. — Я говорил Бомгю, что ты придёшь. — Кажется, твоя проницательность со школьных времён усовершенствовалась, — Ёнджун крепко пожал протянутую руку. — Вы так хорошо знаете друг друга? — пытливо прищурившись, поинтересовался Бомгю. — Учились же все вместе, как не знать. — Я вот тоже учился с тобой в одном классе, а общаться мы начали только в университете. — Это потому что ты другим был в школе занят, — весомо пояснил Тэхён, за что получил лёгкий тычок в плечо.       Все уловили едва заметный подтекст в этой фразе. Все трое.       И всё же это была ностальгия, и она подобно увеличивающейся в размерах звезде, набирала обороты с каждым брошенным «а помните…». Помнили. Самым точным образом помнили самые незначительные и казалось бы незаметные детали. Непередаваемую тишину школьных рекреаций, если случалось задержаться после уроков; особенный вкус газировки в автомате и силу пузырьков в ней; дождь, прорвавшийся в первый учебный день и гнавший в школу их, пытавшихся убежать в последние дни каникул. Вперёд в реки-рекреации, в классы со знакомыми зарубками на партах, на крышу, пахнущую школьными перекусами, с которой если шагать, то только в зелёное море. Раньше всегда казалось, что школа возвышалась над всем городком, возможно по прихоти природы — здание находилось на небольшом холмике. Но нет, дело было не только в этом.       Первым из ностальгии вынырнул Тэхён, глотнув ароматного воздуха настоящего, но и то просто потому, что телефон в его сумке настойчиво завибрировал. Даже не взглянув на экран, Тэхён быстренько подобрался и явно собрался прощаться: — Мне уже пора.       Бомгю ему понимающе и немного лукаво улыбнулся. Что-то общее, что-то только между ними. — Субин тебя ждёт. — Ты тоже овладел способностью определять звонящего по звонку? — Я вижу его машину. — Не умничай. Увидимся, — Тэхён о чём-то на секунду задумался, даже хотел озвучить свою мысль, но произнёс только. — И с тобой, Ёнджун, надеюсь, тоже.       Совсем не то, о чём подумал.       Как только Тэхён скрылся в поджидающем его чёрном «ниссане», Бомгю взглянул на Енджуна совершенно по-другому.       — Что-то случилось?       — Всмысле? — Ёнджун ещё перестроиться не успел с общего школьного разговора, на разговор личный; такой резкий переход ощущался, как разворот на полной скорости. Токийский дрифт, а за рулём Бомгю. — Мы виделись в последний раз день назад. Чуть больше… Не такой это большой срок для серьёзных происшествий.       Хотя, конечно, Ёнджун прекрасно знал — для серьёзных происшествий хватает одной секунды, и для того, чтобы оборвались нити жизни — тоже. Не об этом сейчас.       — Я принёс тебе, — Ёнджун поднял повыше шоппер с заветной коробочкой бенто, кажется, ещё не остыло.       Но Бомгю буравил взглядом Ёнджуна, а шоппер без особого труда проигнорировал. Ёнджуну даже обидно стало — он старался, на готовку потратил больше времени, чем обычно, нож с непривычки держал абы как и ошпарился кипятком. Всё потому, что в готовке Ёнджун сделал вынужденный перерыв. Теперь вот, пришлось. Нет — захотелось.       А Бомгю норовил залезть куда-то в душу, доступ у него, к сожалению или к счастью, был.       — И всё же? — настаивал.       План Ёнджуна — не разбиваться при Бомгю окончательно, на полную откровенность-слабость, давал сбои.       — Да нет… — рука безвольно опустилась вниз. — Я не… — его взгляд метался по пышным кронам деревьев, проводам и столбам, по чему угодно. — Я здесь не для этого, — уверенно и стойко, но Ёнджун ошибся, когда вернул взгляд карему взгляду напротив. — Знаешь, я просто устал. Очень сильно, — надо было остановиться. — И теперь это выглядит ужасно. Будто я пришёл только для того, чтобы пожаловаться тебе на свою жизнь. Ужасно эгоистично. Я, наверное, пойду.       Ёнджун на полном серьёзе, в невыразимом отчаянии повернулся к Бомгю спиной и направился было в обратный путь, когда его удержали тёплым касанием.       — Стой. Идём. Если устал, я знаю, как тебе помочь.       И Бомгю правда знал, попросту не мог ошибиться. Он повёл Ёнджуна за собой, мимо школьного крыльца, через сад, вдоль беговых дорожек на спортивной площадке, к футбольному полю. Там уже завершился матч, мяч заботливо обтирали от налипшей травы. — Учитель Чхве! Учитель Чхве! — наперебой закричали мальчишки при виде своего историка. — А расскажете завтра про… — Нет уж, завтра я буду слушать ваши проекты, — заулыбался Бомгю в ответ на громкие голоса. — Спрошу всех. — Да у нас уже всё готово, не переживайте.       Сомнений не оставалось Бомгю вёл Ёнджуна на трибуны. — Ты хочешь закольцевать происходящее? — Хочу помочь тебе.       Они отсчитали пятый снизу ряд и прошли по нему до нужного места, как и в прошлый раз — практически середина, практически напротив белеющего и немного стёртого центра поля. Бомгю опустился на сиденье первым и похлопал ладонями по своим коленям. — Ну же. Ты всегда так смело это делал.       Конечно, ведь это всегда было лучшим типом близости в самом нежном смысле этого слова. Ёнджун стопорился только одну секунду, а в следующую — ощутил затылком свой покой.

***

      Над их головами разливалась небесная лазурь. Тихий ветер смешивался с пластами тёплого воздуха и игрался верхушками деревьев.       Бомгю аккуратно водил пальцами по лацкану серого плаща и блуждал взглядом по фасаду школы, а мыслями был полностью сосредоточен на Ёнджуне. На том, что далёкий космос снова рядом, тусклый, но всё также испещрённый звёздами. И кто сказал, что космос — холодный. Этот — тепло смотрел грустным взглядом.       Помимо мыслей о Ёнджуне, то ли в голове, то ли в душе засел настырный и банальный страх. А сможет ли Бомгю помочь ему, ведь так уверенно заявил об этом. Хватит ли у Бомгю сил, слов, чувств, правильных вопросов на это?       — Так в чем ты себя винишь?       Бомгю дал ему достаточно времени, а потому Ёнджун ответил практически сразу и звучал так, словно готов был ответить на любой вопрос Бомгю:       — Я виню себя в их гибели.       Голос оставался ровным, слова следовали прямиком в голубое небо, но оседали грустью на дно карих глаз.       — Извини, — Бомгю немного помедлил. — Но я спрошу. Как они погибли?       — Машину отца протаранил спорткар.       — Ты сидел за рулём?       Ровное:       — Нет…       — Ты был водителем спорткара?       С подъёмом:       — Нет.       — Ты отвлёк отца от дороги?       С надрывом:       — Нет! Меня вообще с ними не было! Я был в тот день дома, потому что не осталось сил вообще ни на что. Мне так казалось. Мне казалось, что сессионный период, враждебный город, навязанное одиночество — это самое ужасное, что может случиться. Так вот — нет. Меня не было с ними, хотя я должен был…       — Ты винишь себя в том, что не погиб тогда?       И это не прозвучало как вопрос.       Енджун никогда не видел такого злого… Нет, строгого Бомгю — твёрдый взгляд, поджатые губы. Енджун поражённо замершей душой впитывал его нового, а потому совсем не заметил, как по вискам потекло что-то горячее, как кровь, и затерялось в тусклых прядях.       — Послушай меня внимательно, — прозвучало также строго, но вдруг вся суровость разом слетела с Бомгю.       Ему очень-очень сильно захотелось… Ну, можно же было попробовать. Во всяком случае, казалось, Ёнджун будет не против. Бомгю нежно уложил одну руку на макушку, а вторую на грудь Енджуна.       — Если тебя там не оказалось, тебя там и не должно было быть. Ты думаешь, космос может ошибиться, запирая тебя в квартире в тот день? Не может. Потому что ты всё ещё нужен здесь. Своему дому, самому себе, тому, что ты ещё должен сделать.       И мне. Ты очень нужен мне.       Но этого Бомгю не озвучил. Если раньше казалось, что время для подобных слов уже упущено, подходящий момент затерялся где-то между прослушиванием пластинок плечом к плечу и алыми юными закатами. Сейчас казалось — время ещё не пришло. Бомгю не успел как следует осознать эту внезапную мысль, когда вообще все мысли пришлось поставить на паузу.       Ёнджун перевернулся на бок, уткнулся лицом куда-то в складки кардигана Бомгю и его плечи в безмолвии затряслись. Ёнджун плакал. И плакал Ёнджун впервые после смерти родителей. Впервые осознавал жизненно важную необходимость пролить слёзы. Впервые ощущал, что может без зазрения совести сделать это, чувствуя мягкость коричневого кардигана и аромат ненавязчивой свежести вперемешку с запахом шоколадной крошки. Так всегда пахли вещи Бомгю.       Бомгю терпеливо ждал, не зная, где край у этой реки, и есть ли он вообще; давал время Ёнджуну, давал столько, сколько потребуется. И, кажется, день давал на солёную от слёз паузу полное право.       После того, как школьники покинули футбольное поле, на трибуны больше никто не приходил; разномастные голоса голоса доносились ещё из здания школы, но здесь было тихо. Солнце уже проделало внушительный путь к линии горизонта на западе, светило совсем искоса, будто подсматривало, подрагивают ли ещё плечи под серой тканью плаща. Этим же занимался трёхцветный кот, развалившийся на газоне футбольного поля. Он занял место вратаря, привалившись спиной к самой сетке. Выглядел расслабленно и внушительно. Казалось, ни один мяч не рискнёт оказаться в воротах. Даже на расстоянии ощущалось — бок, нагретый на солнце, тёплый-тёплый и бесконечно мягкий. Кот щурился в их сторону и, казалось, знал абсолютно всё об этом мире, да и, что уж тут таить, о других мирах тоже. В паузах между гулом проезжающих по дороге машин так чётко и звонко слышались звуки из кухни забегаловки прямо за поворотом. Той самой, в которой очень вкусный рис, практически как дома. С востока медленно, пока практически неощутимо, подбиралась вечерняя прохлада.       Когда солнце присело на краешек одной из многоэтажек, Ёнджун затих. Когда кот, заскучав, разочарованно покинул футбольное поле, Ёнджун вновь развернулся лицом к небу. Заплаканный, словно полупрозрачный, щёки издавали тусклый свет из-за слёз. — Знаешь, в школе я думал, что какая-нибудь прелестная, добрая девушка должна будет в конце концов держать твою голову у себя на коленях и гладить твои щёки, — с улыбкой проговорил Бомгю.       Из взгляда вдруг напрочь отказалась исчезать нежность, да и взгляда больше не хотелось отводить.       — Не стыкуется с реальностью. Я был влюблён в тебя в школе.       Енджун сказал это, глядя прямо в ореховые глаза, тоже нежно и безотчётно немного жестоко. Сказал именно это, выбрал именно эту правду, потому что на удивление признаться в чувствах сейчас было проще, чем признаться — «ты нужен мне» или сказать «спасибо». Тем более, придав им неверное прошедшее время.       Его прошедшее время значило — я поломанный и разбитый, все мои чувства искажены, ориентиры сбиты, ощущения заблокированы. Только тогда, когда я смогу прийти в согласие с самим собой, я смогу любить тебя правильно.       — Если бы ты тогда попросил меня остаться, я бы остался, — подумав ещё, произнёс Ёнджун.       Это ощущалось как нечто новое. Как невозможность утаить хотя бы самую кроху того, что когда-то чувствовалось. Как нежелание это делать.       Тёплые руки стёрли со щеки след одной из пролитых слёз.       — Как я мог просить тебя остаться, если думал, что столица будет для тебя нужным городом? Ведь я тоже был влюблён в тебя.       А прошедшее время Бомгю значило — ты был далеко, меня не было рядом с тобой шесть долгих и тяжёлых лет, я не знаю, какие созвездия в тебе исчезли, какие планеты в тебе взорвались, какие кометы пролетели под твоими веками. То, что я люблю тебя — всё ещё истина, но как я буду тебя теперь любить — я пока не знаю.       — Правда?       — А зачем мне лгать? Я бы не стал привязывать тебя к себе в любом случае. А тем более в том, в котором люблю тебя. Это слишком эгоистично.       — Разве любовь сама по себе не эгоистична? Такая юная, хотя вообще — любая.       — Ты так думаешь?       Ёнджун удобнее устроился на коленях Бомгю.       — Уверен. Скажем, тебе плохо, грустно или печально. Если я тебя люблю, мне тоже будет плохо, грустно или печально. Я обниму тебя, выслушаю твои переживания, куплю редкую виниловую пластинку, чтобы ты улыбался. Чтобы у тебя всё было хорошо. У тебя. Но по факту я сделаю это и для себя тоже.       — Поразительно, — усмехнулся Бомгю. — Я не могу с тобой не согласиться, но и согласиться тоже не могу. Ведь иногда приходится чем-то жертвовать. Если тебе плохо, грустно и печально и я люблю тебя, но единственный способ помочь тебе улыбнуться идёт вразрез с моими интересами, я всё равно сделаю это.       — Это словно две стороны одной медали. Возможно мы оба правы       — Или мы оба неправы и ничего в этом не смыслим.       Ёнджун рассмеялся, хотя его ресницы всё также были мокрыми и слипшимися из-за слёз. Однако смех этот долго не звучал.       — Мы что же, упустили наше время?       — Думаю, больше — мы упустили наше лето.       — Безвозвратно?       Бомгю тихо и ненавязчиво коснулся пальцами тусклой розовой чёлки.       Они только что признались друг другу, что любили. Любили тогда, в эти алые летние закаты, сидя за партами и шурша по асфальту колёсами скейта; пачкая носы мороженым зимой и шлёпая босыми ногами по тихим водам реки, вьющейся по окрестностям городка; тогда, в день праздника, когда не решились никого пригласить на танец, а попросту сбежали. Ёнджун утянул его за собой в колючую из-за ярких звёзд весеннюю ночь. Конечной точкой их прогулок тогда стало круглосуточное кафе. Руки грела заваренная лапша. Ёнджун возмущался из-за того, что это совсем не соба. По небу разливался тихий и величественный Млечный путь. Бомгю любил его тогда. Любил и сейчас.       — Я думаю, — наконец отозвался Бомгю. — Когда такое происходит — это часто безвозвратно. Но иногда… Знаешь, вообще-то лето обязательно наступает после весны, неважно насколько холодной.       И это звучало как надежда.       Енджуну захотелось встать как можно скорее. Не потому что не хотелось больше лежать на коленях Бомгю. О нет, этому бы он посвятил всю свою жизнь. Хотелось вернуть мир в правильные, не спутанные вертикали и горизонтали, выровнять ориентир, пока хотя бы в меньшем по значимости, физическом плане. Так странно, но ниточек, привязывающих воздушного змея его души становилось всё больше. Енджун думал — это будет непросто после нескольких лет тревожных метаний. И да, это правда было сложно, но внезапное возвращение домой, резкие слова от нежного человека и долгожданные слезы делали своё дело.       А ещё… Ради небес, они сейчас так просто признались друг другу в том, что любили. Просто потому, что это прозвучало как изначальная истина, то, что всегда было известно. Но сложно — потому что теперь должно было пройти ещё какое-то время. Чтобы как воздух для открытых ран.       Енджун сел, попытался пригладить взъерошенный космос и принялся тереть глаза кулаками. Вот же детская привычка.       — Руки на колени, — раздалось рядом суровое и заботливое. Как это у Бомгю получалось, Енджун не знал — что-то учительское или личностное? — Ты сделаешь только хуже. Пусть высыхают сами.       И всё же непослушные кулаки лезли в глаза, потому Бомгю пришлось самому опускать руки Енджуна на колени, придерживать их своими руками.       — Ты давно не плакал?       — Так заметно? — Енджун рвано вдохнул вечерний воздух, поглядел на ладони Бомгю поверх своих, а потом на его лицо.       — Конечно. Когда человек долго не плачет, он становится похож на… — Бомгю задумался, постучал пальцами по рукам Енджуна, пытаясь поймать ускользающую мысль или образ — так приятно. — На сосуд для дождевой воды.       — Почему?       — Долго вмещает в себя ливни, дожди, грозы и изморось, долго не проливается. Но это не может длиться вечно. Однажды непродолжительного, но сильного дождя будет достаточно для того, чтобы всё старое устремилось прочь.       — Ты… — восхищённо обозначил Ёнджун. — Знаешь, ты мог стать учителем литературы. Или и вовсе писателем.       — Нет уж, я буду пересказывать параграфы по истории юным умам.       Прозвучало небрежно, даже с самоусмешкой. Но Енджун услышал то, насколько ценно и важно место Бомгю для него самого.       — Когда человек плачет после долгого перерыва, это выглядит как долгий выдох. Кстати, это ещё выглядит как одна сцена из аниме Хаяо Миядзаки…       — Так плакала Тихиро, — к удивлению Бомгю, закончил мысль Енджун. — Я за эти шесть лет огромное количество раз пересмотрел его полнометражки. Не надо этого взгляда. Я скучал по тебе. Поэтому и включал каждый раз, когда было тоскливо.       А Бомгю не мог не смотреть на тусклый взъерошенный космос, подсвеченный пылающим майским солнцем.       В такие моменты — будь они в творении Миядзаки, крепчал бы ветер, обозначался штрихами в кадре и подхватывал пряди смотрящих друг на друга. А на фоне звучала бы композиция Фудзисавы — например, «Один день лета». Что-то грустное, но извечно светлое. И солнце бы собиралось в круглые блики у самых ресниц. Или они бы и вовсе падали вниз с высоты своих ожиданий или фантазий, потому что Ёнджун вдруг перестал бы быть речным драконом и стал обычным мальчиком. Обычным ли? И разбивались бы о поверхность водоёма едва видимой рябью, держась за руки.       Хотя за руки они и так держались. Ёнджун совсем незаметно перевернул ладони вверх и сжимал пальцы Бомгю. Как долго, неизвестно. Но, видимо, всё-таки долго, потому что руки на стыках касаний нагрелись так, как могли нагреться только от контакта кожа к коже.       Даже такой Ёнджун, сутулившийся и тёплый, родной, другой и грустный, зачаровывал невероятно сильно. Взгляд вправо, взгляд влево, на уголок его губ и вот оно — ускользающее из-под ног небо. И всё же Бомгю успел ухватиться за спасительную соломинку.       — Ты, кажется, что-то приготовил для меня?       — Ох, точно! — лицо Ёнджуна озарилось. — Я надеюсь, не остыло.       Не остыло.       От риса поднимался ароматный пар, к этому тёплому запаху примешивался аромат рыбной стружки и жареной мойвы, в углу примостились бобы эдамаме, а одну половинку риса венчала кислая слива. Пахло очень вкусно — особенно для голодного после работы Бомгю, а выглядело — знакомо. И чем дольше Бомгю рассматривал бенто, тем больше уверялся в мысли — где-то он уже видел этот кадр. Вкусный. Комфортный. И трогательный.       — Ты серьёзно? — Бомгю вдруг понял.       — Более чем. Мне показалось, это хорошая идея.       — Это лучшая идея, — поправил Бомгю, постукивая в предвкушении палочками для еды, готовясь попробовать самый вкусный в своей жизни бенто.       Бенто прямиком из вселенной Тоторо.       Где-то в большом городе осталась пустая квартира. Совсем пустая. Эта пустота значила больше, чем отсутствие в ней людей. Квартира со всеми бессонными ночами, крохами счастья и выброшенными в мусорное ведро стараниями и стремлениями.       В тихо дышащем городе был пыльный родной дом, забывший все звуки готовки ресторанчик, случайный встречающий и совсем не случайный тёплый взгляд.       — Как это вкусно!       Ёнджун не пытался улыбнуться. Улыбка сама тронула его губы.

***

      Ёнджун предложил проводить Бомгю до дома сумеречным вечером. Но вышло так, что это Бомгю провожал Ёнджуна. Даже не так — Бомгю попросту не заметил, как прошёл собственный дом. Слово цеплялось за слово, плащ Ёнджуна цеплялся за брюки Бомгю. Воспоминание за воспоминание. Вопрос «как ты жил всё это время?» прозвучал снова, но ответы на него становились долгими рассказами.       Когда на улицах зажглись фонари они остановились возле так и не распечатанного входа в ресторанчик.       — Что ты будешь делать с этим местом? — поинтересовался Бомгю, рассматривая не зажжённый и уже давно не горящий японский фонарик на углу постройки.       Вопрос продолжил то ли этот разговор, то ли тот, что так и не завершился на алых трибунах.       — Сразу после смерти отца, я узнал, что он уже давно обозначил меня единственным наследником, — Ёнджун проследил за взглядом Бомгю. — Этот фонарик загорался всякий раз с наступлением вечера. Папа говорил — для того, чтобы можно было запросто найти сюда путь. Я раньше смеялся, потому что, а как вообще можно не найти путь на такой простой улице и потеряться. Но… Надо снова его зажечь.       — Ты хочешь сказать…       — Что собираюсь вернуть ресторанчик к жизни. Но пока боюсь даже переступить его порог.       — Ничего страшного. Мы можем сделать это вместе тогда, когда ты будешь готов. Просто позвони мне и я приду.