Реабилитация

«Вы – всё, что я знаю». П3 не выпускает руку, не отнимает взора от своего визави. Дмитрий Сергеевич не намерен ни отводить взгляд, ни убирать свою ладонь. За ним Николай Нилович нервно перебирает в руках прибор, с его губ так и просится что-то, но Бурденко под весом момента, их взглядов, не решается встревать между ними. За Нечаевым вооружённый до зубов отряд молчит, но не поддавшись затишью не спускает с него дул автоматов и транквилизаторов. - Как-то он очень уж быстро очнулся, - всё-таки шепчет один тревожно, но П3 это прекрасно слышит. В ответ на эти слова другой поудобнее перехватывает оружие. Присутствие вооружённых людей за спиной нервирует Нечаева. Он не хочет уводить взгляд, ох как не хочет. Но очередной скрип армированной перчатки по дулу автомата заставляет его настороженно взглянуть назад. Перед ним во всей красе элитный отряд Аргентум. Кто-то смотрит на него с теперь понятной ему жалостью. Кто-то с интересом рассматривает изменившиеся черты. Кто-то даже улыбается, радуется увидеть старого-доброго брата по оружию. Все они с ним знакомы, возможно даже были близкими друзьями, может даже каждый по-своему счастлив видеть его. Но никому это облегчение от вида старого друга не позволяет потерять бдительность и опустить оружие с потенциально опасного индивидуума. И Нечаев ничуть не разочарован и не расстроен этим. В конце концов, никого из них он не помнит, и чувству предательства взяться неоткуда. Никакого тёплого отголоска никто из них не вызывает, лишь непременную тревожность от того, что он на мушке у полутора десятков дул и перчаток. И возможно немого скорби по отнятым воспоминаниям. - Дима, - подаёт голос Бурденко, воспользовавшись так безбожно разрушенным моментом. Нечаев уже вместе с Сеченовым переводит взгляд на врача. – Мне надо срочно переговорить с тобой касательно товарища майора. Желательно без его присутствия, - недоверчиво косится он на него. Сергею видно, как брови академика сходятся на переносице от непонимания, глаза мельком перебегают сначала в его сторону, затем снова на Николая. Сердце Нечаева ухает в пятки. «Неужели он… не помнит, что произошло?» Дмитрий снова смотрит на него. Карие омуты пронизаны чем-то опасливым, и, кажется, в них медленно просыпается осознание. Сергей - внушительных размеров человек, но от одного только этого взгляда он словно становится меньше - весь робко сжимается, прячет шею в плечи, и всем своим видом начинает напоминать ребёнка, которого сейчас будут бить ремнём за двойку в четверти. Хотя нет, подобная аллегория ни в какую не сравнится с тем, что он сделал. Он скорее напоминает смертника на эшафоте. П3 сжимает сводную руку в кулак, а с ней чуток и вторую – в которой по-прежнему покоится рука Сеченова - и с толикой надежды осознаёт, что несмотря на боязливые нотки в глазах академика, он почему-то так и не убрал свою ладонь. - Я вам всё объясню, пожалуйста, дайте шанс… - молебно-тихо просит он. – Хотя бы сейчас, - последние слова заставляют что-то промелькнуть в глазах Дмитрия. Они прищуриваются под силой мимолётного припоминания. И видимо их владельцу не нравится, что он припомнил. В них прокрадывается некая злость… вот только непонятно, на кого. Глаза уходят от зрительного контакта, возвращаются к Бурденко. Без возможности уцепиться за них, разглядеть хотя бы намёк на прощение, П3 устремляет отрешённый взгляд в потолок. - Хорошо, - хрипло произносит Дмитрий и прочищает горло. Сергею больно слышать такой державный голос таким слабым. Могли ли связки повредиться при переломе? Ему на секунду кажется, что эти слова направлены к Николаю, что сейчас от него самого избавятся, и сердце заходится в конвульсии. - Я выслушаю вас обоих, - более мягко добавляет академик. П3 облегчённо выдыхает, ресницы подрагивая опускаются на глаза. - Товарищ майор, прошу вас подождать в соседнем помещении, - обращается к нему авторитетно Николай Нилович. - Аргентум прошу проследовать за ним. «Скорее было похоже на «не сводить с этого преступника глаз». Говорил бы уж прямо. Всё-таки он действительно о чём-то догадывается». Солдаты не двигаются с места, ожидая отмашки от их главнокомандующего. - Выполняйте, - хрипит Дмитрий. Правая принимается расстёгивать оставшиеся кандалы. «Зря я надеялся, что всё миновало. Что Дмитрий Сергеевич простил меня в Лимбо. Теперь я, возможно, никогда его не увижу», тревожные мысли копошатся у него в голове, пока Близняшка отстёгивает его от койки, пока он встаёт и в сопровождении солдат уходит в коридор между двумя лабораториями. У двери он всё-таки осмеливается обернуться и видит, как с Дмитрия снимают маску, подающую кислород. Правая на удивление майора нежнее, чем следовало бы, толкает его в спину. Он не отрывая взгляда пересекает порог и успевает углядеть, как академик делает первый вздох без помощи машины. Ему кажется, что от счастья он вот-вот улетит, и никакие пули, никакие дротики со снотворным его не спустят обратно с небес на землю. За майором стеной смыкается строй из нескольких оставшихся сотрудников Аргентума, и ему ничего не остаётся, как выпустить фигуру академика из виду и забиться вместе с остальными в узкий коридорчик, по которому до этого проходил до койки. За ними боец закрывает поглощающую звук дверь. Дальше неё его не пускают – по крайней мере только по одному виду бойцов понятно, что к такой же, но ведущей к академику, ему проход закрыт. И нет ни малейшего понимания о его дальнейшей судьбе, которая сейчас решается в не пропускающей ни единого звука лаборатории. Нечаев облокачивается на стенку и скрещивает на груди руки, вперяется глазами в пол, лишь бы не смотреть ни на кого из Аргентума – не вызвать новый поток жалости, интереса, желания заговорить. Правая, возможно, в знак некой поддержки, а может быть и сторожа его как преступника, становится рядом. То, как она нависает над ним, и вовсе подобно присутствию палача. И ведь если его решат выгнать, запереть, Близняшки станут главной его преградой. Все они неловко, стоя почти впритирку в узеньком помещении, ждут отмашки от руководства. Часы на руке ближайшего бойца отсчитывают минуты. Одна. Две. Пять. Семь. На десятой дверь в малую лабораторию открывает Левая и поспешно возвращается к Сеченову. Правая безмолвно покидает Сергея и огибая остальных проходит к хозяину. Только после этого им всем разрешают войти, и отряд ровным строем вливается в помещение. Следуя жесту, который скрыт от П3 спинами бойцов, Аргентум становится между ним и академиком. Поверх голов некоторых из них майор может видеть шефа. Тот, теперь приподнятый на каталке, задумчиво смотрит на живот, рука с согнутыми, непослушными пальцами, лежит на нём в том месте, где наверняка ранение сжигает изнутри. В обычно спокойных карих омутах теперь полыхает борьба. А по остервенелым глазам Николая Ниловича всё можно понять без слов. Чтобы утаить щекотливые подробности от посторонних, в лаборатории остались только Дмитрий, Николай… И Левая. Которая и доложила им всё. П3 не может сдержаться, он готов хоть сейчас всё рассказать, прямо при Аргентуме, и пусть его тут же расстреляют, лишь бы у него был хоть малейший шанс объясниться и попросить прощения. - Дмитрий Серг…, - отчаянно начинает Нечаев и испуганно осекается: от одного только его голоса рука на животе бессознательно, ещё сильнее прижимается к нему. Слушались бы пальцы, они бы непременно оберегающе легли поверх раны. Кажется, его не готовы сейчас слушать. Вопреки его выводу, на звук отчаяния в голосе, Дмитрий наконец встречается с его безотрадным, взывающим взглядом. Волшебник взволнован и растроган подобной реакцией. Он находит в себе силы его успокоить. Даже сквозь горечь предательства и рокот сомнений. - Я обещал, что выслушаю тебя, - сипит академик и снова прокашливается. Сергею кажется, что от благодарности он сейчас расплачется. Зажмурив глаза и поджав губы, он дёргано кивает. Дмитрий Сергеевич всегда был к нему добр. Даже когда он заслуживал это меньше всего - в особенности когда назвал его, неблагодарного, «сынок» даже после выстрела. – Отвези меня в палату, там всё и расскажешь. Николай Нилович только пуще гневается. - Я против оставлять вас наедине! Его и Близняшки не остановят, задумай он что! С его слов Аргентум нервно переглядывается, кто-то подозрительно косится на Нечаева. П3 сам не противится ни единому слову, стоя смиренно по струнке и глядя себе под ноги. Он ведь прекрасно понимает Николая. - Прошёл бы он через всё это, если бы действительно хотел меня убить?! – осипло, но свирепо вступается за него тот, кого он так сильно подвёл. Сергей в немом изумлении впивается взглядом в ослабленную по его же вине фигуру. В отряде, который и до этого ничегошеньки не понимал, царит ещё большее недоумение, но, когда Сеченов приказывает им жестом расступиться, они подчиняются. Нечаев же не решается двинуться с места, опасаясь кого-либо спровоцировать. Например, наставника шефа, который гневно жуёт губы и смотрит свирепо, но одновременно беспомощно. Ведь он лучше всего знает Дмитрия Сергеевича и понимает, что, если уж тот принял решение, его никак не изменить. - Я буду с вами в палате, - пытается он хоть как-то уберечь протеже. Совсем как Нечаев, когда он пытался отговорить его от процедуры. И снова П3 его прекрасно понимает. В иных обстоятельствах они бы точно поладили, сплочённые заботой. - Николай, пожалуйста, доверьтесь хотя бы мне, - просит Сеченов. - Да чтоб вас! – всплёскивая руками сдаётся Бурденко. - Отвези меня в палату, - не теряя ни секунды обращается академик непосредственно к П3. Сергей пытается не показывать виду, насколько он счастлив, что ему – вопреки всему – снова доверились, но его предательски выдаёт то, как он воодушевлённо распрямляется во весь рост, как загораются его глаза, как быстро он устремляется к изголовью каталки и ухватывается за поручень. - Надо бы оцепить путь к палате, - предлагает Николай. - Не стоит. Медперсонал подписал договор о неразглашении. А если информация и выйдет за пределы больницы, что ж, людям будет интересно, почему отложен запуск Коллектива. «Да и это наверняка прибавит вам рейтинга наряду со всенародной любовью и сопереживанием. Хитро», подхватывает мысль П3. Наставник Сеченова только кивает в ответ. Левая выходит первой, за ней Нечаев осторожно и плавно выруливает каталку, с боку от которой пристраивается Бурденко – он не намерен оставлять П3 без присмотра, хотя бы пока может. За ними выходит Правая, за которой строем марширует отряд особого назначения. Сергей старается не глазеть на лицо Дмитрия, которое находится почти прямо под ним. Лицо, в кои-то веки приобретшее живые краски, не скрытое маской, с прищуренными от усталости, но открытыми навстречу будущему глазами. «Я боялся их больше никогда не увидеть». Старания не глазеть с прахом претерпевают неудачу. Ведь вот оно – не бледное на смертном одре, не подёрнутое гниением из его галлюцинации, а вдохнувшее жизни, родное лицо. Он просто не может наглядеться. Иногда, конечно же, чтобы не вызвать слишком больших подозрений. По крайней мере он уверяет себя в том, что ему удаётся глядеть лишь изредка. Они подходят к лифту, и вместе с ними вмещается только несколько бойцов, остальным придётся подниматься в другом. В приглушённом свете кабины П3 снова озирается на Сеченова. Сердце его в страхе ёкает, когда глаза Дмитрия в один момент закрываются. Майор взволнованно вскидывает голову по направлению к Николаю. Тот и так уже рассматривает своего протеже. - Не волнуйтесь, майор. Хоть он и пробыл в коме недолго, его мозг всё равно сильно устал. Ему нужно отдохнуть. Нечаев, даже не заметив, что от волнения задержал дыхание, протяжно и вымученно выдыхает. Глаза снова приковываются к Дмитрию Сергеевичу. «Всё хорошо, всё хорошо, он ведь дышит сам», мысленно успокаивает он себя. Лифт приезжает на нужный этаж, двери раскрываются, впуская в приглушённую кабину яркий свет. Когда им озаряется подрумяненный лик академика, майор понимает, что снова - снова пялится. Он прочищает горло и устремляет взор вперёд, вывозя каталку. Краем глаза он замечает, как подозрительно смотрит на него Николай Нилович. Но тот тактично молчит, откладывая вопрос на потом. Видимо вопрос настолько неловкий, что лучше обсуждать его наедине. Добираются до палаты они в стыдливом молчании. Двери разъезжаются в сторону, и вместо затхлого, пропитого воздуха, помещение встречает прибывших свежестью и ароматом цитрусов. Сергей внутренне рад, что Дмитрию Сергеевичу не придётся просыпаться объятым подпорченным его же пьянством воздухом. Однако общая атмосфера чистоты наталкивает его на мысль, что от него-то самого всё ещё наверняка неприятно разит, и Нечаев стыдливо понимает, что ему, по-видимому, придётся предстать перед академиком в таком вот виде. И не важно, что его буквально пару минут назад видели таким. Теперь-то они будут наедине, его не будет прикрывать Аргентум своими спинами. Близняшки заходят вслед за каталкой, а Аргентуму Николай преграждает путь. - Останьтесь за дверью, - указывает он отряду и не дождавшись ответа закрывает дверь. П3 в ответ на это ухмыляется, пока подвозит каталку к койке. Зная, как отряд печётся о своём командире, он уверен, что они отнюдь не рады, будучи так бесцеремонно оставленными на задворках. Бурденко присоединяется к майору, и пока Левая убирает каталку, вместе они отточено перекладывают учёного на кровать. Телохранительницы встают по обе стороны от Сеченова. Николай Нилович, кряхтя, садится в кресло у кровати. Он не без удивления посматривает на то, как П3 кладёт руки академика поверх одеяла и снова начинает бережно подтыкать его под больного. Вид Сергея, который так печётся над его дорогим учеником, всё-таки подталкивает задать коробящий его вопрос. - Вы… кхм… в него влюблены?.. – Нечаев замирает с ладонями, покоящимися под спиной Дмитрия. - Тогда почему же стреляли? - Я… я не знаю, - П3 не понимает, ответ ли это на первый или на второй из вопросов. Он со вздохом убирает руки из-под академика и облокачивается на поручни, прикрывая глаза. Стоит ли вообще кому-то открываться? Хотя, возможно, именно этому человеку и стоит. – Мне казалось, что я делал правильную вещь, мысль, что я вершу добро, просто полностью застлала мне глаза. Опьянила. Я понял, насколько ошибся… и насколько он мне дорог только когда потерял… чуть не потерял. Когда лежал, обездвиженный, и беспомощно смотрел, как… как ему ломают шею, - трясущиеся губы болезненно выпускают из себя эти слова. - «Казалось, что делал правильную вещь»! Были бы у вас все дома, вы бы не поддались на уговоры какого-то интригана! - Да, у меня явно не все дома, но не только по моей вине! Не надо было держать ему меня в неведении! Вкупе с этим всё так правдоподобно сложилось против него… - П3 резко замолкает. Кощунство подобные слова, любые попытки оправдать себя перед кем-то, кого так ранил, чуть не лишив родного человека. И изливать горечь обмана не стоит. Николай здесь явно не при чём. – Простите, - вырывается вместо этого. Слово звучит искренне, всеобъемлюще, но произнёсший его поневоле кривится, словно оно проехалось по душе подобно мелу по доске. Оно так неуместно, так… пусто. Одними словами вину не искупишь. Бурденко уже и не знает, что думать. Он бессильно качает головой и проводит ладонью по лицу. - Вы осуждаете мои чувства? – без вызова и без злобы интересуется П3, пытаясь увести разговор от инцидента. - Точно не мне их судить, - тяжело произносит учёный, уперевшись о подлокотник. Будто голова стала неимоверно тяжёлой под весом всего произошедшего, и держать её уже нет сил. - А ему, когда он о них узнает. Хотя будь моя воля, я бы и близко вас к нему не подпустил и упёк за решётку. Сергей солидарно кивает. - Но Дима, кажется, не допустит этого. Даже когда Левая рассказала о произошедшем, он всё равно за вас заступился. Я всегда думал, что всему причиной является чувство вины перед вами, что оно заставляет его с вами так нянчиться. Но то, как он смотрел на вас после пробуждения, как не убирал руку, как потом глянул на вас… - нейрохирург в сердцах разводит руками, его рот открывается вокруг сформированной фразы, которую он отказывается выпускать на свободу. - Что… - Ничего я не имею в виду. Я, кажется, и так слишком много взболтнут, и возможно зря – я даже не знаю, как к вам теперь относиться после всего вами содеянного. Сперва вы сами натравляете Захарова и спускаете курок, а потом нейтрализуете супостата, с которым и пришли по его душу, и рискуя своим сознанием вытаскиваете из Лимбо. Что вообще вами движет? - Отныне мною движет только благосостояние Дмитрия Сергеевича, желание защитить его любой ценой и воплотить все его мечты в жизнь. Бурденко ошеломлённо фыркает и вскидывает голову. - Отныне?! А что же мешало до этого? - А до этого, - продолжает П3, выделяя первые слова, уже раздражённый нападками, которые он и сам повторял себе не раз, - до этого я был глупцом. - «Глупцом» - не то слово, - только и подтверждает тихо Бурденко и замолкает. Словно воздушный шар, переполненный гневом, разом лопнул, и из него мигом улетучилась вся спесь. Он кладёт голову обратно в раскрытую ладонь. В конце концов, нет смысла в этой перепалке. Переломный разговор состоится не между ними. Тот, чьего вердикта оба ждут, так и не проснулся, даже когда вокруг него пылали нравы. ___________________________________________ Нечаев устроился на диване, подальше от кровати, чтобы не стращать своим видом Николая Ниловича. Хотя устроился – это слишком комфортно сказано. Он то и дело как на иголках ёрзал по сидению, выколачивал ботинками нервный ритм по полу, сжимал в замке пальцы до хруста металлических костей. - Николай? – послышался хрип с кровати. Нечаев прытко подскочил, как будто вместо ног у него были две давно зажатые, но наконец-то высвободившиеся пружины. – А где Серёжа? – и встрял, а в душе будто разлилось солнце и затопило собой даже самые потаённые уголки теплом. Он ещё ни разу не слышал, чтобы его Дмитрий Сергеевич так называл. - Я здесь, - он выдавливает растроганно сквозь сжатое восторгом горло и мигом встаёт перед кроватью, чтобы академику не пришлось выискивать его. – Как… как вы себя чувствуете? – взволнованно нависая над изножьем спрашивает он, переключая внимание академика на себя. - Устало… ничего не чувствую ниже живота. Но это всё ожидаемо. - Не страшно, мы тебя быстро на ноги поставим, - заверяет с энтузиазмом Николай. - Я верю, - улыбается ему Сеченов и возвращает взгляд на П3. Что-то во взгляде его изменилось, и майор, с ужасом предвкушая предстоящий разговор, встаёт по стойке смирно, убирает руки за спину и глядит в пол, не в силах выдержать тяжёлый взгляд академика. Приподнятый на подушках, Дмитрий спокойно, но изучающе взирает на него. И ведь есть, что изучать – подобного от своего протеже он ни при каких обстоятельствах не ожидал. - Оставь нас, пожалуйста, - смотрит Сеченов на Николая просяще. Врач только вздыхает, но подчиняется. Его мнение тут играет малую роль. - За дверью – Аргентум, следит за тобой. Предпримешь чего – пеняй на себя, - припугивает он майора, раз уж не сможет находиться рядом, и уходит. Дверная панель за ним загорается красным. П3 набирает побольше воздуха в лёгкие, готовый начать. Но его опережает меланхоличное сипение, которое он не смеет прервать, замирая. - Перед твоим возвращением из предприятия я заснул за бумагами в кабинете, прямо за столом. И мне приснился сумбурный сон. В нём ты вместе с Харитоном приходишь ко мне в кабинет и разбрасываешься обвинениями. Затем я спускаю на тебя Близняшек, которых вы побеждаете. Я в страхе хватаюсь за оружие, ты выхватываешь его и стреляешь в меня. После чего Харитон предаёт и тебя тоже, а затем… ломает мне шею. П3 сглатывает, за спиной нервно перебирая пальцами. Он страшится подробностей, страшится возможного отпечатка на личности Дмитрия Сергеевича. Но он обязательно поможет ему справиться. Если его самого не отправят на расстрел. - Я проснулся сразу после этого и нашёл тебя спящим на диване. Ты был так изнемождён, что я испугался, долго пытался тебя добудиться. «А я ведь слышал в Лимбо, как он меня будил. Как такое вообще возможно? Мы же были в разных Лимбо», Нечаев всё больше удивляется с каждым новым словом. - А проснувшись ты заулыбался, побитый, но радостный успешному выполнению задания и отрапортовал всё, что там произошло… Как оказывается, это всё было уже в Лимбо, а всё, что приснилось, было явью? К горлу майора подкатился ком. - Да, так всё и было, - вопрос не требует ответа, но П3 не хочет, чтобы Дмитрий разбирался в произошедшем в одиночестве. Он и хочет сказать больше, но видя, как Волшебник снова собирается с мыслями, даёт ему возможность выплеснуть всё. - Я надеялся, что Харитон поможет тебе. А он уже видимо давно строил против меня козни, о которых я - наивный глупец – даже не подозревал. Я всё надеялся, что у нас всё было по-старому. А он, воспользовавшись удобно подвернувшейся возможностью, втянул тебя в свои интриги. Как ему это удалось? Я думал, я обеспечил тебя всем? Заботой, деньгами, службой, жильём, положением в обществе?! – в словах начали проскакивать нотки истерии. – Почему ты ополчился против меня? Почему укусил руку, которая кормила? - Я-Я думал, что спасаю человечество. Захаров и… его подельники рассказали, что вы хотите захватить, поработить всех… - Поработить всех? Да я хочу, чтобы человечество достигло небывалых высот! – академик заходится в кашле, майор на автомате делает полушаг вперёд – ему хочется сорваться с места, подскочить к нему, поддержать, пока приступ кашля не уляжется, но он осекается и не смеет совершать резких движений. Откашлявшись, Дмитрий Сергеевич продолжает с горящими глазами. - В прямом смысле! Для этого необходим блеск в глазах, стремление к открытиям! Безвольные марионетки на такое просто не способны, а я ни в коей мере не смогу заменить миллиарды светлых умов. Захватив людские разумы, я лишу себя самой заветной мечты, а подарив им знания и свободу мысли я, наоборот, приближу её! - Подарить людям знания, чтобы они помогли вам когда-нибудь покорить космос? Почему до меня это раньше не дошло? – укоризна почти выбивает землю из-под ног майора, нещадно давит неподъёмным грузом, под её весом он облокачивается на спинку кровати и ему кажется, что он вот-вот не устоит… - Именно. Я также искренне верю в человечество, в то, что оно способно на великие свершения, и хочу лично положить новый виток в эволюции. С Коллективом 2.0 это должно случиться, - чувства переполняют его, перегружают итак изнеможённую нервную систему, и Сергей обеспокоенно видит, как он потихоньку начинает проигрывать усталости. Майор переходит на полушёпот, чтобы не спугнуть отдых, чтобы отогнать волнение. - Контроль над людьми равен праху мечты всей вашей жизни… - Нечаев сжимает руки на железной перекладине, грудь заходится в неровном вздохе. – Простите, пожалуйста… Я был глупцом. Простите ли вы меня? За то, что не доверился, за то, что выстрелил, за… за всё, что вам сделал? Чуть не убил и не уничтожил мечту… - говорит П3 скомкано, подбородок подрагивает. Сеченов горько-сладко усмехается, оставляя на душе Нечаева неприятный осадок. По тому, как брови академика жалостливо сходятся на переносице, Сергей понимает, что осадок непрошено отразился на его собственном лице. Кажется, даже вопреки всему, Дмитрий порывается сказать что-то утешающее. Сергей не даёт ему переступить через себя. - Я понимаю. Мне предстоит ещё реабилитироваться в ваших глазах, - он примирительно тепло улыбается, а тон полон решительности. - Я сделаю ради этого всё возможное, - заверяет он, неотрывно глядя в карие глаза напротив, стараясь одним взглядом передать всю свою непоколебимость, всю свою готовность жить ради него. Глаза, которые начинают блестеть от этих слов чуть ярче. Глаза, которые потихоньку проигрывают сну. - Я верю, - сонно и тепло бормочет Дмитрий Сергеевич, проваливаясь в объятия Морфея. - Спасибо, - трепетно выдыхает уже неуслышанное П3. Он как можно тише подходит к Волшебнику и бережно убирает его руки под одеяло, приговаривая: «Спокойных снов». Ему хочется простоять так и встретить взор Дмитрия, когда он только проснётся… - Вам следовало бы помыться, пока товарищ Сеченов спит, - возвращает его в реальность Левая. – Своим присутствием вы портите воздух, а академику сейчас необходимо обеспечить наиболее благоприятные условия. «Мало того, что из бутылки не вылезал, так ещё и с Предприятия вернулся весь измусоленный», упрекает себя мысленно П3 и нисколько не сопротивляется. Сам же переживал, что Дмитрий о нём подумает. Он столько раз его уже видел после заданий, покоцанным и выпачканным… Но с перегаром – никогда. - Мне, правда, нечего надеть, - напоминает майор. Близняшка мгновенно отвечает: - Мы отправили робота модели РАФ-9 за сменным комбинезоном. - Ого, так можно было, - удивляется П3 и направляется было к ванной комнате. Но взгляд его приковывает дверь. Да, она заблокирована. Да, на обратной стороне стоит Аргентум… Однако иррациональное беспокойство за академика - отныне неотъемлемый спутник майора. А после того, как он собственноручно победил телохранительниц Сеченова, он едва может доверять им его сохранность. Нечаев направляется к комоду, и дабы не тащить его по полу и не издавать лишних звуков, поднимает его обеими руками вдоль и несёт к двери, преграждая путь. Недовольный результатом, он возвращается к бюро, водружает его себе на плечо, и ставит поверх комода. Так хоть немного времени получится выиграть. Если, конечно, враг будет проламываться физически. Отряхивая руки друг об дружку, Сергей уходит в уборную, предусмотрительно не закрывая за собой дверь, дабы слышать всё, что происходит снаружи. Чем дольше он рассматривает ванную комнату, тем тревожнее ему становится - выглядит она обжитой: на полках стоят начатые флаконы с заграничными шампунем и гелем для душа, на раковине – початый тюбик с пастой. «Он здесь уже бывал? Когда? И что с ним случилось тогда?.. Что с ним делали?» от мыслей по телу пробегается неприятный холодок. «Не хочу об этом думать, знать не хочу», обрезает их на корню П3 и пытается отгородиться от них делом. Он расстёгивает комбинезон, поспешно стягивая его вместе с трусами. Первый он закидывает в корзину под раковиной, а нижнее бельё вешает на неё – в нём наверняка придётся ходить и дальше. Затем стягивает липнущую от пота водолазку, которая отправляется за комбинезоном. Не церемонясь с водой, он выкручивает холодный вентиль на полную, и залезает под ледяной душ. Чтобы отрезвить, чтобы наказать. Опустив голову, он позволяет струям ещё больше разворошить уже вовсе не причёску, а воронье гнездо на голове; вода прытко оглаживает мощные плечи и руки; косматую, вздымающуюся от глубокого дыхания, широкую грудь; атлетичный пресс, подрагивающий под струями, пронзающими подобно иголкам; волосатую промежность и пушистые массивные бёдра, крепкие икры и большие ступни. Струи ловко забирают напряжение из мышц с собой, смывая его в дренажную систему. Вот только стресс они забрать не в силах. Надо собраться с мыслями. Надо окончательно прийти в себя. И не думать, в конце концов, не думать над тем, что творилось с Дмитрием, пока он пребывал здесь в прошлый раз. А, возможно, не раз, и не два… - Ебучие пироги, надо будет у него спросить, - сдаваясь мыслям бормочет он и хватается за флакон с гелем, с силой, словно он пытается выместить на нём всё своё негодование, выдавливая огромное количество себе на ладонь. Майор плюхает руку себе на голову, пару раз проходится ею быстро по пропахшим волосам, особо не втирая мыльную жидкость – лишь бы запах отбить на скорую руку. Затем ещё пару раз намыливая ладони, наспех проходится ими по всему телу и возвращается под душ, помогая струям руками смыть с себя все пузыри. Решив особо не задерживаться, он закрывает вентиль, мокрыми ногами становится на чистый пол и хватает первое попавшееся полотенце. - Ваша одежда, товарищ майор, - раздаются немного искажённые динамиком слова из палаты. «Надо же, даже этот громкоговоритель починили», восхищается П3. Опоясываясь полотенцем, он пробегается к двери и отпирает её. Комбинезон Рафику приходится перекидывать через баррикаду, и майор исправно его ловит. - Вижу, вы всё-таки остались на ночь, а-а-а, - гнусавит робот. Сергею кажется, или его слова прозвучали ехидно? На что он вообще намекает? «Это что, тот самый Рафик, которого я послал? Он, что, обиду затаил? Они на такое способны, что ли? Надо сказать, чтоб их нахуй всех перепрограммировали». - Вы что себе позволяете? – встревает Бурденко с той стороны, возмущённо столкнувшийся с неприступной стеной. - Не волнуйтесь, док, там всё нормально. Мы следим, - заявляет как-то слишком фамильярно кто-то из Аргентума. Нечаев оставляет их разбираться между собой и блокирует дверь. Оборачиваясь, он встречается взглядом с Сеченовым. Чтобы не стеснять майора, тот быстро отводит глаза в сторону. «Интересно, как давно он проснулся и как долго за мной наблюдает», непринуждённо проносится в голове. - Извините, я сейчас, - не особо стесняясь кидает П3, словно не впервые щеголяет перед академиком почти в чём мать родила, и, придерживая полотенце, пробегается обратно в ванную. - Ничего страшного, - молвит ему вслед Дмитрий. Одна из Близняшек тихо хихикает. На сей раз П3 это точно не кажется. Что, все роботы решили над ним сегодня поиздеваться? П3 разматывает полотенце, кидает его в корзину, и с армейской скоростью натягивает трусы с комбинезоном. В полном облачении он выходит в палату через дверь, которую забыл закрыть, и которая находится прямо напротив кровати. Если Дмитрий Сергеевич что и видел, виду он не подавал. Он всё разглядывал непослушные пальцы. При виде них – непосредственном напоминании о его деянии – Нечаев робеет и уже совсем неуверенно следует к креслу. С растрёпанных волос капает на одежду, но он предпочитает не терять время, высушивая их. Лучше он посидит здесь, с академиком. Их разговор ещё не закончен, ему хочется узнать о том, что происходило в Лимбо, узнать, почему Дмитрий утаил от него правду, но боится, что первая тема слишком болезненная для академика, а вторая будет звучать, как претензия, которую, как ему кажется, он не имеет ни малейшего права предъявлять, и поэтому он растерянно сидит на краюшке, не зная, как и с чего начать. Дмитрий полулежит на подушках, гипнотизируя взглядом руки. Словно он надеется одной только силой мысли заставить пальцы работать. Но, несмотря на его позывной, волшебства не существует. Возможно, пока. Сергею физически больно смотреть на то, как Дмитрий разглядывает, на первый взгляд безучастно, безвольные конечности. Он прекрасно понимает, что взгляд лишь напускной. Он не хочет оставлять его наедине с ураганом в настрадавшейся душе. - Я уверен, что вы очень скоро поправитесь, с такой-то медициной! – пытается он отвлечь его от созерцания, перевести внимание на себя. Кажется, Сеченов только и рад поддаться. Перевести внимание на себя получается, но немного не так, как хотелось. Академик выжидающе смотрит на Сергея и произносит: - У тебя наверняка много вопросов. П3 вроде и хотел избежать тяжёлых разговоров... но эти слова подстрекают желание докопаться до истины, спускают его с цепи – оно вырывается подобно цепному псу, пожирая все остальные мысли. Он вглядывается в глаза и задаёт самый заветный для него вопрос. - Почему вы стёрли мою память и скрыли… всё? Он вроде и знает ответы, и вроде простил, но всё равно хочет услышать всё лично. Академик горько вздыхает, будто надеется с кислородом вдохнуть в себя силы для нелёгкого признания. - После потери Кати ты стал неуправляемым, - переходит он сразу к сути, опустив события в Болгарии. – Буйнопомешанным. У тебя случались приступы агрессии на почве галлюцинаций о жене и малейших упоминаниях о трагических событиях. Их едва удавалось сдерживать. Во время приступов ты нападал на медперсонал, кого-то калечил, пока тебя не останавливали. Восстановить мозг и тем самым предотвратить приступы не удалось. Интегрировать тебя в общество не представлялось возможным, потому что ты был потенциально опасен всем и каждому. Искусственная кома была бы неэффективна, – с каждым новым словом голос потихоньку затухает, кислород в ослабленных лёгких слишком быстро иссякает, и академику приходится останавливаться. Сергею же вспоминается его запись, в которой рассказывалось, как он, будучи в коме, подскочил, когда речь шла о «ебучих пирогах». Дмитрий, отдышавшись, продолжает. - А держать тебя за решёткой, пока не найдём способ воскресить Катю… да разве это жизнь? Инкарцерация также подразумевала под собой дальнейший риск для персонала, который должен был бы за тобой присматривать. Осознание выбивает воздух из лёгких Нечаева. Дмитрий Сергеевич ведь тоже имел с ним дело во время приступов – а как же иначе, он ведь подсоединял коннекторы. В голове всплывает фрагмент, увиденный в Академии Последствий: Дмитрий разговаривает с ним о жене, а разделяет их бронированное стекло. Даже ему приходилось скрываться от гнева Нечаева. - Я и на вас нападал? – стыдливо спрашивает майор. - Ты пытался, - скрепя сердце признаются ему. - Я не нашёл другого выхода, кроме как стереть тебе память до тех пор, пока не вернём к жизни Катю. - Выход был, - не то, чтобы он хотел умереть, просто на язык легло. П3 констатировал мрачно и пожалел. Сеченов пару раз моргает, отгоняя слёзы. От этого вида влага непрошено накатывает на глаза Сергея. Ему - уже в который раз - тоже захотелось всплакнуть. Возможно, по своей судьбе. Возможно, по тому, через что прошёл ради него академик. Хотя не будь второго, не было бы и первого. Не сидел бы он сейчас – не пойми кто, не пойми откуда, и не колдовал бы над раздробленной судьбой, пытаясь воссоединить оставленные ему крохотные, острые, терзающие при каждом прикосновении, осколки воедино. Но одновременно с жалостью к самому себе, его снедает жалость по отношению к академику: ему страшно представить, что стало бы с ним, потеряй он Плутония после Болгарии. Он видел, что случилось в Лимбо. Поэтому ему совестно корить его за его… - Эгоизм. Называй это так. Я – слабодушный эгоист, который не смог вас отпустить, который надеялся, что всё можно исправить. Прости меня, пожалуйста. За то, что испоганил жизнь. Майор упрямо мотает головой. Уж чего, а после содеянного им же, извинений в свой адрес он вовсе не ожидал услышать. Можно ли считать, что они теперь квиты? Дмитрий вытащил с того света его, а он, в свою очередь, - Дмитрия. - Теперь я с полной уверенностью могу сказать, что окажись я тогда на вашем месте – сделал бы точно так же. Сеченов удивлённо приподнимает бровь, а лицо коверкает неверие, подобно которому Сергей ещё не видел на нём. Это его обескураживает, и он спешит успокоить академика, уверить его в своих убеждениях: - У меня было время над этим подумать, пока вы были в Лимбо. И я не виню вас. В конце концов, вы подарили мне второй шанс, вторую жизнь. И я постараюсь сделать так, чтобы она была дана мне не зря. Дмитрий сердечно улыбается. - А простишь ли за то, что утаил правду? Я боялся, что, если ты узнаешь, что у тебя была жена, ты начнёшь докапываться до истины, и вызовешь рецидив с воспоминаниями. - Вы пытались уберечь меня, теперь я это понимаю. Взгляд Волшебника становится мутным, он щурит глаза, чтобы не выпускать из них предательскую влагу, брови сходятся домиком на переносице, а губы растроганно поджимаются. Сергей нем. Он не знает, как ему быть дальше. Утешить? Смолчать и дать информации успокоить душу? Понять бы, чем вызвана подобная реакция. Прощением? - Там ты сказал нечто совершенно другое. Отпущением. Сергей уверенно протягивает Дмитрию Сергеевичу руку, ладонью вверх. Тот снова без раздумий вкладывает свою в его. - Это был не я, - настойчиво уверяет его майор. - Да, я вижу, - шепчет ему в ответ Сеченов. - Если от этого вам станет легче, расскажете, что там происходило?.. - несмело спрашивает майор. - Вы почему-то плакали, пока были без сознания. Когда я с вами разговаривал. - Ты со мной разговаривал? Я ничего не слышал. Сергей разочарован, что не смог никак облегчить своими словами участь академика, но виду не показывает. - Я много слёз пролил там. Наверное, больше, чем за всю свою жизнь. Но ты меня каждый раз утешал, пока... Возможно, сильнее всего я плакал на твоих похоронах... Майор подскакивает с кресла и невзирая на поручни, которые неприятно упираются в живот, сгребает академика в медвежье объятие, с отчаянием прижимая к груди. Чтобы напомнить, что он тёплый, что он живой. Тот не сопротивляется и утыкается в него носом. Они замирают так. Сергея нисколько не беспокоит неудобная поза, у него сейчас есть заботы поважнее - ведь он сейчас так нужен Дмитрию. Академик сглатывает вязкую слюну, а возможно, горький ком, подкативший к горлу, и тихо произносит: - Может и станет легче, если выговорюсь. Сергей неохотно отстраняется, чтобы не мешать и садится обратно, пододвигая поближе кресло - чтобы показать, что он рядом. – Запуск Коллектива был запрещён из-за дрязг с правительством. На предприятие насела вся правящая верхушка, наработки были уничтожены, запуск оказался невозможным. А в скором времени стало вовсе не до него: неопознанный летающий объект врезался в солнце. Оно начало спешно затухать. Кто знает, может, объединись человечество Коллективом, мы и смогли бы найти способ бороться с этим... – глаза его сокрушённо закрываются, голова бы точно повисла, не будь она поддержана воротником. «Как изощрённо», на лице П3 гримаса ужаса. - Но общими усилиями учёных мы успели только создать дополнительные летающие платформы и модернизировать их, чтобы поддерживать на них необходимую для жизни атмосферу. На них спаслось непростительно малое количество людей. Земля погибла под слоем снега, без солнца и кислорода. Остались лишь мизерные кучки выживших в летающих городах. А потом… потом произошло несколько аварий в лабораториях Челомея, последствия которых не удалось сдержать, - силы говорить иссякли. Глаза зажмурились. «Он винит в этом себя», разбито понимает Сергей. «В том, что позволил Коллективу не состояться. В том, что спас недостаточное количество людей. В том, что упустил ситуацию на Челомее из-под контроля». - Не сдерживайтесь, - побуждает П3. После этих слов веки академика проигрывают борьбу со слезами, а из груди вырывается всхлип. Сергей кладёт руку поверх кисти академика и та разворачивается, льнёт к прикосновению - возможно работай его пальцы, они бы остервенело вцепились ему в кожу. Нечаев снова позволяет себе вольность и встаёт, свободной рукой возвращая голову Сеченова себе на грудь, утонув пальцами в растрёпанных волосах. Дмитрий заходится рыданиями в комбинезон. Вирус, Култыши, взбесившиеся роботы и растения на улицах Икара. Всё это вырвалось из лабораторий. Стала ли когорта, да что уж там, друзья академика жертвами этого выброса? Или кто-то из них остался на Земле, до последнего спасая людей? И замёрз вместе с ними. Что сталось с Николаем Ниловичем? Кажется, именно на его надгробии было написано что-то про борьбу со стихией… А с самим П3? ХРАЗ говорил, что он лежал, раскуроченный на операционном столе. Возможно, его разодрали при попытке спасения людей на улицах бушующего города… - Вот так. Дайте чувствам выход... - приговаривает П3, начиная покачиваться из стороны в сторону. - Вы не в Лимбо, слышите? Мы в реальности. Всё по-настоящему, - он хочет успокоить, но слова вызывают абсолютно обратную реакцию. Сеченов резко вбирает воздух и отстраняется. - Я что-то сделал не так? - волнуется Нечаев и хмурится, ему совершенно не нравится, как к горечи на лице учёного добавляется сомнение. - Там ты говорил то же самое. Если бы под П3 не было сидения, он бы рухнул на пол. «Может ли Дмитрий Сергеевич не верить в то, что он всё-таки выбрался? Думать, что он застрял в Лимбо внутри Лимбо?» - Точь-в-точь. Каждый раз, когда в меня закрадывались сомнения. А закрадывались они очень часто. «Не может всё происходить так, столько трагедий одна за одной», думал я каждый раз. А ты каждый раз убеждал меня в обратном. И я каждый раз верил. - Вас заставляли верить. Сеченов сквозь текущие слёзы недоумённо моргает, что толкает Нечаева пылко продолжить. - Вместе с вами там была какая-то часть сознания Захарова. Наверное. Я так и не понял, как это работало. И он вам напрямую внушал это. - Как он мог так поступить? Неверие сменяется отрешённостью. Если он способен сломать ему шею, возможно, способен и терзать его сознание. Сергею невыносимо смотреть на искажённое разочарованием лицо. - Вы вообще ничего не подозревали? - Если бы я что-то подозревал, я бы ни за что не подпустил его к тебе. Рот Нечаева раскрывается и закрывается в немом удивлении. - Вы всегда заботитесь обо мне? Спасибо, - молвит он растроганно. Сеченов улыбается уголком губ в ответ. - Пришёл мой черед позаботиться о вас, - напоминает П3. Второй уголок губ Дмитрия догоняет первый, а слёзы почти прекращаются. - Хорошо, сынок, - выдыхает он. – Там этого не хватало. «Там этого не хватало» сознание Сергея вторит отчаянно. - Пойдёмте на крышу! На улице сегодня очень солнечно! – громогласно заявляет майор и подскакивает на ноги. Сеченов шокировано таращится на него. Сергей лыбится во все зубы. Он ни за что и никогда не позволит ему сгинуть в небытие. И попытка вытащить его из бездны сожалений венчается успехом. От благодарности у академика щурятся глаза и поджимаются губы, и он утирает слёзы костяшками. - Пойдём, - усмехается он, самозабвенно цепляясь за возможность убежать от всего, подаренную майором. Он сам кое-как приподнимает одеяло, а Нечаев по-быстрому подходит к окну, чтобы его закрыть. Под одеялом взору Сеченова предстаёт стандартная больничная сорочка. - Я бы правда предпочёл, чтобы меня переодели. Сынок, выбери что-нибудь из комода, пожалуйста. Сергею не нравится, что в комоде, оказывается, есть, что надеть. Это только подтверждает опасения, что академик здесь не впервые. Смятённо он подходит к предмету мебели и открывает первый попавшийся ящик. В нём несколько залежавшихся, но чистых рубашек. Он, в негодовании прикладывая чуть больше силы, чем следовало бы, открывает соседний ящик, отчего тот чуть не вылетает. Внутри аккуратно свёрнуто несколько пар брюк. Всё выглядит во вкусе Дмитрия Сергеевича. Сомнений нет, это его одежда. - Когда последний раз вы тут были? – предъявляет он не глядя. Дмитрий снова вздыхает. - Я так полагаю, Николай рассказал. - Я не хотел сперва верить… - Помнишь, полгода назад я отправил тебя во Владивосток на месяц, приглядеть за открытием филиала? - Тогда?.. – Сергей нервно барабанит по деревянной поверхности и мотает головой. – Как же я ничего не заподозрил? Что с вами делали?.. Нет, не хочу это знать. – он с грустью и упрёком в глазах поворачивается к академику, но этим, кажется, его не поколебать. Всё ради науки, да? – Почему вы мне не рассказали? - Ты бы волновался. - Но я бы смог помочь! Срывается майор. Учёному нечего на это сказать. Сергей мысленно берёт себя в руки, не в той он позиции, чтобы разбрасываться обвинениями – ни по статусу, ни по деяниям, да и не сможет он отговорить Дмитрия Сергеевича. Но хотя бы он сможет быть рядом. Смиренно, майор предлагает компромисс. - Я не буду влезать между вами и наукой, но пожалуйста, прошу вас, - умоляюще делает он акцент на этих словах, - ставьте меня в известность, если захотите снова провернуть что-то над собой. Я буду с вами и всегда помогу, чем смогу. Сеченов пытливо склоняет голову вбок, насколько позволяет ему ворот. И не по себе Сергею от своего собственного напора, академик это прекрасно видит, но он стоит на своём и из уважения ждёт ответ. А Дмитрий сам отлично понимает, что и выбора-то у него как такового нет: теперь, зная правду, П3 не позволит очередному эксперименту проскользнуть мимо себя. Так что либо соглашаться… Либо отстранять майора силой во время исследований. - Хорошо, - принимает он компромисс. Лишь бы не применять по отношению к П3 силу. Опять. Сергей расслабляется. Как будто он готов был сражаться за право быть рядом. – Теперь всё-таки достань одежду, пожалуйста, и передай Близняшкам. П3 кивает и отворачивается к комоду, а смысл сказанного доходит до него чуть опосля. - Я и сам мог бы вас одеть, - бормочет он, неказисто ухватывая голубую рубашку. Она напоминает ему цвет собственных глаз. - Не стоит… я хотел бы сохранить хоть какие-то остатки декорума, - Волшебник заминается, несвойственно для себя. - Вам передо мной стыдно? – удручённо догадывается майор. Ему хоть и нравится становится причиной доселе невиданных им же эмоций на лице академика, но не таких. – Не стоит. Думаю, вы и сами много чего нагляделись, пока нянчились со мной. Дмитрию снова нечем возразить. Сергею даже начинает казаться, что ему в принципе сложно ему отказать. Может ли этому действительно быть причиной чувство вины? Теперь приумноженное тем, что спустил на него телохранительниц не дослушав. Нечаев приступает к подбору брюк, давая время академику обдумать ответ. Из-под массы штанин на него выглядывает синяя ткань. Ему кажется, что она подойдёт к глазам Дмитрия. А ещё ему кажется, что по цвету она похожа на океаны, если смотреть на них из космоса... Он хватает предмет одежды и захлопывает оба ящика, затем мельком открывает пару других, пока не находит носки – все чёрные. С охапкой тряпья он возвращается к кровати. Дмитрий в раздумье неотрывно следит за его приближением, а когда Нечаев оказывается уже совсем рядом и начинает было протягивать вещи Левой, всё-таки легонько кивает. Сергей не смеет отказать, хоть и не понимает, взыграло ли в академике желание получить заботу от настоящего, живого человека, или именно от него самого. Сорочки нисколько не изменились со времён его собственной реабилитации – по бокам всё так же расположены завязки, а рукава скрепляются пуговицами, чтобы одежду можно было расстегнуть и снять, не ворочая больного. Так Сергей и делает: развязывает завязки сбоку, пытаясь не обращать внимание на открывающуюся взору бледную кожу; расстёгивает пуговицы на рукаве с той же стороны и отводит с сторону верхний слой, стягивая ткань со второй руки и обнажая академика. Всё это время он ни разу не заостряет внимание ни на теле, ни тем более на памперсе. Сам видел отчёты о первых операциях над самим собой и был в курсе, что не сразу смог ходить. Сам всё знает и понимает. Пожалуй, Дмитрий Сергеевич не смог бы найти лучшую няньку. Надеть рубашку оказывается сложнее. Академик помогает ему, приподнимая ближайшую руку, а вот остальную ткань приходится осторожно подсовывать под ним, отчего она мнётся, но если Сеченова это не смущает, то П3 тем более. Майор обходит кровать и надевает рукав на вторую руку, всё так же подставленную учёным, и застёгивает пуговицы. Брюки он натягивает быстро, легко поочерёдно приподнимая ноги учёного: ни они, ни таз Дмитрия не весят ничего в его руках. В завершение он аккуратно одевает носки – даже пальцы ног кажется ему хрупкими в его руках. Всё это время академик не произносит ни слова, лишь послушно позволяет себя одевать, но оторопело останавливает Нечаева, который склоняется над ним, чтобы поднять. – В моём состоянии опрометчиво будет меня так переносить… - и резко замолкает. Сергей взволнованно вскидывает голову, уставившись в глаза академику. - Что-то не так? Вопреки его страхам, глаза Дмитрия восхищённо распахиваются, а рука приподнимается и прижимается костяшками к воротнику. - Он укрепил шею. Он ещё никогда не проявлял себя так. - Он? Полимер, имеете в виду? Словно призванный этими словами, из лежащей поверх живота ладони начинает вылезать, переливаясь и мельтеша, красный комочек. Глаза Сеченова ещё пуще распахиваются. - Он никогда ещё не показывался. - Катя сказала в Лимбо, что он обрёл что-то вроде сознания, - припоминает майор, почёсывая голову. Таким же неверующим взглядом академик глазеет теперь на него. - Катя? Была там? - Да. Она сопровождала меня. Сам не понимаю, как это работает. Вам должно быть виднее. - Может… часть её сознания спаслась, но застряла где-то там. - Может, она где-то на грани? - восхищённо продолжает мысль П3. - И поэтому может достучаться до меня и здесь, и там. Брови Сеченова в удивлении ползут наверх. - Я иногда слышу её голос в реальности. А в Лимбо она приходила в виде вот этой вот балерины и по всей видимости помогла сперва мне, а потом и нам вместе выбраться. Мне кажется, без неё я бы остался в том мире. - Где же эта грань? – размышляет вслух академик, поглядывая на беспристрастно стоящую в стороне Близняшку. - Как туда добраться? Как её оттуда вызволить... Телохранительницы молча глядят на него. - Я обязательно это выясню, - обещает он им. Те синхронно склоняют головы в бок. - Смотрите, - обращает его внимание Нечаев, и вот они вместе во все глаза смотрят на существо, сидящее в руке Дмитрия Сергеевича. И глядя на этот организм, сложно не поверить в то, что у него есть сознание. Размером аккурат с ладонь учёного, на ней восседает пятой точкой непринуждённо сгорбленное нечто, по форме напоминающее яйцо. Сидит оно, растопырив в сторону коротенькие ножки, увенчанные крохотными ступнями. Нечаев видел фотографии толстых котов, распластанных в подобных позах, и от сравнения начинает добродушно хохотать. Существо это оказалось полной противоположностью собранного, статного академика, в котором и обитало. Вот уж сюрприз. А потом П3 становится не по себе. В академике действительно обитает существо. Не паразит какой-нибудь, а абсолютно новый вид. Нечаев неуверенно глядит на Дмитрия Сергеевича и кажется ему, что того это открытие совершенно не смущает, словно и не против он делить своё тело с этим приживальщиком. В его глазах – восторг и азарт. Для него это увенчавшийся успехом великий эксперимент, понимает Нечаев. Что ж, раз сам хозяин существа не против, то и майору не следует тушеваться. Волшебник тянет к полимеру руку, и от него оттопыриваются тонюсенькие, похожие на распутья капилляров жгутики. Они пылко цепляются к поднесённым пальцам и опоясывают их, совсем как ребёнок, вцепившийся в ноги родителя. Сергей хлопает глазами, когда в его сторону тоже отделяется несколько подобных коротких стебельков. Недолго думая – ведь Дмитрий Сергеевич эту штуку не боится и даже принимает её – он тоже протягивает руку и позволяет полимеру обвить свои пальцы. Полимер довольно расплывается. Словно бы он рад, что они всё ещё вместе. А после сгусток начинает уползать обратно под кожу академика, утягивая за собой и руку Сергея. Существо исчезает, а ладонь майора ложится поверх ладони Дмитрия Сергеевича. Его пальцы сами заканчивают движение, деликатно беря его ладонь в свою руку. - Ну что, сынок. Хотел нести, так неси, - с улыбкой побуждает Нечаева Сеченов. - Но вы ведь сказали, что это опрометчиво, - прищуривается майор. - Он укрепил шею, всё должно быть нормально. - Вы… решили поэкспериментировать на себе… - Что случилось с «я не буду влезать между вами и наукой»? Видно, что Сергей жалеет об этих словах, ох как жалеет. Желание оберегать скребёт отчаянно сердце, подобно оставшейся за порогом в буран кошке. Но сказанного не воротишь. Майору остаётся только недовольно поджать губы в ответ на замечание и продолжить начатое ранее. Он скрупулёзно просовывает руки под спину и колени Дмитрия и поднимает его с кровати, прижимая тщательнее к себе. Академик даже не огибает его шею руками, уверенный, что его ни за что не отпустят. И от этого П3 весь заходится гордостью. Инвалидное кресло стоит забытое в углу. Запоздало Нечаев понимает, что выйти-то так просто не получится - баррикаду он так и не убрал. Не дожидаясь приказа, Близняшки подходят к ней, и одна берёт бюро, вторая елозит по полу комод. Дверь раскрывается, и перед ними предстаёт Николай Нилович. - Вы дежурите под дверью, что ли? – добросердечно шутит П3. - Вы что себе позволяете? Куда это вы с ним направились? – волнуется он. - На крышу, - сообщает Сеченов их место назначения, чтобы тому было поспокойнее. Хотя бы он будет знать, где они. – Всё будет хорошо, не волнуйтесь, пожалуйста. - Не понимаю я, как ты ему по-прежнему можешь доверять, - ворчит Бурденко, но проход всё-таки освобождает. В ответ на слова руки на теле академика крепче сжимаются. «Ни за что и никогда больше», бушует в голове майора. Дмитрий проводит костяшками по его плечу. Сергей направляется на выход, а затем к тому лифту, который должен будет поднять их прямиком к кабинету. Извилистый этот путь он заучил даже в состоянии категорического опьянения, и даже не как спецагент, а просто как человек, который хотел в любой ситуации найти путь к Дмитрию Сергеевичу. По пути их несколько раз останавливают сотрудники больничного крыла, счастливые, что директор предприятия идёт на поправку. Никто не смеет даже за спиной прошептать хоть что-то сколь-либо презрительное касательно его положения и выбранного средства передвижения. Их встречают и провожают улыбками до самого лифта. Под приятную трель из динамика в лифте они заходят внутрь. Но даже ей не развеять неловкую тишину, опрокинувшуюся на Нечаева. Он переминается с ноги на ногу. - Я практически слышу, как работают шестерёнки в твоей голове. Что тебя тревожит? - У меня ещё столько вопросов. Про подопытных, про контроль над разумом. - Не подопытных, а добровольцев, - спешит исправить его Сеченов. «Похоже малейшее сравнение с душегубом задевает его за живое», замечает про себя майор. - Им во всех красках было расписано, что их может ждать, они соглашались сами. Это были люди, которые отчаянно нуждались в деньгах ради своей семьи, и не нашли другого способа их раздобыть. Это смертельно больные люди. Люди, находившиеся в бегах, которым больше некуда податься. Люди, лишившиеся всего, и просто ищущие выход. В конце концов, просто люди, готовые на всё ради науки… - А что насчёт того, что они всё-таки лишены воли? – выпаливает Нечаев. - Кто-то из них ломался под огромным, поначалу подававшимся неправильно, потоком информации. Кто-то, особо сломленный жизнью, сам уходил в вымышленную реальность. Кто-то, почувствовав власть над другими, начинал подавлять остальных. Таких приходилось тоже подавлять… - То есть вы всё-таки практиковали там контроль над разумами. Который вы, если память не изменяет, даже оставили себе. - С этой наработкой можно будет предотвращать теракты, войны - всё, что пойдёт не на благо человечеству. - А кто будет решать, что идёт не на благо? Лично вы, что ли? - Харитон наверняка рассказал, что не только у меня был коннектор с особыми полномочиями, а у всей моей когорты. Я прекрасно понимаю, что один человек не справится с подобной властью, что она его непременно совратит. Именно поэтому я предоставил коннекторы своим коллегам, и решения буду принимать не я один, а целый коллектив учёных умов - как единое, взвешенное целое. Мы будем дополнять и балансировать друг друга. А со временем, когда человечество достигнет большей осмысленности, присоединятся и другие. - Выборочный контроль только в особых случаях. Звучит… полезно. Хоть любой контроль и кажется чересчур. - Поверь мне, так будет лучше всем. - Хмм, вы уже решаете за всех. - Подожди немного, сынок, до запуска. И сам убедишься. «Надеюсь, я не заключаю сделку с дьяволом», размышляет удручённо П3, когда лифт доезжает до самого верха. «Но не заключить её я не могу. Уже повязан». Сергей следует к двери. - Откройте, пожалуйста… - он мнётся, оборвав просьбу. – Простите, я забыл, у вас руки… - окончательно конфузится он. - Простите. Лучше за меня держитесь. Нисколь не потревоженный неуклюжими попытками майора избегать упоминаний его состояния, Сеченов обвивает его плечи руками, прижимаясь сильнее. Лепетание П3 резко обрывается. Чувство близости с академиком отдаётся истомой во всём теле, руки непроизвольно сильнее прижимают его к себе, глаза встречаются с карими совсем рядом с его лицом. Никто из них не отводит взгляд. Момент единения, совсем как в Лимбо. Сергей снова держит его на руках, как тогда, на пути в реанимацию. Но на сей раз академик в сознании, смотрит на него словно выжидающе, и П3 хочется снова прильнуть своим лбом к его, так удобно находящемуся всего лишь в нескольких сантиметрах от него, ведь теперь он получит ответ. Нечаев подаётся вперёд, прижимая лбы друг к другу, сладко зажмуриваясь. Дмитрий упирается в ответ сильнее, крепче сжимает руки на шее. На этаж, принося с собой приятную мелодию, снова приезжает лифт. Волей-неволей, пара отрывается друг от друга и оглядывается. Нельзя позволить кому-то увидеть их в подобный момент. На кону репутация директора предприятия и министра промышленности. Из кабины выходит Николай Нилович. - Покой ему только снится, - растроганно произносит Сеченов. Найдя их взглядом, врач расслабленно выдыхает. А затем слегка стушёвывается, понимая, что что-то прервал. Он неловко прокашливается и снова скрывается в лифте. - Он у вас как мать-наседка, ей богу, - добродушно замечает П3. - Его можно понять, - сипит в ответ академик и тут же хмурится. Не хотел он видимо припоминать П3 о том, что тот сделал, и получилось это не со зла. - Да, не то слово, - угрюмо произносит майор и не возражает. Атмосфера порушена. - Так, дверь, - напоминает сам себе Сергей. Он сгибает ноги, раскорячивая колени в сторону, чтобы оказаться ниже, тянется руками из-под спины и ног к ручкам. Да так и замирает. - Вам… не понравится то, что вы там увидите. Сеченов переводит на него беспристрастный взгляд. - Показывай уже, - звучит обманчиво спокойно. Майор нарочно не смотрит на него и всё-таки ухватывается за ручки, проворачивая их. Размаха рук с ношей на них не хватает, поэтому чуть приоткрывшиеся двери приходится пинать ногами, чтобы те впустили их. Взору академика открывается хаос и разруха. Майор пытается смотреть перед собой с наигранным равнодушием, малодушно избегая взгляда учёного. Тот, с глубоким и печальным вздохом, окидывает ущерб. Под тяжестью этого вздоха П3 сдаётся - долго притворяться у него всё равно не получится, ведь мнение академика он никогда игнорировать не мог – особенно если оно касалось его самого. Всё-таки он косит на него взгляд и мельком наблюдает за его реакцией – за его разочарованно сведёнными бровями, чуть приоткрытыми в удивлении губами. - Вы разрушили кабинет, пока с Харитоном дрались? - Так точно, - зажмуривается П3 и неосознанно переходит на тон подчинённого. Стоит, как вкопанный, с трепетом ожидая вердикта. Дмитрий Сергеевич с минуту рассматривает кабинет, словно в голове подсчитывая, как долго придётся всё восстанавливать, сколько на это уйдёт средств. Решив что-то для себя, он бросает взор на П3. - Ты ремонтировать умеешь? Сергей распахивает глаза и мигом хватается за какую-никакую оливковую ветвь. - Конечно! – благодарно смотрит он в ответ на учёного. - Значит, отремонтируешь, - произносит Сеченов тоном, не терпящим возражения. - Есть, шеф! – Сергей и не собирается возражать: с чуточку успокоенной совестью он лыбится и трогается с места – в один из углов, где притаилась винтовая лестница, которая ведёт на террасу, опоясывающую шпиль. У подножия он неуверенно замедляет ход – лестница настолько узкая, что и в одиночку ему пришлось бы подниматься полубоком, не говоря уже с человеком на руках. Но кем бы он был, если бы стушевался перед таким незначительным препятствием. Без лишних разговоров и раздумий он приподнимает академика на руках ещё выше, до уровня груди – так, чтобы тот был выше перил и не задел их, - а затем бочком начинает медленное, аккуратное восхождение, силясь нигде не споткнуться. Это оказывается непросто, учитывая, что тело академика частично перекрывает ему обзор. Нечаев кропотливо добирается до самого верха, и там распахивает дверь на террасу. Оба жмурятся, когда их приветствует яркое солнце. С ним их встречает и прохлада. Нечаев начинает жалеть, что не прихватил с собой одеяло. Но даже сквозь неудобства Дмитрий сияет улыбкой. А у Нечаева сжимается сердце. Возможно, от того, насколько лицо мужчины прекрасно в этот момент непередаваемого счастья... Да, и от этого тоже – делает вывод майор. Но особенно от собственного счастья за Дмитрия Сергеевича. Он наконец увидел солнце - после недель во тьме. Приветливое. Манящее. Живое. И, кажется, оно вдохнуло ещё больше жизни в академика – его щёки, пригретые, зарумянились, медовые очи засияли, отражая яркие блики. Нечаев подходит к самому парапету, чтобы дать учёному увидеть весь Челомей – всё такой же ухоженный и жизнерадостный, каким Волшебник уже давно его не созерцал. Мечтательно вздыхая, Сеченов мостит свою голову на груди Нечаева. Казалось бы, жест совсем простой, но он пробуждает бурю чувств в груди Сергея - от переизбытка их у того поджимаются губы и довольно щурятся глаза. Дмитрий Сергеевич так близко, прямо в его руках, доверяет ему, пусть даже и подсознательно, несмотря на произошедшее – внутренности П3 скручиваются от омерзения к самому себе после того, как мысли подкидывают очередное напоминание. Он напрягается. Дмитрий это подмечает и убирает голову, а Нечаев, разочарованно закрывает глаза. Кажется, его собственные горькие мысли находят отражение в душе Сеченова и тоже напоминают ему о чём-то. П3 чувствует, как тот слегка отстраняется. Майор распахивает глаза и видит, как мужчина у него на руках пытается взглянуть вниз, но из-за воротника не может достаточно повернуть голову. Нечаев мигом понимает, что тот хочет увидеть, и не смеет терять ни секунды. Он ставит ногу на ограждение и, крепче прижимая академика, чуть поворачивает его в руках – так, чтобы тот смог убедиться, что внизу нет того, чего он так боялся увидеть. Кладбище. Облегчённый вздох академика способен поднять любой груз с плеч. Он уносит с собой всё напряжение из учёного, и тот устало оседает в руках майора. - Вам всё ещё сложно поверить, что вы выбрались оттуда? - несмело спрашивает П3. Он всё ещё боится причинить боль академику воспоминаниями, но в то же время ему надо знать, если он хочет помочь. Дмитрий Сергеевич отвечает тихо, не отводя взгляда от площади - теперь совершенно обычной с привычным монументом. - Сложно поверить, что так долго жил во лжи. Кажется, что именно то, что происходит сейчас – всего лишь сон. Нечаеву хочется снова заверить его, что всё реально, но желание разбивается вдребезги об осознание того, насколько эти слова будут пусты. - Не знаю, как именно, но я найду способ доказать вам, что всё взаправду. Дмитрий Сергеевич слабо, но воодушевлённо улыбается и оборачивается к нему. Солнце обрамляет его голову подобно нимбу, и Нечаев забывает, как дышать, а сердце заходится от нежности. Обомлев, он способен только глупо кивать головой и заверить: - Обещаю. Просияв, академик тепло отвечает: - Ловлю тебя на слове, сынок. Но пока не надо никаких свершений, - с этими словами он зевает и оборачивается к солнцу. Он чувствует, что силы снова его покидают, и хочет ещё немного на него поглядеть, прежде чем уснёт. - Давай просто побудем здесь. Нечаев и рад выполнить эту просьбу, если она означает, что он ещё какое-то время сможет побыть с академиком, подержать его на руках. Он перекидывает ногу через парапет, садится на него боком и разворачивается по направлению к Челомею, усаживается свесив ноги и устроив Сеченова у себя на коленях. Тот снова прикладывает голову к его плечу, и Нечаев, на сей раз не упуская шанса, легонько кладёт подбородок поверх его макушки. И не жалеет он больше, что забыл одеяло – Дмитрий даже не подрагивает от прохлады, пригретый телом самого майора. Вместе, они смотрят куда-то вдаль. В будущее. Пока Дмитрий Сергеевич не засыпает у него на руках, разморённый и приласканный далёкой, но такой прекрасной звездой.