Плацебо

Поменялись планы,

Кончился вдруг воздух.

Мне тебя не надо,

Значит, слишком поздно.

      В комнате отдыха «Там-Тама» душно и накурено, играет «Атеист» группы «Алиса»: «Король и Шут» переводит дыхание после очередного громкого концерта. Такого громкого, что у Князя до сих пор стоит звон в ушах. Он делает ещё одну жадную затяжку «Парламента», словно бы от этого полегчает, и вновь вслушивается в нескончаемую Горшковскую тираду.       — …рок-н-ролл это же не работа — прикол. Понимаешь, да? — заплетающимся языком вещает первый фронтмен.       Андрей мажет взглядом по его широкой улыбке и силуэту; наблюдает за тем, как чужие пальцы с длинными ногтями игриво поглаживает родное плечо. Что-то внутри в сотый раз замирает, а вместе с тем едкий дым наполняет лёгкие. Нет, от этого точно не легче.       — Кто сказал, Андрюх? — звучит второй вопрос, и уже не риторический.       Князев на время выходит из транса, натягивает на лицо привычную улыбку.       — Кинчев, конечно, — сходу отвечает он и вскидывает руку с сигаретой, очерчивая пространство дымом. Язык заплетается точно как у собеседника, и только сейчас парень в полной мере оценивает степень своего опьянения.       За фразой раздаются усмешки и скрип несмазанных дверных петель. В помещение, как снег на голову, влетает Шумный.       — Горшок, — обращается он и получает лаконичное «Чё?». — Тут с тобой дама мечтает познакомиться… Решил не скрывать её. Прошу Вас, — директор совершает галантный, пригласительный жест рукой.       И тут в комнату отдыха входит она: кареглазая шатенка с шипованным ободком в коротких волосах. Завидя её, поутихли даже самые охмелевшие присутствующие. Наверное, тоже ощутили необъяснимую, тёмную ауру, которая от неё исходила; от которой у Князя перехватило дыхание. Царившее в помещении спокоистве пошатнулось, подобно люстре, что попала под горячую руку Мишиной девицы: всё это время она по-хозяйски восседала на его коленях, а теперь оказалась спущена с небес на землю им самим же. И Андрей понимал её. Впрочем, девица убежала восвояси, оставив после себя один только скрежет металла — неприятный осадок. За ней поспешил Шумный.       — Ну-ну-ну-ну, что Вы так расстроились… — причитал отдаляющийся голос мужчины.       Князев уже не слышал этого: он наблюдал за тем, как стремительно меняется выражение лица Горшенёва; как заворожённо, не отводя глаз, он смотрит на неё, будто ждал все это время.       — Анфиса, — прощебетала незнакомка, с кротким тоном которой совершенно не вязался откровенный наряд.       И, кажется, Михаил впрямь уже был с ней знаком, ведь без малейших возражений вложил свою сигарету в её нагло протянутую ручку.

* * *

      Только отгремело начало «Проказника скомороха», как Горшок запел куплет с надрывом и чувством. Уже второй час зал разбивался в слэме под ритм его сердца и запаздывал лишь тогда, когда Михаил пересекался взглядом со вторым фронтменом: в такие моменты время для него по-настоящему замедляло свой ход, а пространство сужалось до размеров сцены. Однако, ощущение «особой связи» было мелочью по сравнению с чувством свободы, которое эта связь дарила, ведь за Князем не нужно было бегать; ему не нужно было ничего доказывать и быть обязанным перед ним — он и без того всё понимал. Иначе быть не могло.       Вот и сейчас Горшенёв пытается проследить за направлением его глаз, да только мир вокруг неистово трясёт; выворачивает от градуса угара и эйфории, и ни за что в нём уже не уцепиться. Вдруг Мишу вновь предательски ослепляет яркий прожектор, после чего он всё же ловит чей-то взгляд. Точнее, этот взгляд ловит его: не зелёные — карие глаза смотрят прямо в душу. Парень впадает в исступление; сдаётся под ними, ощущая, как внутри взрываются красочные фейерверки. Слова песни напрочь вылетают из его головы, в которой бегущей строкой проносится одна единственная мысль: «Ничто уже не будет прежним».

* * *

      Серый дым кружит в танце, поднимаясь к потолку: Князь опять смолит, не помня, который раз за последние часы делает это. Сигареты и алкоголь уже опостылели, но, наверное, только благодаря им ему удалось перенести пришествие — иначе это нельзя было назвать — Анфисы со всей своей стойкостью, до последнего держа лицо. Пусть он и не должен был. Уйти стоило ещё тогда, когда девушка разом оттеснила Горшка от всех присутствующих; когда обида ещё была первородной. И Андрей хотел, но почему-то так и не смог.       А сейчас уже слишком поздно: со стороны он наблюдает за тем, как ребята собираются расходится, и с искренним отвращением мечтает поскорее стереть с камеры запись того цирка, что устроила Анфиса. Сказать, что было неприятно — ничего не сказать. Слова о «Короле и Шуте» стали последней каплей, и Князев непременно сорвался бы, если бы Миша не ушёл; если бы шатенка не опередила и не последовала за ним. Он просто не имел права догнать их.       Так или иначе — сегодня Князю нужно было во что бы то ни стало поговорить с Горшенёвым. Томясь, он терпеливо ждал возможности остаться наедине, и наконец-то она показалась на горизонте: Анфиса накинула шубку, скрыв наготу острых плеч.       — Идём, Миш?.. — смакуя слова, слащаво прошептала девушка прямо в губы собеседника.       От этого зрелища почти что порнографического характера Андрея одолевало желание удавиться на месте, и ни то от ревности, ни то от зависти. Но, как бы там ни было, он понимал, что долгожданная пора действовать наступила.       — Мих, останься, — совсем негромко, по-дежурному произнёс Князев, не сводя глаз с Горшка. — Поговорить надо.       Тот заинтересованно обернулся, пьяно пошатнувшись. Шатенка же, лишившись заветного внимания, хлестнула второго фронтмена стальным взглядом. Однако он никак не отреагировал: не думал унижаться перед ней. Повисло напряженное молчание. Остальные присутствующие, тоже ощутив нечто неладное, решили оставить троицу наедине и, быстро распрощавшись, всей толпой двинулись к выходу. Смотря им вслед, Миша вдруг обратился к Анфисе заискивающе; совсем не своим голосом:       — Подождёшь снаружи?..       От этой жантильности Князь едва не подавился истерическим смешком. Впрочем, на девушке она сработала, и та, явно недовольная, но всё же по-собачьи послушная, наконец-то ушла.       Стоило двери захлопнуться за её спиной, как Андрей громко; не сказать, что облегчённо, выдохнул. Пусть в помещении и стало на порядок просторней, да только сердце у него внутри всё равно ощущалось налитым свинцом. А самым удручающим было то, что Князев уже давно свыкся с подобным. Но, как бы там ни было, продолжать жить, и дальше катаясь на эмоциональных качелях, для него боле не представлялось возможным.       — Чего хотел? — начал Горшенёв тоном совершенно будничным и даже нетерпеливым.       Казалось, что его совсем ничего не беспокоит, но то, как нервно он пытался поджечь сигарету, раз за разом чиркая кремнем, говорило об обратном. Князь мельком глянул на бычок в собственное руке: истлев, он потух насовсем.       — Анфиса, значит? — всё же вырвалось у второго фронтмена, и на губах его всего на мгновение дрогнула горькая, кривая улыбка.       Брови Михаила хоть и съехали озадаченно к переносице, но сам он ничего не ответил: то-ли от чрезмерной упёртости, то-ли от желания оттянуть разговор, всё ещё пытался привести в чувства явно неисправную зажигалку. Не в силах более выносить этого, Андрей порывисто сократил дистанцию, и сигарета загорелась от его огня. После этого парни разошлись по сторонам от выхода, остановившись друг напротив друга.       — Ну… ну, Анфиса, и что? — проворчал Горшок, буравя взглядом мыски своих кроссовок, и лицо его исказилось гримасой дискомфорта. — Слушай, Андрюх, если лечить меня собрался, то давай, блин, потом…       — Кого лечить, Миш?.. — нахмурившись, понизил голос Князев и ошарашенно накренился вперёд. — Понимаешь ведь всё, хватит этой хернёй страдать!       Такой напор осадил собеседника, и к нему вновь вернулась маска безразличия.       — Какой? — угрюмо спросил он, словно был и впрямь заинтересован.       Прямой вопрос заставил замяться уже Князя, и парень отпрянул обратно.       — …С фанатками… с Анфисой этой, — он сказал это совсем понуро и передёрнул плечами. Голос сквозил ревностью, что, в отличии от глаз, спрятать было нельзя.       После того Андрею стало совсем не по себе: подумалось, что даже если он не стал унижаться перед шатенкой минутами ранее, то делает это перед Мишей прямо сейчас. И даже их близость не предавала ему полной уверенности в попытках претендовать на что-то.       Сам же Михаил тем временем продолжал молчать, а на услышанное лишь коротко хмыкнул и сделал глубокую затяжку. Он ждал — возможно, придумывал, что ответить.       — Знаю, что нельзя быть всегда рядом; знаю, что нужно держать дистанцию… — ощущая, как к горлу подкатывает ком, Князь снова, на этот раз быстро, заговорил и стал порывисто жестикулировать.— …И знаю, что все они — просто прикрытие, но… что было сегодня? Может, со мной что-то не так?.. — совсем отчаявшись, пролепетал он и всё же поднял глаза на собеседника. — Скажешь что-нибудь?       — Поменялись планы, — холодно произнёс Горшенёв, переступив с ноги на ногу.       От этого тона у Андрея перехватило дыхание. Он замотал головой, не поверив услышанному.       — Как это понимать?       Повисла недолгая пауза.       — Просто мы не обувь… — подбирая слова, фронтмен нервно качал рукой с сигаретой — поднимающийся к потолку дым дрожал.       — …То есть, мы не пара? — от абсурдности происходящего Князеву вновь захотелось издать истерический смешок.       — …То есть, это не любовь, — наконец подняв взгляд в ответ, вынес сокрушающий вердикт Горшенёв.       Сердце Князя треснуло от того равнодушия, коим сверкали его стеклянные глаза. Он только и мог, что потерянно кивнуть, а затем заставить себя пойти вперёд и ни за что не оборачиваться.       — Да подожди ты, Андрюх!       Дверь, чёртова Анфиса на лестнице, проигнорированный вопрос в спину, снова дверь — свежий воздух заполняет легкие. Хлещет ливень, но Андрею всё равно: пресная вода смывает с его лица момент слабости. Он второпях шагает по лужам и, словно бы в тумане, совершенно не разбирает дороги. В его сознании бесконечным эхом отдаётся одна единственная фраза, в одночасье разрушевшая целый мир…