Во имя общего блага

      Сейчас.       Лежащий Дилюк, не очень-то довольствуясь затишьем, ведет босой ступней по смуглой груди. Цепочка на щиколотке Рагнвиндра, увешанная крохотными драгоценностями, едва слышно звенит, когда Кайа резко перехватывает его ногу и тянет выше — к своему лицу. Нечеловечески длинный язык медленно обводит выступающую косточку, что заставляет Дилюка слегка дернуть ступней из-за щекотки. После этого хватка Кайи становится куда крепче, а его когти готовы оставить кровавые отметины на бледной коже, но сам он лишь слегка касается ноги щекой, будто ластится. Рагнвиндру хорошо известно о том, насколько обманчива легкость этих прикосновений, ведь одно его неверное движение — и в плоть вонзятся не только когти, но и острые зубы. Только вот Дилюка это уже давно не пугает, ведь он и без того готов всего себя отдать обожаемому божеству.       Пару мгновений Кайа смотрит на Рагнвиндра светящимися в полутьме глазами, а затем, после продолжительного бездействия, вновь начинает неспешно двигаться внутри него, не отпуская ногу. Дилюк сдавленно стонет, чуть подаваясь навстречу всем телом — даже от этого он почти на грани между нисхождением и вознесением. Внезапно движение прекращается опять, заставляя Рагнвиндра выразить свое к этому отношение жадным и голодным взглядом, которым он изъясняется красноречивее любых слов.       За плечом Кайи поднимается его хвост: — Хочешь еще? — шелестит он негромким голосом.       У Дилюка выходит только несколько раз кивнуть — он бы и рад ответить вслух словами, да только слишком заворожен взглядом мерцающих глаз, что впивается в его тело ничуть не хуже когтей. Рагнвиндр весь изгваздан в земле и трухе, поту, крови, слюне и семени, но грязным себя не чувствует — скорее уж к святости причастным. Дилюк не замечает, как хвост, ловко изогнувшись, оказывается между его разведенных ног. Почти бережно Кайа запускает хвост внутрь, не покидая при этом распластанное под собой на земле тело. Теперь Рагнвиндр стонет куда громче, с нотками болезненности в голосе. Пытается отвечать взглядом, но не справляется с собой сразу же, как возобновляется движение внутри него. Хвост Кайи почти неподвижен, в отличие от него самого. Он вбивается в Дилюка с остервенением и ненасытностью, что отражается в его мерцающих глазах. Едва ли не с яростной навязчивостью, словно если он даст слабину, то Рагнвиндр вырвется и сбежит. Пускай в Кайе и дремлет первобытный охотник, но он совсем не воспринимает Дилюка как добычу. — О, мой бог… — загнанно шепчет Рагнвиндр и, уперевшись в землю лопатками, выгибается в спине, чтобы через мгновение с надрывным криком излиться себе на живот в очередной раз. — Да, — отзывается Кайа, ни на мгновение не прекращая своего занятия, — твой.       Год назад.       Дилюк считает себя глубоко несчастным человеком. Осиротеть в день своего восемнадцатилетия — может ли произойти что-то куда более несправедливое, чем это? Оказывается, может. У Рагнвиндра белые полосы в жизни словно бы вообще отсутствуют — их поглощает темная и бездонная пустота, зовущаяся «отчаяньем». И то, что через пару месяцев избирают на заклание именно его, ничуть не удивляет Дилюка. Кто же еще, если не он?       Их землям издревле покровительствуют божества-хранители, но, как говорят, за такой тесный союз необходимо платить. Раз в пятьдесят лет им приносят кровавую дань, ибо так положено почитать духов и с этим нужно считаться, коль хочется выразить уважение. В день летнего солнцестояния проводится обряд, что должен умилостивить покровителей.       Рагнвиндра кидают в клетку за три дня до назначенной даты. Цвет его волос — медно-рыжий, почти красный, делает из Дилюка идеального кандидата. Боги любят этот цвет. Как, впрочем, и кровь. Она прольется в священный праздник. Молодая и неопороченная — его кровь.       Сначала Рагнвиндр злится. Потом начинает богохульствовать и сыпать проклятиями, не желая мириться с подобным положением вещей. Он знает, что эти традиции чтутся далеко не первый век и вряд ли его роптание способно что-то изменить, но все же не может прекратить борьбу за жизнь и сдаться. Затем предпринимает несколько попыток сломать прутья клетки, но все безуспешно.       День летнего солнцестояния приносит с собой жару и удушающую обреченность. Хоть Дилюк и пытается лягаться, кусаться и рваться из рук, ведущих его к алтарю, он уже понимает всю тщетность этих жалких попыток. — Мы делаем это во имя общего блага, — произносит жрец, пока делает привязанному Рагнвиндру надрезы на предплечьях, дабы пустить кровь. — В пламени погребального костра я видел ваше общее благо, — шипит Дилюк, пытаясь дернуть руками, но тут же чувствует, что из-за этого лишь кровь из порезов начинает сочиться сильнее. — Вам лучше молиться не о покровительстве богов сейчас, а о том, чтобы я наверняка не выжил, а иначе… — Иначе что? — воскуривая благовония, мимоходом интересуется жрец, отстраненно наблюдая за бессмысленными попытками сопротивления. — Умерь свою ярость, сын мой, она ни к чему не приведет. Ты должен быть горд тем, что именно тебя избрали для этой высокой цели.       Рагнвиндру хочется еще много чего наговорить, да только он понимает, что это все бесполезно. Как и пытаться вырваться. Он уже начинает чувствовать легкое головокружение, а пораненные руки постепенно немеют. Дилюк отчаянно отгоняет от себя мысли о том, что он в скором времени умрет. Жмурится до цветных кругов, пытаясь усмирить поддавшийся страху разум, но по ощущениям делает только хуже. Вскоре его оставляют одного медленно истекать кровью, а сознание так же медленно начинает оставлять его самого. Последнее, что чувствует Рагнвиндр в полубредовом забытье — боль в местах порезов, словно от прижигания чем-то раскаленным.

***

      Боль. Откуда боль после смерти? Откуда эти мысли и ощущения? Посмертие существует? — Похоже, боги благосклонны к тебе, — звучит где-то очень рядом шипящий голос.       Первое, что очнувшись видит над собой Дилюк — рога. Потом ему слепит глаза какой-то отблеск и Рагнвиндр со стоном перекатывается со спины, запоздало понимая, что более не в путах и лежит уже не на алтаре, а на земле. — По крайней мере благосклонен я, а это уже немало, — продолжает все тот же голос.       Взору Дилюка предстает весьма странное, даже пугающее своим видом, существо: темные закрученные рога на голове, пальцы, которые оканчиваются темными же когтями, бесшерстный хвост, чем-то похожий на крысиный, только с утолщением на конце. Но самое странное в незнакомце то, что он с головы до ног увешан цепочками, браслетами и кольцами из благородных металлов, а кое-где мелькают и драгоценные камни. — Кто ты? — Рагнвиндр встает с земли и тут же об этом жалеет, ощущая сильное головокружение. — Можешь звать меня Кайа, — раздается в ответ и незнакомец поднимается следом. — Мое истинное имя ты вряд ли сможешь произнести.       В несколько замутненном сознании Дилюка возникает дикая догадка: — Ты… божество?       Кайа довольно долго молчит, только смотрит на Рагнвиндра въедливым взглядом, что прошивает тело насквозь ледяными иглами. С некоторой опаской Дилюк спрашивает вновь, не особо надеясь, что хоть в этот раз услышит ответ: — И ты меня теперь сожрешь? — Стал бы я тебя спасать лишь для своей трапезы? — усмехается Кайа, а Рагнвиндр замечает, как у того мелькают острые треугольные зубы, вполне способные без труда отрывать куски плоти.       Дилюк только сейчас переводит взгляд на свои руки — порезов нет, одни только шрамы, которые выглядят давно зажившими. — Тогда почему? — спрашивает Рагнвиндр, вновь поднимая глаза. — Почему я тебя спас? — задумчиво отзывается Кайа. — Наверное, мне просто стало скучно. — Что? — Дилюку не верится, что ценой его жизни является скука, пусть это и скука божества. — А еще ты не являешься моим даром. — Что это значит? — спрашивает Рагнвиндр, теряясь в непонимании. Неужели что-то не так с проведенным обрядом? — Видишь ли, — начинает Кайа, медленно подходя к Дилюку, — для того, чтобы я принял дар, его нужно преподнести мне добровольно. Ты же не хотел становиться жертвой? По путам было ясно, что тебя принудили.       Теперь довольно долго молчит Рагнвиндр. Перед ним живое доказательство того, что вера тех безумных, почти фанатичных, людей, которые проводят дважды в сотню лет кровавые церемонии, имеет под собой твердую почву. Дилюк задается вопросом — как же ему теперь быть с этим откровением? Выходит, что вся та его ярость и злость ничего не значат, ведь он изначально неправ. «Во имя общего блага»… Рагнвиндру горько осознавать то, что он сам — есть причина несостоявшегося по всем правилам обряда, но чувствовать внутри себя ядовитый ком ненависти и презрения к тем, кто повинен в произошедшем с ним, не перестает.       Дилюк настолько глубоко погружается в свои душевные метания, что далеко не сразу замечает, как прядь его волос оказывается зажата когтистой рукой. И когда только божество успевает настолько приблизиться? — Что ты делаешь? — с опаской интересуется Рагнвиндр, непроизвольно замирая на месте. — Яркие волосы. Нравятся.       С мрачным удовлетворением Дилюк мысленно усмехается тому, что хотя бы эта часть преданий правдива. Красный все же действительно по нраву богам.       Неожиданно Кайа тянет эту прядь к себе. Чувство опасности подстегивает Рагнвиндра отстраниться, что он и делает, только вот тщетно. Глаза Дилюка не успевают проследить это нечеловечески быстрое движение, а Кайа уже оказывается за его спиной: — Я знаю, — начинает он, стискивая Рагнвиндра не иначе как железной хваткой, и продолжает уже на ухо, — чего тебе сейчас хочется. — Чего мне… хочется? — полушепотом повторяет Дилюк, пытаясь бороться с оторопью и страхом. — Я чую, — Кайа облизывает лицо Рагнвиндра, отчего того непременно передернуло бы, не будь он так крепко зажат, — твое намерение отомстить.       Дилюк скашивает глаза вбок и застывает в ужасе — чужой язык без какого-либо труда касается его подбородка. На смену страху очень быстро приходят омерзение с брезгливостью. До Рагнвиндра даже не сразу доходит смысл сказанных Кайей слов. То, что Дилюк зол по отношению к своим пленителям, то, что он в ярости — бесспорно. Но месть? — Отдай их мне, — выдыхает Кайа на самое ухо, даже не пытаясь втянуть язык обратно. И как только умудряется членораздельно разговаривать? — Что отдать? — не понимает Рагнвиндр, чувствуя, как от чужого дыхания и влажных прикосновений языка бегут мурашки жути и отвращения. — Свои темные чувства. Я приму их как дар, освобожу тебя от этого бремени. Ты ведь хочешь свободы? — Да, — осторожно отвечает Дилюк, теряясь в догадках о том, как божество может воплотить свое предложение. — Только я все равно не смогу быть свободным, ведь надо мной висит долг жизни. — Вы, люди, это так называете? — тон Кайи окрашивается любопытством. — Я должен был умереть, — Рагнвиндр тяжело сглатывает, осознавая, что он не просто должен был умереть. Он должен был умереть правильно. — Значит моя благосклонность, — нечеловечески длинный язык еще раз пробегается по лицу, но на сей раз куда более обстоятельно, словно изучая, — заключила тебя в плен обязательств за спасение? — Да, — очень тихо отвечает Дилюк, которого посещает какое-то смутное предчувствие беды. — Тогда, — Кайа наконец втягивает язык, проходясь одной рукой по медно-рыжим волосам, убирая их с плеча Рагнвиндра, — все кратно проще.       Вопль Дилюка спугивает птиц с ближайших деревьев, когда в его плоть вонзаются острые треугольные зубы божества. Рагнвиндр рад бы вырваться, но ужас, боль и обреченность его парализуют. Хотя оцепенение быстро исчезает, когда Кайа разжимает зубы и ослабляет хватку. Дилюк как подкошенный падает на землю. — Что… ты сделал со мной? — шепотом спрашивает Рагнвиндр, трогая пальцами укус. Ему мерещится, что каждый удар сердца будто бы преображает картины того, что видят его глаза. — Одарил, — отзывается божество и оказывается подле Дилюка. — Что это значит? — Рагнвиндр ощущает дурноту и слабость, будто вместе с укусом в его тело проник яд. — Твой мир, мир смертных, тебя отверг. Но и в мой мир ты не вхож… был. — Так ты убил меня? — О, нет, мальчик, — качает головой Кайа, заставляя цепочки на рогах едва слышно звенеть. — Я проявил великодушие и заботу. Подобным отношением к спасению ты сам мне отдал свою жизнь. Я за тебя теперь в ответе. — Но я же не безвольный скот! — вскидывается Дилюк, с бессильной злобой ощущая, как медленно его сознание заволакивает темнота. — Уж точно нет, — подтверждает божество и остаток фразы слышится будто сквозь пелену воды, — вы, люди, куда хуже.       Полгода назад. — Ты же не чувствуешь, когда я это делаю?       Наслаждаясь закатным солнцем, Рагнвиндр сидит, прислонившись спиной к дереву, и гладит рога Кайи. Тот неподвижно лежит рядом на животе, словно застывшее изваяние. Цепочки с камнями и кольца, что украшают закрученные темные рога, приятно холодят пальцы. — Почему же? — отзывается божество после длительного молчания. — Я чувствую, но не прикосновение. — Тогда что? — интересуется Дилюк и на несколько мгновений прекращает свое занятие. — Я не велел тебе останавливаться, — будто бы недовольно фыркает Кайа и, дождавшись того, как Рагнвиндр вновь принимается пробегать пальцами по рогам, уже куда мягче продолжает, — я чувствую тепло. Я чувствую тебя. Я чувствую твои намерения. — То есть это нечто совсем не телесное? — вновь спрашивает Дилюк, довольный благодушным настроением божества. — Я могу тебе кое-что показать, — Кайа поднимается с земли, усаживаясь недалеко от дерева.       Когтистые руки тянут Рагнвиндра ближе. Дилюку безумно интересно. Каждый раз, когда Кайа снисходит до того, чтобы позволить прикоснуться к божественному бытию, Рагнвиндр внимает с трепетом. В глубоких голубых глазах Дилюк поначалу видит лишь свое отражение, но затем ромбовидный зрачок его словно бы поглощает:       …он падает в ледяное звездное небо, он рассыпается мерцающей пылью зарождающейся жизни, он растворяется затухающим эхом от трепещущих крыльев, он переливается всем многообразием оттенков на гранях горного хрусталя, он развевается над землей пеплом еще не сгоревших деревьев, он оседает илистой взвесью на дне глубоководной расселины, он вспыхивает пламенем рассветного зарева… — Покажи еще… — бормочет Рагнвиндр, уже вынырнув из видения, но продолжая вглядываться в глаза напротив. — Тебе хватит, — усмехается Кайа. — То есть ты всегда видишь мир таким? — спрашивает Дилюк, ощущая легкое головокружение напополам с восторгом от яркости образов. — Это лишь малая толика, — в негромком голосе божества слышится печаль. — У меня не выйдет, как бы я ни старался, показать все так, как оно есть. Ведь ты всего лишь человек. — Но я же избран божеством? — с некоторым вызовом спрашивает Рагнвиндр, прекрасно зная ответ.       Кайа ничего и не отвечает вслух — лишь немного откидывает назад медно-рыжие волосы Дилюка, которые ему так милы. У Рагнвиндра по всему телу рассыпаны кровавые отметины его «избранности», но на плечах и шее они особенно заметны. — Я одарил тебя частью своей силы, — начинает божество, глядя на Дилюка почти со скорбью, — но даже я не в силах изменить твою природу. И сам ты этого не хочешь, даже если б я смог — я же чувствую. Неужели тебе по нраву довольствоваться человеческой юдолью? — Я смертен, — просто отзывается Рагнвиндр, неотрывно глядя Кайе в глаза, словно с намерением заставить его увидеть свою душу. — То, что ты мне дал вторую жизнь, еще не значит, что я смогу избежать смерти. Таков привычный порядок вещей в моем мире. Ты поделился силой — это так. И я могу выдерживать тебя, а не рассыпаться кучкой праха. Но равным я не стану никогда. И знаешь что? Меня все устраивает. — Почему? — мотает головой божество в непонимании, звеня цепочками на рогах. — Ты ведь чувствуешь мои намерения, — усмехается Дилюк, по-прежнему не отводя взгляд. — Они изменчивы. Противоречивы. Вы, люди, постоянно мечетесь. Не можете определиться. — Скажи, — задумчиво тянет Рагнвиндр через какое-то время молчаливых переглядываний, — а боги верят в судьбу? — Я верю, — отзывается Кайа. — И мне нет дела до других. — А ты вообще их хоть раз встречал? Других.       Божество довольно долго молчит, что Дилюк принимает за ответ «нет». Одиночество Кайи для Рагнвиндра далеко не новость, но отчего-то именно сейчас его переполняет болезненное сострадание. Сострадание к божеству. Это так нелепо, что Дилюк готов разделить слова Кайи про противоречивость людской натуры, но вслух говорит другое: — Так может это лишь происки судьбы? И нужно просто с этим смириться и принять все таким, какое оно есть? — Что есть смирение для меня? — горько улыбается божество, легонько поддевая подбородок Рагнвиндра согнутым пальцем.       Дилюк не знает, что ответить. Он вообще не очень ясно понимает, что именно так угнетает Кайю. Рагнвиндр тоже чувствует между ними ту зияющую пропасть в отличии их сущностей, но не считает ее помехой. — Примешь дар? — больше для порядка интересуется Дилюк, подбираясь ближе. — Тебе же не нравится мой истинный облик, — почувствовав намерения Рагнвиндра, оскаливается божество, демонстрируя ряд острых треугольных зубов, которые не единожды пускались в ход. — Просто на сей раз держи свой язык при себе, — отзывается Рагнвиндр, лукаво улыбаясь.       Не то чтобы Дилюка не устраивает то, что обычно этот язык с ним вытворяет. Просто Рагнвиндра каждый раз, когда Кайа подчиняется его прихотям, до костей пробирает странное чувство. Это чувство лежит где-то посредине между эйфорией и первобытным ужасом. Но в момент, когда губы Дилюка соприкасаются с губами напротив, все его обычные человеческие тревоги становятся ничтожно незначительными. Божество принимает его дар.       Год назад.       Рагнвиндр рывком приходит в сознание. Мысли Дилюка кристально чисты — он до мельчайших деталей помнит обо всех событиях, произошедших накануне. Пальцы тянутся к плечу и находят глубокие раны от зубов. — Ты очень вынослив, — звучит шипящий голос неподалеку и Рагнвиндр поворачивается к его источнику, — для человека.       Дилюк прислушивается к себе. Отчего-то он не ощущает больше ни омерзения, ни страха, глядя на Кайю. Зато ощущает какую-то гнетущую пустоту, в глуби которой, тем не менее, дремлет нечто иное, свернувшись кольцами. Будто из него насильно изъяли что-то важное и ценное, заменив это чем-то холодным, вызывающим отторжение своей чужеродностью. — Что ты сделал со мной? — Рагнвиндр вновь задает этот вопрос. — Одарил, — как и тогда отзывается божество. — Я это уже слышал, — раздраженно отзывается Дилюк, взмахивая рукой. — Что именно ты со мной сделал? — Даровал частицу своей силы. — Зачем?       Кайа не отвечает. В Рагнвиндре закипает ярость. Он вновь чувствует себя игрушкой в чужих руках, меняется лишь масштаб — сначала убежденные в непогрешимости своих идей люди, теперь боги с иными понятиями о допустимом. Как будто никому и не нужно спрашивать его мнение насчет его же собственной судьбы. — Я не просил этот дар. Забери обратно, — Дилюк произносит эти слова, сдерживая злобу, рвущуюся наружу. — Нет, — только и отзывается божество. — Почему это? — вмиг ощетинивается Рагнвиндр, вскочив. — Только божества имеют право не принимать дары, если они их не устраивают, если они им не нужны? — Без этого дара твое тело рано или поздно разрушится от моего присутствия рядом. — Так забери его и просто оставь меня в покое! — выкрикивает Дилюк, ощущая на глазах злые непрошенные слезы. — Нет, — вновь отвечает Кайа. — Почему? — Иначе ты умрешь. — И пусть, — Рагнвиндру хочется унять смятение, что царит внутри него, но в голову не идет ни одна дельная мысль о том, как это можно прекратить. — Любая жизнь священна, — вкрадчиво произносит божество, словно бы без малейшего интереса наблюдая за Дилюком. — Грешно обрывать ее не в положенное время. — Что это значит? — устало спрашивает Рагнвиндр. — Это значит то, маль-чик, — обращение Кайа произносит раздельно и с нажимом, — что там, на алтаре, твое время умирать не пришло. — Но я же… — Дилюк запинается, пытаясь собрать воедино все кусочки цельной картины. — Но ты же сказал, что спас меня из-за скуки. И что не принял бы мою смерть в дар. — Одно другому не мешает.       Внезапно божество утрачивает свой интерес к беседе, поворачивая голову и будто бы к чему-то прислушиваясь. Глаза Рагнвиндра вновь не успевают проследить нечеловеческую скорость Кайи, зато сам он прекрасно ощущает боль от впившихся в руку когтей. — Идем-ка со мной.       Перед взором Дилюка калейдоскопом закручивается окружающее пространство, а к горлу подступает тошнота. Когда божество отпускает его руку, Рагнвиндр падает на колени… в чьем-то доме. Недалеко от них на полу сидит изможденная женщина и баюкает на руках ребенка. Только по оборванному грязному платьицу удается понять, что это девочка. Нездоровая худоба и болезненность облика малышки заставляют сердце Дилюка сжаться в приступе сочувствия. — Спаси ее, — просит Рагнвиндр очень тихим голосом. — Нет, — только и отвечает Кайа.       В Дилюке вскипает такая волна злости и ярости, что он немедленно подскакивает с пола и со всей ему доступной решимостью кричит: — Спаси ее! — Нет, — повторяет божество. — Мать молится не о спасении дитя. — Ты… — вся ярость мгновенно рассыпается пылью, когда Рагнвиндр вспоминает о природе того, кому он сейчас предъявляет претензию. — Ты слышишь ее молитву?       Кайа на долю секунды одаривает Дилюка таким взглядом, что ему хочется сжаться в комок от своей неуместной глупости. Затем божество подходит ближе к женщине и, опустившись, кладет когтистую руку на голову ее дочери. — Она не видит нас? — спрашивает Рагнвиндр, тоже подходя ближе. — Нет, — третий раз подряд говорит Кайа. — И о чем молится эта женщина? — О том, чтобы за духом ее ребенка присмотрели. — Ты сможешь? — с надеждой в голосе спрашивает Дилюк.       Божество не отвечает. Кайа отнимает руку от головы девочки и вслед за ней тянется тусклый свет, который спустя несколько мгновений принимает облик ребенка, по-прежнему пребывающего в объятиях матери. — Я умерла? — спрашивает дух. — Да, — отвечает божество. — Но как же мама без меня? — Она готова тебя отпустить.       Рагнвиндр наблюдает за всем этим с изумлением. Дух ребенка не обращает на него никакого внимания и Дилюк удерживается от расспросов, проникнувшись таинством момента. — Мне больше не нужно быть сильной ради нее? — спрашивает девочка. — Нет. — Я боюсь уходить. — Дай мне руку, — просит Кайа и, когда дух ребенка исполняет просьбу, от их соприкосновения начинает разливаться мягкий свет. — Теперь тоже боишься? — Теперь нет, — отвечает девочка, а на ее изможденном прозрачном лице появляется намек на улыбку. — Я отведу тебя туда.       Свет, который исходит от соединения рук божества и духа, становится ярче, почти ослепляет, а затем разом меркнет. Призрака больше нет. Мать, словно почувствовав это, склоняется к тельцу ребенка в горьком рыдании, но на долю секунды Рагнвиндру мерещится в этом порыве… облегчение?       Кайа молча хватает Дилюка за руку и они возвращаются в лес. Тошнота вновь наваливается на Рагнвиндра и он готов ей уступить, да только не выходит. Это так странно. До этого Дилюк даже не задумывается о том, что ему вроде бы нужно есть, чтобы жить, но голода он совсем не ощущает, как и усталости. — Значит ты из богов, что ведают смертью? — спрашивает Рагнвиндр, когда слабость отступает. — Нет, — вновь отвечает божество и Дилюк готов взбелениться от одного этого слова. — Тогда откуда ты знаешь, что время той девочки пришло, а мое нет? — Смерть — это всего лишь один из этапов пути, — говорит Кайа спустя долгие минуты молчания. — То дитя уже готово идти дальше. — А я, выходит, не готов? — интересуется Рагнвиндр, обещая самому себе, что если божество и в этот раз ответит «нет», то он не удержится и попытается его ударить, чтобы хоть как-то выплеснуть противоречивые чувства. — У тебя еще есть дела в этом мире, — Кайа острозубо улыбается, явно почувствовав намерения Дилюка в отношении себя.       Рагнвиндр смотрит на божество и думает о том, что вряд ли каждому смертному будет дозволено увидеть таинства, которые творятся на границе жизни и смерти, но при этом избранным себя он не считает. Дилюку кажется, что это всего лишь воля случая, непримечательное совпадение. Дабы перевести свои мысли с высоких и сложных материй до вещей привычных его пониманию, Рагнвиндр решается спросить о чем-то более насущном: — Как ты мог говорить с высунутым языком?       Кайа, кажется, выглядит несколько растерянным пару мгновений, словно не может взять в толк почему Дилюк вообще спрашивает о подобном, но затем, ухмыляясь, показывает свой нечеловечески длинный язык. — Тебе это кажется удивительным? — отвечает божество и Рагнвиндр понимает, что эти слова звучат у него в голове. — Убирайся оттуда, — Дилюк жмурится, сжимая руками виски и мотая головой. — Мне больше по душе, когда ты говоришь как… — Человек? — перебивает Кайа, говоря уже вслух. — Может и мой истинный облик тебе не мил?       Будто наглядной иллюстрацией к словам божества позади стегает его хвост. Рагнвиндр долго молчит и Кайа трактует это по-своему: — Я могу быть каким угодно.       Божество принимает облик недавно скончавшейся девочки в рваном платьице. Не давая Дилюку времени даже удивиться этому, Кайа превращается в глубокого старца, который горбится, опираясь на посох. Затем, стоит лишь моргнуть — перед Рагнвиндром наливается красками бутон прекрасного цветка. Дилюк тянет руку, чтобы прикоснуться к великолепию этой красоты, но образ тут же разлетается стаей воронов. — Каким я буду тебе мил? — спрашивает божество из-за спины Рагнвиндра.       Дилюк оборачивается на изменившийся голос и находит перед собой юношу с голубыми глазами и смуглой кожей. У него нет рогов, хвоста и когтей, а все цепочки и кольца, щедро украшавшие облик Кайи, ныне виднеются как затейливые узоры на теле. Несколько длинных прядок волос с синеватым отливом незатейливо перекинуты вперед через левое плечо. — Оставь этот облик, он вполне… — приятен, — приемлем.       Божество только хитро улыбается и Рагнвиндр с непонятным облегчением видит обычные, а не треугольные, зубы.