Плацебо

Мнимые проблемы —

Шаткие плотинки.

Я рисую тебя хлебом,

Вместо масла на своей картинке.

      — Здорова, Андрюх, — раздаётся из телефона серьёзный и слишком резкий голос Балу. — Вы там опять забухали, что-ли?       — Кто «мы»?.. — даже не поздаровавшись, спросонья прохрипел Князь. Он ничего не понимал, да и на разговор был не настроен: скверно просыпаться ранним утром от нежданного звонка и с сильным похмельем.       — Да ты и Горшок… Он так вообще трубку не берёт, — услышав это, Андрей перешёл в сидячее положение и ощутил, как едва затянувшаяся рана вновь даёт о себе знать; как многострадальное сердце содрогнулось в тревоге. — Уже третью репу пропускаете, к слову, а нам выступать завтра. Есть повод волноваться? — с искренним беспокойством спрашивает Балу. На его фоне можно было различить негромкие голоса других участников «Короля и Шута».       Андрей упёрся лбом в ладонь и виновато поджал губы: понял, что совсем никого не предупредил, когда с ящиком пива и двумя бутылками виски заперся в квартире на целую неделю. Однако то, куда и почему в это время пропал Миша, который, несмотря ни на что, всё ещё является его совершенно непредсказуемым другом и коллегой, напрягало куда больше. Князев просто не мог о нём не беспокоиться.       — Со мной всё в порядке, просто… обстоятельства, — нехотя объясняется он, решив не вдаваться в подробности и не подтверждать теорию собеседника. — Но это не важно сейчас совсем: Михи-то со мной нет…       Однако мозговой штурм продлился недолго. Парень сложил один плюс один и предположил:       — Может, он с Анфисой где-то, — эта теория ему совсем не нравилась, но что есть, то есть.       Балу на другом конце провода озадаченно вздохнул.       — Не с тобой, так с ней… — фраза была произнесена с таким нетерпением, что становилось ясно: шатенка не полюбилась не только Андрею. — Ладно, сходим до него вечером, если не объявится. Пойдёшь с нами? — звучит с надеждой.       — Пойду, — неожиданно даже для себя, сразу соглашается Князев и предпочитает не заморачиваться над причинами такого своего ответа.       На этом разговор заканчивается. Его сменяют постный завтрак, первая сигарета и холодный душ.

* * *

      Кажется, когда-то здесь играла музыка, но сейчас в квартире стоит звенящая тишина. Периодически Анфиса прерывает её своим щебетанием и чем-то ещё, но больше ничего не происходит. Каждый раз, когда от её бестолкового копошения скрипят пружины матраса, Горшку очень хочется, чтобы она ушла и пришёл кто-то другой. Однако этого тоже не случается уже целую, целую вечность.       — Зачем тебе всё это, Анфис? — спрашивает наконец парень. Слова его не несут в себе и толики заботы — только усталость.       — Да всё просто… Если тебя не будет, Миш, то и жизни моей не будет, — с одержимостью маньяка отвечает шатенка.       Миша не пугается: только поднимается с чужого колена и переползает на противоположный край кровати.       — Ты куда?       Утяжка освобождает его руку, а тело снова ощущается телом, а не чем-то пространным. Горшенёв подкуривает, чтобы ощутить ещё хоть что-то, и угрюмо бубнит с сигаретой во рту:       — Не надо так говорить.       — В смысле? — замерев позади диким зверем, остро реагирует Анфиса.       — Истории такие… плохо заканчиваются, — выдыхает Михаил вместе с клубом дыма.       — Я чего-то не знаю? — от этого давящего тона парню хочется поморщиться, но вместо этого он делает ещё одну затяжку, продолжая глядеть в пустоту. — Миш! — просит шатенка и резко, подобно нападающей змее, толкает в спину. Горшок не находит в себе сил отреагировать.       — У меня была… девушка. Ну, не в смысле девушка, а… жили вместе. Месяц, — он говорит об одном, но в затуманенном разуме возникает совершенно иной образ; совсем далёкий от той несчастной. — Она всё время такую… хрень говорила. Потом я ушел… она стакан бензина выпила. Я тебе говорю: плохо заканчиваются такие истории.       Миша, на самом-то деле, уже давно не горюет по событиям прошлого, да и до Анфисы он не собирался ничего доносить. То, о чём он говорил, являлось скорее сложным монологом с самим собой, зачем-то озвученным вслух. И от этого монолога стало совсем тошно.       Но, как бы там ни было, девушка этого не оценила. Придя к какому-то своему выводу, она потянула Горшенёва назад, повалив на спину.       — А ты что? Хочешь, чтобы наша история тоже закончилась, да?       Над парнем нависла пара помутневших от безумия глаз, но он даже не дёрнулся.       — Да ничего я не хочу! — не выдержав, признался Михаил.       Осознав, что он только что сказал, Анфиса зло прошипела ругательство… а затем рассмеялась.       — Ты… Ты что?.. Хочешь меня бросить?       Горшку вдруг подумалось, какая же догадливая у него собеседница. Однако играть с огнём он не решился, и потому нарочито суетливо произнёс:       — Ты чё несешь-то…       Шатенка даже не дослушала: подорвалась с места и, схватив с тумбы стеклянную вазу, разбила её об пол. По комнате разлетелись цветы, которые сам Миша покупал для неё. Заметив кровь, он заставил себя подняться и заломать девушке руки. Трупов ему только и не хватало.       Пока Анфиса пыталась вырваться; когда они оба повалились на кровать; и даже в тот момент, когда шею полоснуло осколком, Горшенёв думал лишь об одном: что же он наделал.

* * *

      За окном, подобно страницам альбома, шелестит дождь. Эта ассоциация приходит Князю в голову, когда он открывает чистый лист и вновь берётся за работу. Его ладони нещадно перепачканы чёрным углём, ведь весь день парень корпит над рисунками, решив не пить. Немалое количество бумаги у него ушло на красивые, но совсем лишённые смысла пейзажи: горы и реки, тёмное небо с жарким солнцем. С их помощью Андрей пытался хоть как-то отвлекаться от того, что беспокоит. Однако долго это не продолжалось: вскоре чувство долга перед ребятами взяло верх, и Князев решился заняться хоть чем-то полезным для группы — обложками для ещё неизданных песен и просто иллюстрациями.       Именно поэтому он приступает к рисованию вот уже которого по счёту Шута: набрасывает овал лица, протягивает его руки к себе, затемняет глубокий взгляд, выводит широкую, беззубую улыбку и губы, которые так любил целовать… Как вдруг под напором руки ломается карандаш — уголь крошится и скатывается вниз по листу. Князь раздражённо стискивает челюсти и мельком просматривает то, что успел наработать. Все варианты героя слишком похожи на Горшка — поймав себя на этой мысли, парень заводится ещё больше. Без жалости он вырывает «испорченные» страницы, грубо сминает, после чего один большой комок бумаги перелетает через комнату, чтобы, врезавшись в стену, упасть точно в мусорное ведро.       Внутри у Андрея клокочет всеобъемлющая злость: на Мишу, на себя, и даже на кусок угля, из-под которого вышло это лицо. Он не до конца осознаёт природу такого сильного переживания, но не может с собой совладать, потому что и так сдерживался всё это время; глушил чувства алкоголем. Хочется подавиться слезами или приложиться кулаком о стену, но вместо этого Князев зарывается в волосы пятернёй, утыкается лицом в прижатые к телу колени и просто ждёт конца этому невыносимому состоянию. Он отсчитывает удары сердца, но сбивается, когда в беспорядке мыслей натыкается на эпизод своего побега из «Там-Тама». Воспоминания весьма туманны, однако парень всё равно подмечает важную деталь: шагая под ливнем, он испытывал то же, что и сейчас. Очевидным для Князя становится то, что всё это время он и вовсе не останавливался, продолжая без оглядки утекать от проблем. А ведь они решаются совсем не так…

* * *

      На весь подъезд гремят бутылки и шелестит пакет: это квартет из участников «Короля и Шута» колонной продвигается до последнего этажа. Парни громко шутят, но внутри каждый из них по-настоящему обеспокоен, ведь к вечеру Горшок так и не ответил ни на один из многочисленных звонков. Мало того — теперь его телефон и вовсе был вне зоны доступа. Конечно, он и раньше мог позволить себе исчезнуть в любое время, но только не перед концертом: без него выступать просто нельзя. Никто не отрицал и того, что в данный момент фронтмен мог находиться где угодно, но, за неимением других вариантов, проверить его жильё всё же стоило. Особенно, если брать во внимание тот факт, что вход туда был приоткрыт — именно такая картина предстала перед ребятами, вмиг смыв с их лиц улыбки и погрузив в саспенс. Однако остановится никто не решился, и первым, с недоверием толкнув железную дверь ногой, внутрь вошёл Князь. Остальные двинулись за ним.       Коридор озаряла люстра, в жёлтом свете которой, жужжа, кружил целый рой жирных мух. Они прилетели не на запах — на застойный, скверный смрад; такой, словно бы в доме кто-то умер. И не успел Андрей испугаться этой мысли, как из глубины квартиры выплыла Анфиса. Выглядела она необычно: бледная и болезненная, одетая в лохмотья. В руках девушка держала ту самую шубку, в которой Князев видел её в первый и крайний раз. Она смеялась, но вместе с тем её лицо не выражало никакой опредёленной эмоции.       — Мальчишки… — сладко и совсем безжизненно протянула она. — Пойдёмте, оттопыримся. Я печенек куплю…       Никто не ответил, ведь парни не могли знать, точно ли шатенка обращается к ним: её тёмные глаза смотрели вникуда. Едва волоча ноги, она прошла мимо незваных гостей и растворилась в дверном проёме. Андрей глядел ей вслед без ненависти или неприязни — с одним только хмурым недоумением и желанием узнать, что же вообще происходит.

* * *

      В языках пламени тлеют угольки. Горшок даже не знает, откуда в его доме костёр — просто по наитию подкидывать в него какие-то книжки и то, что осталось от мебели. А в его-ли это доме вообще? Со второго этажа слышатся знакомые голоса, но Миша не обращает внимания; думает, что это «только кажется». Скрипят половицы, словно ломаются, и в поле зрения появляется Князь. Он тушит огонь, разметая искры, а Горшенёв заворожённо; в страхе спугнуть наваждение, наблюдает.       — Миха, здорово! — раздаётся за спиной слишком отчётливо для обычных галлюцинаций.       Михаил всё же оборачивается: на лестнице застыли три фигуры, в которых он узнает своих ошеломлённых друзей — Балу, Поручика и Яшу. Сам фронтмен ошеломлён не меньше их.       — Мужики… здорово! — радостно восклицает он и возвращается к Князю — убеждается, что тот всё ещё здесь и никуда не исчезнет. — А вы как тут…?       — У нас концерт завтра, Мих, — не глядя на собеседника, подаёт голос Андрей.       Горшок замечает, что на нём совсем нет лица, и никакие очки этого не скроют. Даже сквозь их чёрные линзы Миша ощущает на себе необъяснимую тяжесть. Или это его собственные чувства?       — Чего? — спрашивает он растерянно.       Слова о каком-то концерте ставят в тупик, но парень вспоминает: он ведь и впрямь является участником группы; участником «Короля и Шута». Вторя этим мыслям, Князь мрачно «угукает».       — Серьёзно? Концерт? — Михаил пытается прикрыться удивлением, но ребят это не впечатляет. — Блин… Забыл, мужики. Правда, — говорит он, имея ввиду, кажется, всю свою жизнь. — А чего… это… не позвонили?       — Звонили, так ты не отвечал! — резко возмутился Поручик.       Горшок поджигал сигарету, и уже хотел оправдаться; сказать, что ничего не слышал, пусть это и было совсем не так. А всему виной Анфиса. Даже удивительно, что она ещё не здесь и не вопит на весь дом, заходясь в истерике.       — Вот оно что, — послышалось от Князева.       Отложив зажигалку, Миша проследил за направлением его взгляда: парень смотрел на кучу сожжёного мусора; туда, где мысок его ботинка задевал поплавившийся корпус телефона. Без лишних слов все присутствующие поняли, что произошло, и Горшенёв мог только сокрушённо выдохнуть дым. Развивать тему дальше никто из ребята пока не стал.       Наконец-то они принялись располагаться. Князь уселся на корточки перед матрасом, где сидел Михаил — содержимое пакета в его руках, зазвенев, привлекло внимание хозяина квартиры.       — Мужики, а это чего? — с интересом спросил он и потянулся к гостинцу.       — Бухла привезли. Приличного, — всё-таки сняв очки, сдержанно отозвался Князь.       Вокруг его отведённых глаз залегли тёмные круги, от вида которых брови Горшка содрогнулись в мимолётной печали. Мимолётной, потому что он тут же смыл её с лица горечью коньяка; алкоголя, который его раздражённый желудок больше не мог переваривать. Когда же всё выпитое ожидаемо пошло наружу, Миша подавился кашлем. Друзья, перепугавшись, ринулись к нему: Андрей отнял бутылку, а Поручик принялся хлопать по спине.       — Ты как? — спросил он, но Горшенёв не ответил.       Хоть ему и полегчало, но организм всё равно был слишком истощён, чтобы бодрствовать. Последним, что услышал Михаил перед тем, как уснуть, стали разочарованный выдох Князя и громкое, громкое жужжание мух.