we lost the summer.

      В воздухе витали искры нерассказанной истории. Точнее — кто-то её знал, кто-то был её участником, кто-то не знал вовсе.       Бомгю вот знал только в общих чертах, так, как рассказал ему Ёнджун. И не стремился за подробностями. Да и их знакомство с Джонханом измерялось несколькими прошедшими неделями. Но вот взгляд Джонхана настойчиво не давал Бомгю покоя.       В солнечную субботу Бомгю наведался в «Фукуоку». Ёнджун с Субином уехали на свежий рынок договариваться о поставках овощей. В ресторанчике за главного остался Сынчоль, он занимался очередным заказом, Чан убирал посуду с уличных столиков. Посетителей было ровно на половину «Фукуоки» и большинство предпочли сделать выбор не в пользу десертов, а в пользу блюда дня от повара. — Сегодня холодная соба? — Бомгю приветливо помахал работающему Сынчолю. — Соба холодная, а тонкацу всё такие же горячие, — в ответ рассмеялся Сынчоль, его щёки раскраснелись из-за близкого контакта с плитой и горячим воком. — Пахнет вкусно. А Джонхан не в обиде?       Только одна девушка за дальним столиком задумчиво потягивала молочный коктейль с матчей. — Практика показывает, что десерты по большей части заказывают вечером. Так что настанет и моё время помогать Чану посуду мыть, — рассмеялся Сынчоль.       Музыка ветра, висящая на входе, ожила — в «Фукуоке» стало на одного посетителя больше и Бомгю направился к Джонхану.       Джонхан, мягко махнув рукой, затянутой в перчатку, вернулся к своей работе. Пусть желающих попробовать десерты было сейчас мало, кондитер времени не терял, а экспериментировал. На плоской тарелке десерт, удивительно круглой формы, ожидал дальнейших изменений. Бомгю принюхался — кажется, пахло творожным сыром и немного зелёным чаем. Лицо Джонхана светилось умиротворением, к его фигуре то и дело пытались пробраться солнечные лучи. И Бомгю был рад, что ненароком не разрушил эту кинематографичную картину. Казалось, Джонхану было вполне комфортно под взглядом Бомгю.       Спустя несколько строк, спетых Ичико, на столешницу перед Бомгю опустился стакан с холодным кофе. — Что? Но я ничего не заказывал. — И тем не менее это вам, учитель, — серьёзно кивнул Чан.       Так серьёзно, что Бомгю не мог не улыбнуться. — Комплимент от шефа? — От меня. Учусь делать вкусный кофе, чтобы остаться в «Фукуоке» надолго.       И убежал относить дымящиеся тонкацу за третий столик. — Наш юный бариста, — улыбнулся Джонхан, разминая пальцами листок мяты. — Очень сильно старается.       Травяной запах смешался с пряным и морозным ароматом кофе. Получилось что-то интересное и Бомгю не стал откладывать пробу.       Насыщенно. Освежающе. Сладко, но в меру. — И у него отлично получается… а у тебя получается? Как думаешь? — С десертами? Я думал, долгое бездействие подточит мастерство, но нет. Руки и голова всё помнят, а душа требует чего-то нового.       Бомгю помолчал немного, а потом вдруг решился. — Но ведь я не про это. Получается у тебя справляться с тем, с чем ты стараешься справиться?       На долю секунды Джонхан замер, метнул взгляд на притихшего собеседника. И вот, когда Бомгю показалось — сейчас разразится настоящая буря, Джонхан тихо выдохнул: — Кто тебе рассказал? — Никто. Я знаю о вашем конфликте с бывшим начальником, не больше. Мне и не нужны рассказы об этом. Это страница, которую ты давно уже закрыл, но продолжаешь повторять про себя её сюжет. Снова и снова. — Я думал, это было неплохое усилие, — Джонхан неосознанно бросил взгляд в сторону Сынчоля. — Выйти из дома, позволить себе новую дружбу, вернуться к любимой работе и просто улыбаться. — Это большой шаг. Я горжусь тобой, хён, — серьёзно отозвался Бомгю. Так серьёзно, что Джонхан не мог вновь не улыбнуться. — И всё же почему-то ты завёл этот разговор. — Мне невыносим твой взгляд. — Взгляд? А что с ним не так. — Я его знаю. Видел уже такой взгляд у Ёнджуна. Взгляд человека, запершего в себе тонны слёз. Так ведь?       Джонхан ответил не сразу. Медленно и методично он развернул тарелку с десертом на триста шестьдесят градусов, чтобы оглядеть со всех сторон и удостовериться в гармоничности. Расправил листики мяты на самой верхушке. Дважды играла музыка ветра — это посетители, рассыпавшись в благодарностях повару, покидали «Фукуоку», но обещали вернуться. Бомгю успел допить свой кофе. — Когда я пришёл в себя и увидел сбитые кулаки Сынчоля, разбитую челюсть и опухшие от слёз глаза, я подумал… Подумал, что не хочу доставить ему ещё большую боль своими слезами.       Бомгю был готов к подобному ответу. — Мне кажется, Сынчоль пережил эту ситуацию как раз посредством сбитых кулаков и опухших глаз. Вывел из тела и в большей степени из души боль. А вот ты — запер в себе. И Сынчоль переживает из-за этого, а ты не можешь в полной мере наслаждаться жизнью, — Бомгю склонил голову немного набок, разглядывая задумчивого Джонхана. — Поправь меня, если я ошибаюсь. Я всего лишь сторонний наблюдатель. — Нет… Нет, ты прав. И что же делать в таком случае? — Что делать? Ёнджун проплакал у меня на коленях около часа, потом я попробовал бэнто, которое он мне приготовил, и мы прогулялись до «Фукуоки». Путей к исцелению много, а какой выбрать — решить должен ты сам.       Солнечные лучи всё-таки добрались до кистей Джонхана, лежащих на столешнице. Наверняка даже через рабочие перчатки он смог ощутить островки тепла. Бомгю улыбнулся. Сколько раз за этот нелёгкий разговор они улыбалось?       И как же так получается?       Но невозможно было не улыбаться в этом месте, сидя напротив человека, готового вот-вот засиять.       Чан покопался в плей-листе «Фукуоки» и вслед за нежной Ичико запел Фуджи Кадзе.       Сынчоль за плитой показал большой палец Чану — кажется даже готовка пошла бодрее. «О, я знаю эту песню», «я тоже» — послышались шёпотки за столиком, где сидели три студентки. Одна из них даже начала двигать плечами в такт песни, чем вызвала смех своих подруг. — Ну конечно, это же «kirari», — рассмеялся Джонхан, а потом доверительно склонился к Бомгю. — Знаешь, мне кажется в «Фукуоке» всё происходит как в каком-нибудь фильме. Сменяется трек, сменяется сцена. — Какая сейчас у нас сцена? — подхватил Бомгю — Что-то более живое и жизнерадостное. Сцена, где ты первым пробуешь мой новый десерт «komorebi». Оценишь? — Конечно.       

***

— Я не понимаю, что ты делаешь… Но давай.       Утренняя размеренная кофейная остановка Сынчоля была прервана повышенной активностью Джонхана. Для начала — он проснулся в одно время с Сынчолем, что само по себе странно, а по выходным — практически невозможно.       Сынчоль только почистил зубы, умылся, и медитировал над чашкой кофе. Чашка Джонхана уже стояла в раковине. А сам Джонхан успел одеться и орудовал во внутреннем дворе. Когда оттуда послышался грохот, Сынчоль поспешил на звук. Оказалось, Джонхан доставал из пристройки велосипеды. Они были давно покрыты пылью, но рамы радостно заблестели, стоило только им оказаться под утренним солнцем. — Давай я помогу тебе. — Нужно их немного освежить, — Джонхан уже пыхтел со вторым велосипедом. — Я хочу съездить в одно место.       *** — Да, это то самое место.       Асфальтированная узкая дорожка вторила реке и делала плавный изгиб на север. — Место, где мы с тобой впервые встретились? — зачем-то уточнил Сынчоль.       Хотя необходимости в этом не было. Как же он может забыть этот поворот, эту велосипедную дорожку? — Ага. То самое.       Джонхан плюхнулся на всё ещё зеленый травяной склон. Мягко и ароматно. Внизу, в какой-то паре шагов, тихо шумела безымянная речка. Где-то, где её воды набирали силу и становились грохочущими и бурными, она уж точно как-то называлась. Джонхан был уверен. Но здесь река просто доверительно журчала и наслаждалась сентябрьским солнцем.       Сынчоль опустился рядом. Велосипеды тихо отдыхали позади них. — Помнишь, как мы познакомились? — спросил вдруг Джонхан, притягивая на свои колени ладони Сынчоля. — Конечно. По щелчку чьих-то пальцев. — Точно.       Это было их общее определение. Оба были с ним согласны.       Это был весенний вечер. Конец марта, время, когда хотелось расстегнуть куртку, но не снять её; когда солнце светило ярко, но всё ещё не грело; когда встречный ветер был больше мягким, чем резким, но уши хотелось спрятать в наушники.             Сынчоль придирчиво знакомился с тем, что предлагал ему рандом музыкальной платформы — что-то очень неподходящее для велосипедной динамичной прогулки. Рандом никак не мог поймать настроение Сынчоля. Хотя ближе к концу второго припева он непроизвольно начал повторять которое по счёту «пожалуйста люби, люби, люби меня». Как раз в этот момент, взгляд Сынчоля зацепился за приближающуюся фигурку — лёгкая улыбка, очаровательные кудри, зелёная атласная ленточка на велосипедном руле. — На этом самом месте. Я помню, как мы проехали друг мимо друга. Но, когда я затормозил и обернулся, ты уже остановился, — Сынчоль усмехнулся. — И смотрел на меня немного осуждающе. — Ты был возмутительно мил в своей дутой бежевой куртке.       «А смущаться ты так до сих пор и не научился», подумал Джонхан, когда Сынчоль отвернулся в сторону, потёр свободной рукой кончик носа и поджал губы, сдерживая своё практически детское ликование. И ведь правда, за строгим металлом в мочке уха, строгостью принципов и строгим ароматом табака на губах — да, Джонхан всё же ощущал эту тайну, скрывался тёплый блеск.       Джонхан увидел его тогда, когда этот незнакомый парень беззвучно напевал какую-то песню и рассекал весенние лужи. — Почему вы остановились? — и всё же Джонхан выбрал небольшой холодок для первой брошенной фразы. — Не знаю, — честно ответил Сынчоль.       «Вдруг захотелось поцеловать вас» — для второй брошенной фразы было бы слишком. — Почему тогда так смотрите? — продолжил допрос Джонхан. — А почему у вас ленточка зелёная на руле? Ещё и бантиком завязана… — Почему? — казалось, Джонхан был оскорблён до глубины души подобным глупым вопросом. — Да потому что просто красиво!       А что потом? А потом Сынчоль ехал до городка за Джонханом. Они оба остановились у комбини. Джонхан вышел из магазинчика с холодным кофе, Сынчоль — со сдобными булочками. Сидя на бордюре, Сынчоль признался: — Правда красиво.       Потом Сынчоль купил ещё несколько атласных ленточек, вскоре они все красовались на велосипедном руле. А та самая — нежно-зелёная перекочевала на запястье Сынчоля. Спустя год Сынчоль продал свою картонную однушку на окраине городка и перебрался в домик на прояпонской улице. В это же время Сынчоля повысили до должности шеф-повара. А спустя неделю новый шеф посоветовал руководству отличного кондитера с золотыми руками. Руками, которые Сынчоль так любил зацеловывать ночами — каждый ноготок и каждую венку на тыльной стороне. Джонхана в коллектив приняли с одной его искристой улыбки, мастерство оценили — с одного творожного десерта. — Знаешь, — продолжил Джонхан, когда смущение Сынчоля развеял тёплый ветер, — я был счастлив с тобой… — Постой. Был? — Не перебивай, пожалуйста. Да, был счастлив с тобой каждую секунду. Даже когда ссорились, я уже видел, как мы нежно миримся с тобой. Мой любимый звук — звук твоего смеха. И мой самый большой страх — тоже ты.       В тёплый ветер ворвался холодный тонкий порыв, он смахнул волнистые пряди на щёки Джонхана и взвился ввысь. Сынчоль наблюдал, замерев сердцем, две солёные борозды на этих щеках. — Ты, в тот вечер. И то, каким ты был. Я мало помню с того момента, как у меня поплыли стены перед глазами. Но твою холодную ярость и поджатые губы я помню. И мне так жаль, Сынчоль, — Джонхан сорвался на всхлип. — Так жаль! — Что? — Всё, о чём я думал тогда — как мне жаль, я так виноват. — Я помню, ты повторял это всё время, — глухо отозвался Сынчоль. — Мне жаль, что я не смог ничего сделать, не смог себя защитить. Жаль, что всё это привело к тебе такому. — Стой! — Сынчоль отчаянно пытался вглядеться в глаза Джонхана, найти там ответы на все неозвученные вопросы. И находил их. — Ты действительно считаешь, что виноват в чужой прогнившей душе? — Я не знаю, Чолли, не знаю. Это просто то, что я думал и чувствовал. Тогда и всё время после этого. — Ханни… — Знаешь, иногда так и хотелось сказать — успокойся. Сказать и чтобы слово это имело магическую силу. Правда приводило к покою. — Ты это себе говорил? — Нет. Сам ты можешь выглядеть спокойным и быть таким. А душа в этот момент — мечется, бес-покоится. И хочется сказать сквозь зубы — ну успокойся ты. Умолять даже. Я так себя ощущал всё это время. Но я не хочу больше так. Я не проронил ни слезинки с тех пор. Так и не прожил тот вечер. Я постоянно только и думал о том, как ты его пережил. Можно… Можно я поплачу, а ты обнимешь меня и…       Договорить Джонхан не успел. Его внезапно окутало тепло. Точнее, это был Сынчоль. И это всегда был он. Спрятав Джонхана в своих объятиях, Сынчоль прижал его к своей груди, полностью готовый принимать все напрашивающиеся слёзы.       Спустя час фланелевая рубашка Сынчоля в одном месте промокла насквозь. А Джонхан, наплакавшись вдоволь, притих на его плече и только время от времени рвано вдыхал тепло-прохладный вечерний без пяти минут осенний воздух. Это ощущалось так, словно из груди кто-то невидимый вытащил давнюю занозу. Немного болезненно пульсировало, но нарывать перестало. Ещё спустя несколько минут Джонхан неуверенно пошевелился и насилу оторвался от нагретого плеча Сынчоля. Тут же тёплые пальцы убрали с его висков намокшие витые пряди, ароматные губы расцеловали его щёки. — Солёные, — рассмеялся Сынчоль.       Этот смех отозвался хрустальной улыбкой сквозь слёзы. — Давай, чтобы ни случилось, мы не будем переживать, — предложил вдруг Джонхан. — Мы будем это пере-живать. — Такая у нашей истории мораль? — улыбнулся Сынчоль. — Мораль такая, что не нужно прятаться с сигаретами как школьник, — фыркнул Джонхан, чем вызвал на лице напротив сразу несколько эмоций.       Ступор. Удивление. Лёгкое смущение. Всё это быстро сменилось на лице Сынчоля, который и правда выглядел словно нашкодивший мальчишка.              Насмеявшись вдоволь, Джонхан вновь удобно устроился на плече Сынчоля. Солнце медленно и немного устало совершало свой ход по высокому осеннему небу. Серовато-голубые волны безымянной речки тихо перешёптывались друг с другом. От земли пахло влагой. На городок без имени медленно надвигалась осень с её пылающими каштановыми листьями, ночами под накрапывающий дождь и ароматным тыквенным латте, которое для них всех обязательно приготовит Чан.        Руки Сынчоля заботливо укрыли руки Джонхана. Из-под рукава рубашки выглянула нежно-зелёная ленточка. — Ты всё ещё носишь её? — удивился Джонхан.       Со временем зелёный цвет немного выгорел, но сохранил свежесть того, самого счастливого весеннего дня. — Практически не снимаю, — тут же отозвался Сынчоль.       Нечто само собой разумеющееся. Джонхану, разглядывающему размеренную линию-кардиограмму их города, показалось, что впереди ждут только счастливые осенние дни, потом зимние и дальше по кругу. Конечно, без печали не обойтись. Но иначе не было бы смысла в улыбках, успокаивающих объятиях и слезах облегчения. — Как насчёт доехать до комбини? — тихо предложил Сынчоль. — Неплохо, — но у Джонхана было предложение получше. — А может… — В «Фукуоку»? Поехали.