Во имя общего блага

      Год назад.       Дилюк и рад бы забыться сном ото всех потрясений последнего времени, да только с безнадежностью понимает, что это попросту невозможно. Как и пытаться уйти от Кайи. Рагнвиндр пробует и раз за разом чувствует, как натягивается невидимая привязь, не позволяющая отойти от божества дальше положенного. Хотя кто устанавливает это «положенное»? Дилюк не знает. Он вообще мало чего знает о своей нынешней ситуации. Отсутствие голода, жажды и усталости — немногое из того, в чем он убежден наверняка. А еще животные и птицы теперь не обращают на него никакого внимания. — Я стал духом? — интересуется Рагнвиндр, когда ему начинает надоедать молчание Кайи, который, несмотря ни на что, постоянно мельтешит неподалеку. — Не совсем, — уклончиво отвечает божество. — Почему ты либо совсем не отвечаешь на вопросы, либо же отвечаешь, но порождаешь этим десятки новых? — Это риторический вопрос? — усмехается Кайа. — И вот опять, — вздыхает Дилюк.       Рагнвиндр ведь спрашивает не потому, что жаждет узнавать тайны мироздания, так почему же божество хранит молчание даже по таким пустякам? — Потому что обычно я вообще не говорю, — отвечает вслух Кайа. — Ты опять у меня в голове? — с намеком на усталость, которую теперь не может чувствовать, интересуется Дилюк. — Внутри тебя живет моя частица, — слегка пожимает плечами божество. — Это естественно. — Нет, это совсем не естественно! — вскидывается Рагнвиндр.       Дилюк замечает за собой, что злость и ярость в нем теперь разгораются мгновенно. И это, наверное, должно выматывать, но он же не может нынче утомиться. Из-за этого Рагнвиндр понемногу начинает чувствовать, что сходит с ума. — Ты видел оленей? — неожиданно спрашивает Кайа. — Зачем спрашиваешь, если ты и так можешь найти это в моих воспоминаниях? — удивляется в ответ Дилюк. — Слишком долго буду искать нужное, — отрицательно мотает головой божество, слегка хмурясь. — Так проще. — Конечно видел. Много раз. На охоте.       Рагнвиндр не сразу понимает причину неодобрительного взгляда Кайи, а затем вспоминает его слова про священность любой жизни. Дилюку не стыдно и вины он за собой не чувствует — он видит в охоте лишь способ прокормиться, а не способ утоления азарта, присущий существам разумным. — Я спросил не о том, — по виду немного смягчившись, произносит божество.       Когда Кайа, будучи в своем нынешнем «человеческом» облике, берет Рагнвиндра за запястье, тот ощущает себя странно. Дилюку думается, что дело тут в отсутствии когтей. Этот облик божества куда больше по нраву Рагнвиндру, ибо хотя бы не причиняет боли. Но углубить мысль Дилюк не успевает, когда картинка мира перед его глазами начинает неистово вращаться. На сей раз тошнота и слабость почти не беспокоят его — он даже не теряет равновесия.       Кайа продолжает удерживать его запястье, подходя к крупному оленю: — Ты видел оленей вот так? — спрашивает божество, ведя рукой Рагнвиндра по боку животного.       Дилюк не очень понимает, что он должен увидеть, но через несколько мгновений он с удивлением осознает, что олень реагирует на его прикосновение, но с места не трогается. Будто не считает угрозой. — Почему он замечает меня? Другая живность на меня не обращала внимания, — спрашивает Рагнвиндр, ощущая под пальцами мех и тепло. — Это из-за моего присутствия, — отзывается Кайа и, видимо, решает пояснить, — привычный тебе мир, телесный, это мир всех живых существ, но в тебе теперь еще и частица моей силы, поэтому для этого мира ты уже стал иным. — Но я не дух? — Нет. Просто твоя жизнь теперь подчинена законом другого мира, привычного мне. — И что это значит? — Дилюк чувствует, что совсем сбит с толку. — И при чем здесь твое присутствие? — Я — проводник, — отвечает божество. — Миров просто огромное множество и какая-то часть меня существует в каждом из них. — То есть пока ты рядом, я могу взаимодействовать с телесным миром? — интересуется Рагнвиндр, пытаясь собрать все сказанное воедино. — Не просто пока я рядом, а пока я тебя касаюсь.       Кайа убирает руку с запястья Дилюка. Олень сразу же утрачивает к Рагнвиндру интерес, хотя тот продолжает гладить его бок. Дилюк далеко не сразу осознает, что не чувствует больше тепла пальцами, которыми все еще пробегает по меху. Он больше не чувствует жизнь. — Не совсем, — вслух говорит Кайа, отвечая на мысли Рагнвиндра. — Ты не чувствуешь жизнь так, как привык. Я хочу тебе показать. — Что показать? — Как ее можно чувствовать по-другому. Закрой глаза. — Но ты же говорил, что я должен видеть, — удивляется Дилюк. — Но я не говорил, что видеть нужно будет глазами. Закрой их.       Рагнвиндру немного боязно. Он все еще не чувствует себя спокойно подле божества, хотя, казалось бы, рядом находится такая могучая сила. Как и внутри него. Только вот для Дилюка эта сила по-прежнему чужеродна. Но, тем не менее, просьбу божества он исполняет. Сейчас Рагнвиндр точно не отличит — будет говорить Кайа вслух или его голос прозвучит сразу в голове. Да и не так уж это и важно, ведь сокровенность мыслей человека — ничто для божества.       Первые мгновения с закрытыми глазами Дилюк чувствует себя глупо. Затем что-то неуловимо меняется и Рагнвиндр не может сказать, что именно. Неожиданно к нему приходит то странное чувство, какое бывает, когда резко просыпаешься ото сна, в котором летаешь — будто тело с размаху ударяется обо что-то, что и ведет к пробуждению. Дилюк нервно отдергивает руку и открывает глаза. — Ты испугался? — спрашивает Кайа. — Почему ты спрашиваешь? Ты ведь и так все видишь, — глухо отзывается Рагнвиндр, — в моих мыслях. — Вижу, — божество поддевает согнутым пальцем подбородок Дилюка, чуть разворачивая его голову к себе, — и именно потому и спрашиваю. Потому что хочу услышать ответ. Потому что хочу, чтобы ты что-то осознал. Понял.       Раз за разом Рагнвиндр спрашивает самого себя — зачем это все Кайе? Зачем божеству спасать какого-то смертного? Зачем делиться с ним силой? Зачем показывать, что есть нечто большее, чем привычный ему мир? Зачем пытаться научить чему-то? Зачем? Дилюк обнаруживает себя за тем, что сидит на земле, вцепившись в свои волосы, а по щекам у него катятся слезы. Кайа опускается рядом и Рагнвиндр не может удержать в себе рвущиеся наружу вопросы: — Почему если боги существуют, то они так жестоки? Почему вы не вмешиваетесь в творящиеся кошмары? Почему не останавливаете войны? Почему не истребляете болезни? Почему позволяете несправедливости твориться повсеместно? Но стоит только какому-то божеству заскучать, как оно решает, что вправе играть с жизнями смертных как ему заблагорассудится…       Дилюк много чего еще хочет наговорить, но давится рыданием. Он знает, что не услышит ответ ни на один свой вопрос, но смириться и принять холодное безразличие высших сил не может. Божество кладет руку на голову Рагнвиндра и он дергается, как от удара. Дилюку не нужно утешение. Ему хочется понять. Понять почему мироздание столь несовершенно. — Мне достаточно того, что ты осознал, что даже надо мной есть нечто большее, Дилюк, — говорит Кайа тихо.       Произнесенное имя из уст божества становится последней каплей и слез Рагнвиндра уже не остановить. Это слезы злости, ярости, отчаянья, печали и скорби. Этих чувств внутри Дилюка слишком много и они рвутся наружу, становясь солеными, но горькими, рыданиями. Рагнвиндр думает, что ему станет легче, если Кайа заберет себе излишки этих чувств. — Ты хочешь преподнести мне дар? — слегка удивляется божество, вновь проникнув в мысли Дилюка.       У Рагнвиндра выходит только кивнуть. Кайа подбирается чуть ближе и принимается слизывать слезы Дилюка. Будь божество в своем истинном облике, Рагнвиндр не удержался бы от дрожи омерзения. А так Дилюк чувствует себя до крайности странно. С каждым влажным и теплым прикосновением языка Кайи ему становится легче. Но вместе с тем Рагнвиндр чувствует что-то еще. Нечто внутри Дилюка откликается на это действо и он не может понять — то ли это частица, дарованная божеством, так реагирует на своего хозяина, то ли это его собственные ощущения. Кайа придерживает лицо Рагнвиндра ладонями и ему впервые хочется прикоснуться в ответ. Хочется, но Дилюк на корню рубит подобные желания. Они неуместны. Они неестественны. Они рождены отчаяньем и иллюзиями. Когда божество заканчивает свой обряд, Рагнвиндру действительно становится легче. А еще Дилюк ощущает себя в еще большем раздрае, хоть он теперь и не несет с собой боли.       Десять месяцев назад.       Каждый раз, когда Рагнвиндр бросает взгляд на Кайю, в его душе вскипает смесь непонятных чувств. Божество продолжает пребывать в своем «человеческом» облике, но в этом Дилюку уже мерещится издевка. Без других людей вокруг Рагнвиндр чувствует, что дичает. Даже тех фанатиков, желавших принести его в жертву «во имя общего блага», Дилюк начинает отчасти понимать. Не в плане необходимости самого обряда, а в плане его формы. — Ты все еще не смирился? — интересуется Кайа, впиваясь в Рагнвиндра пронизывающим взглядом. — Уйди из моей головы, — бурчит в ответ Дилюк.       Совсем недалеко от мест, по которым частенько гуляет Рагнвиндр, находится прекрасное лесное озеро. С недавних пор Дилюк мечтает в нем утопиться, хоть он и понимает, что божество не позволит ему совершить такую глупость. Но находиться под водой, чувствуя, как сердце начинает биться все медленней, как прохладные объятия озера нежно убаюкивают тело — одна из немногих радостей Рагнвиндра в его новой жизни. Дилюк знает, что Кайа при этом постоянно находится поблизости. Но он не знает, что божество в эти моменты поистине наслаждается видами невероятных картин, которыми расплываются под водой медно-рыжие волосы Рагнвиндра.       Очередная попытка Дилюка уединиться прерывается тем, что Кайа ныряет к нему. Внутри Рагнвиндра бушуют злость и раздражение, но потом он слышит голос божества в своей голове: — Тебе тоже одиноко?       Разум Дилюка цепляется за это «тоже». Вопрос для Рагнвиндра становится неожиданным. Конечно, ему одиноко. Но в одиночестве ли причина его отчаянья? Дилюк же вроде бы наоборот — даже от Кайи стремится убежать подальше. Однако сразу после этих мыслей Рагнвиндра прошивает каким-то странным спазмом, заставляя его вынырнуть. Сердце неистово колотится, порождая в груди мучительно ноющую боль. — Не отталкивай меня, — говорит божество уже вслух, вынырнув следом. — Тебе станет легче. — Это нечестно! — кричит Дилюк. — Ты заставляешь меня, хотя сам что-то говорил про добровольность! — Нет никакого смысла горевать о прошлом. Прими его. Оно уже случилось и с этим ничего не поделаешь. Твоя мать ушла, твой отец ушел, но ты по-прежнему жив, Дилюк. — При чем здесь мои родители? — вскидывается Рагнвиндр, ощущая, как боль сменяется кипучей злостью. — При том, что именно они даровали тебе жизнь. Ту жизнь, которую я спас, ведь вижу ее ценность. Как ценность каждой жизни. — О боги… — причитание невольно вырывается у Дилюка. — Я — ТВОЙ ЕДИНСТВЕННЫЙ БОГ! — гремит над озером голос Кайи.       Рагнвиндр замирает, телом и разумом ощущая гнев божества. «Человеческий» облик Кайи достаточно сбивает с толка, чтобы забыть про то, кем он является на самом деле. Забыть про ту пропасть, которая разделяет божество и простого смертного. — Я… я не хотел, — бормочет Дилюк едва слышно.       Кайа молчит и этим молчанием пугает Рагнвиндра. Отчего-то Дилюку становится горько, когда он осознает, что своим детским и капризным поведением он, должно быть, разочаровывает божество. — Ты не разочаровываешь меня, — отзывается Кайа на невысказанные мысли. — Но я тебе уже говорил, что за тебя теперь в ответе. А тебе больно. — Почему ты сказал «тоже»? «Тоже одиноко», — переводит тему Рагнвиндр.       Божество улыбается так печально, что от этого на глазах Дилюка наворачиваются слезы. Рагнвиндр убеждает себя, что это не жалость, а сочувствие. Но разве для того, чтобы сочувствовать, не нужно ли испытывать схожие чувства самому? Дилюк путается в своих мыслях. — Люди почти забыли обо мне, — тихо говорит Кайа. — Возносят молитвы только когда им что-то нужно. Пытаются приносить дары, забыв о правилах, которые поклялись помнить. Попирают священность жизни, как в случае с тобой, например. А я не хочу вмешиваться в их бытие, напоминая о себе. Кому принесет пользу мой гнев?       Рагнвиндр не находится, что ответить. Мысленно он возвращается к их первой встрече, вновь думая о том, что вера действительно может обрести форму. Даже если сам ты не веришь. Может, это действительно выход? Найти веру внутри себя. Перестать отрекаться от божества, когда оно прямо перед твоими глазами. — Я не знаю, как это правильно делать, — тихо говорит Дилюк, подходя к Кайе вплотную. — Но я хотел бы преподнести тебе дар.       Благоговейный восторг охватывает Рагнвиндра, когда его губы соприкасаются с губами божества. И оно отвечает. У Дилюка совсем нет опыта в подобных вещах, он неловок и смущается, но Кайе, кажется, все равно. Обвив руками чужую талию, божество утягивает Рагнвиндра под воду. И Дилюку, наверное, должно быть тревожно и беспокойно, но он, впервые за все время знакомства с Кайей, испытывает некоторое подобие радости. Радости от того, что прекращает противиться самому себе.

***

      Поцелуй на озере меняет многое. Отношение Рагнвиндра к божеству значительно теплеет, но появляется новая напасть. Дилюк совершенно не представляет, что ему делать с проснувшимся от всего этого вожделением. Кайа ничего не говорит по поводу того, что Рагнвиндр сам начинает виться около него, порой одаривая новыми поцелуями. С каждым таким разом Дилюку хочется зайти куда дальше, но стыд и робость мешают ему высказаться насчет этого вслух. Рагнвиндр знает, что божество прекрасно чувствует его намерения, но еще помнит про то, что все должно быть по его воле.       В лучах закатного солнца Дилюк восседает верхом на Кайе, который устраивается на земле, прислонившись спиной к дереву. Рагнвиндру до дрожи приятен тот факт, что его влечение взаимно, и прекрасно ощущается, когда он немного ерзает. Дилюк решается завести разговор издалека: — Ты знаешь по каким критериям отбирают твоих жертв? — Расскажи, — просит божество, прекрасно зная ответ, но давая тем самым Рагнвиндру свободу говорить, что ему нужно. — Юноша или девушка должны быть юными, рыжеволосыми, и, что самое важное, неопороченными.       Кайа берет в руку прядку волос Дилюка, делая вид, что его интересует только эта часть: — Мне и вправду нравится этот цвет.       Рагнвиндр явственно начинает нервничать, но все же, собравшись с силами, спрашивает: — Ты… примешь мой дар? — Ты просишь ввергнуть тебя в порок? — усмехается божество.       Дилюк и сам думает, что это даже звучит нелепо, но ничего с собой и со своими желаниями поделать не может. — Да, — наконец отвечает Рагнвиндр.       Неожиданно мир перед глазами Дилюка стремительно закручивается. Когда Рагнвиндр вновь обретает четкость зрения, он обнаруживает себя вместе с Кайей в каком-то доме. Жилище выглядит давно покинутым, но до сих пор вполне добротным — деревянный стол, пара скамей, очаг, топчан. Дилюк с любопытством переводит взгляд на божество. — Подумал, что здесь тебе будет сподручнее.       Рагнвиндра вновь пробирает робость: — Я, если честно, не знаю, что делать. То есть знаю, конечно, просто… — Тебе неловко, — заканчивает за Дилюка Кайа. — Да, неловко, — кивает Рагнвиндр. — Но я не боюсь и уж точно не собираюсь передумать.       Дилюк позволяет уложить себя на топчан. Несколько прикосновений чужих рук и смущение перекрывается очередным приступом похоти. Когда губы божества смыкаются на возбужденной плоти, Рагнвиндр с неподдельной радостью возносит молитву тому, что Кайа сейчас в «человеческом» облике, а не в истинном. Одна мысль об острых треугольных зубах заставляет Дилюка внутренне передернуться. Но очень скоро все мысли вылетают из его головы, оставляя вместо себя вязкую жижу блаженного бездумья. Это совершенно не похоже на то, когда ласкаешь сам себя, и на то, когда снятся волнующие тело сны. Рагнвиндр напрочь забывает о том, что природа того, кто с ним вытворяет подобное, божественная. Дилюк вскрикивает, ощущая, как его тело накрывает судорогой удовольствия. — Боже… — выдыхает Рагнвиндр, ошалело наблюдая, как Кайа от него отстраняется. — Уже лучше, — отзывается божество, сцедив себе на ладонь находившееся во рту, — но все равно не то.       Ненавязчиво подтащив Дилюка к себе поближе, Кайа принимается с осторожностью исследовать его нутро увлажненными пальцами. Робость Рагнвиндра растворяется как дым, когда на третьем пальце он начинает ощущать, что этого мало. Божество, конечно, и этим доставляет достаточно наслаждения, но Дилюку хочется иного. Его взгляд, полный похоти, Кайа никак не может проигнорировать.       Рагнвиндру до одурения хорошо, когда он чувствует божество внутри себя. Ему не хочется думать ни о каких сакральных смыслах и высоких материях. Дилюк прямо здесь и сейчас с удовольствием отдается Кайе. И божество, хочется надеяться Рагнвиндру, с таким же удовольствием принимает это. — С удовольствием, — говорит Кайа вслух.       Дилюк ничего не отвечает, просто льнет ближе, плотнее сжимая торс коленями. Рагнвиндр чувствует вседозволенность, когда допускает дерзкую мысль о том, что было бы весьма волнующе оседлать божество. Дилюк уверен, что Кайа вновь подслушивает его мысли, а когда тот тянет на себя, эта уверенность обретает форму. Оказавшись сверху, Рагнвиндр дерзит еще больше: — Обратись, — просит он.       Божество останавливается на несколько мгновений, давая время Дилюку передумать, но тот настроен решительно. Кайа принимает свой истинный облик мгновенно, заставляя Рагнвиндра зайтись протяжным стоном — плоть божества в таком обличье и в «человеческом» существенно отличается. — Двигайся, — говорит Кайа, слегка вскинув бедра вместе с Дилюком.       От настоящего голоса божества, с пробирающими интонациями и шипящими звуками, у Рагнвиндра ползут мурашки, но отнюдь не омерзения. Даже когда Кайа выпускает свой язык, проводя им по шее и лицу Дилюка, омерзения, отчего-то, не возникает. Зато есть боль, которую приносят зубы, впивающиеся в плечо, но эта боль теперь не пугает, а волнует. — Я больше… не могу, — выдавливает из себя Рагнвиндр, придя в себя после очередной оглушающей волны удовольствия.       Они успевают сменить несколько поз и поверхностей, воплощая любые, даже самые извращенные, мысли Дилюка, о существовании которых он до недавних пор и не подозревал. Рагнвиндр, чувствуя, как после извлечения из него хвоста, по бедрам начинает стекать семя, лениво раздумывает о том, что он приносил в дар свою невинность, а божество приняло его порочность. — Ты всего лишь пришел к балансу, — говорит Кайа вслух, совершая еще несколько медленных и глубоких толчков, что вынуждает Дилюка почти мучительно содрогнуться еще раз, сдавленно простонав напрочь охрипшим голосом. — Больше не чувствуешь себя одиноким? — едва слышно спрашивает Рагнвиндр.       Божество только хмыкает в ответ, не позволяя Дилюку выползти из-под себя, придавив весом.       Сейчас. — Ай! — с почти искренним недовольством восклицает Рагнвиндр. — Нельзя немного аккуратнее?       Кайа сидит позади него в своем «человеческом» облике и трудится над косой, вплетая в медно-рыжие волосы цепочки с подвешенными на них драгоценностями. — Это один из твоих способов меня пометить? — спрашивает Дилюк полушутливо. — И это тоже, — отзывается божество вполне серьезно. — А вообще подобное великолепие нужно правильно оформлять, дабы радовало глаз.       Рагнвиндр слегка тушуется. Ему до сих пор непривычно получать комплименты от Кайи вслух. Обычно божество несколько иначе выражает свою симпатию и восторженность — от этого на теле Дилюка расцветают буйным цветом раны всех мастей. И за прошедший год бок о бок с Кайей Рагнвиндр, должно быть, окончательно сходит с ума, раз не находит в этом ничего дурного. Даже больше — благоговеет.       Быть может, так влияет на Дилюка частица божественной силы, живущая внутри него. Она давно уже родная и привычная — часть него самого. Чувствуя, как Кайа несильно тянет за пряди, Рагнвиндр думает о том, что это, наверное, должно казаться странным — осознавать и принимать в себе часть бога, не только в переносном, но и в самом что ни на есть прямом смысле. Хотя даже у прямого смысла есть некоторое разнообразие воплощения. — Даже когда ты думаешь о благости, — начинает Кайа и Дилюк понимает, что это звучит в его голове, — ты умудряешься богохульствовать. — А нечего подслушивать, — парирует Рагнвиндр. — Я не могу контролировать свои мысли. Только слова, сказанные вслух, и поступки. — Я знаю, — отзывается божество. — Раньше твоя человеческая противоречивость мне была непонятна и вызывала глухое раздражение, а теперь даже несколько умиляет. — Тогда выходит, что и понятие смирения тебе все же знакомо. — Выходит так, — не пытается спорить Кайа. — Я закончил.       В подтверждение своих слов божество, приняв истинный облик, проводит по щеке Дилюка своим нечеловечески длинным языком. Это влажное и горячее касание вызывает у Рагнвиндра острый приступ похоти, который скручивает его тело в почти болезненной судороге нетерпения. Кайе нравится доводить почти до сумасшествия и заставлять Дилюка медленно тлеть и томиться, прогорая, сразу после того, как он разжигает яркое пламя вожделения.       Рагнвиндр давно уже не испрашивает разрешения на принесение даров, да и божеству, похоже, это становится неважным. Иногда Дилюку кажется, что Кайе достаточно знания о том, что его любят. Но любят не как символ своей веры, не как высшую силу, а как живое, пусть и обладающее способностями за пределами человеческого понимания, существо. Признаться в этом Рагнвиндру не страшно. Это чувство не делает его слабым или уязвимым пред величием божества.       Кайа, прекрасно осознавая пределы их различий, действительно старается не причинять телу Дилюка излишней боли, дабы проявить некое подобие заботы. Просто зачастую у него не выходит — когти и зубы все равно оставляют на коже кровавые следы. Божество может принимать любой облик, но истинный Рагнвиндру уже давно мил. Да и Дилюк совсем не против отметок, ведь они наглядно иллюстрируют отношение Кайи.       Следуя за направляющими мягкими прикосновениями когтистых рук к бедрам, Рагнвиндр подается назад. Божество укладывается на спину и Дилюк, оказавшись верхом, продолжает двигаться вдоль чужого живота дальше, пока не останавливается в районе груди, чувствуя усилившуюся хватку, которая его стопорит. Еще несколько месяцев назад Рагнвиндр бы непременно вспыхнул от стыда, почувствовав, как в него проникает юркий и настойчивый язык Кайи, но теперь он раскованно и с удовольствием принимает подобную ласку. Тем более, что сам весьма удобно располагается для того, чтобы отплатить сполна. Коса, заплетенная божеством, соскальзывает со спины, перевешиваясь вперед, когда Дилюк с пылом принимается орудовать своим языком и губами.       Вдоволь насладившись прелюдией, Кайа вынуждает Рагнвиндра сползти с себя и встать на четвереньки. Когтистая рука обхватывает косу и несильно тянет за нее назад. Стоит только Дилюку начать переминаться в нетерпении, подумывая о выражении своего возмущения о задержке вслух, как он ощущает божество в себе. Закрывая глаза, Рагнвиндр продолжает видеть солнечные лучи. Они светят все ярче и ярче с каждым движением Кайи внутри него. Удовольствие ослепляет Дилюка неистовой вспышкой, свет которой постепенно гаснет, чтобы через время разгореться снова. Когти божества все же оставляют на теле Рагнвиндра кровавые полосы, но боли он пока что не чувствует, пав в объятия эйфории. Моментами, когда разум Дилюка проясняется, он чувствует себя безмерно счастливым и… любимым.       Рагнвиндр не сопротивляется, когда чувствует, как Кайа проникает в его мысли не для того, чтобы их прочитать. Физическая близость безмерно приятна, но не идет ни в какое сравнение с подобным единением. Дилюк знает, что в силу отличия его природы от природы божественной, многие грани этого действа ему недоступны, но даже так он испытывает катарсис, телесно заходясь в судороге насыщенного оргазма. Слезы счастья непроизвольно застилают теперь уже открытые, но невидящие, глаза Рагнвиндра. Кайа едва заметно улыбается, притягивая Дилюка к себе ближе: — Похоже, ты снискал не только благосклонность богов, но и любовь. — Меня интересует благосклонность и любовь только одного божества, — тихо отзывается Рагнвиндр, на ощупь находя когтистую руку и переплетая пальцы, — моего.