Глава 32. Оттенки неона
26 апреля 2026 г., 21:14
Умытую ливнями планету кроет пологом низких туч. Над ними, в небесной пустоте, величаво проступает громада замка. Сияние здешних лун монотонно серебрит чёрный монолит. На Меридиане больше не вспыхивают грозы.
Тронная зала погружена в фиолетовый сумрак. По витражам из фрагментов стекла ─ от алого зарева до сапфировой глубины ─ змеятся тернии чёрных роз. Колючие кусты оплетают колонны, флагштоки и (с особым тщанием) двери, никого не подпуская к своему господину.
─ Наш Княже, наш да и только, ─ нашёптывают маленькие силуэты, прячась от пламени свечей.
Их тени пляшут у подножья престола. На нём ─ застывший во времени князь. Фобос смотрит сквозь кишащий розарий в пустую даль.
Обескровленное лицо размечают надбровные дуги, костные линии и полоса сомкнутых в долгом молчании губ. Над переносьем — чёрный ромб, покрытый коростой. Рунический шрам заживает, подтверждая: колдун ещё жив.
─ Силу вобрал, а внутри увял, ─ карабкается по длинной пряди шепчущий.
─ За ней на Кондракар пошёл… И к нам дошёл! ─ цепляются за диадему маленькие коготки.
─ Быть милому князю статуей в нашем саду, пока та фря сгорает в аду! ─ довольно скалится рот за плечом.
Голоса осекает мощный хлопок. Витражи взвизгивают стекольным звоном, орошая розарий цветными брызгами. Осколки пронзают пару юрких тел и оседают меж корневищ блестящей росой. С тихим шипением гаснут свечи. Припорошённая пылью зала вдыхает свежий воздух и наполняется дождевым шелестом.
Серые глаза остаются неподвижны. Кажется, даже если замок падёт, Фобос так и останется сидеть в цветущих розами руинах.
Магия сгущается в воздухе. У трона, почтительно низко, проявляется белый диск, точно луна упала в княжеские ноги. В чародейском зеркале возникает голова, обтянутая крапчатой от старости кожей.
─ Мой князь, прошу прощения за вторжение. Дело государственной важности, ц, ─ щёлкает челюстью Асмодей.
Несмотря на дерзость первого за долгие месяцы посетителя, Фобос держится холодным мрамором.
─ Принц-цесса разрушила треть замка за эту неделю. Её мощь не обуздать даже с новой руной, ─ принимает молчание за дозволение старик.
Лицо князя сохраняет пугающее спокойствие. Мерно вздымается грудь. Бледные веки смаргивают блики.
─ Ваша сестра ставит ультиматумы. Она грозится отказаться от коронац-ции и требует аудиенц-цию, ─ предупреждает Асмодей княжеское надгробие.
─ На-а-аш Княже, на-аш и только! ─ в протесте поднимают головы распластанные по зале шепчущие.
─ Вы собирались обневеститься, чтобы вернуть контроль. Если в чреве Корнелии зреет наследница — Элион ослабнет, ─ осторожно напоминает голова.
Розарий облепляет престол гудящим роем. Маленькие тени взвиваются оводами вокруг облюбованной статуи.
─ Сорная трава, недостойная его поступи!
─ Не брачный венец ─ терновый! Терновый! Терновый!
─ Жвала лавреков вместо княжеских уст!
─ После коронац-ции мы заберём у плода магию, которую он успеет перенять. Вы не потеряете ни капли, — игнорирует лорд болтовню роз.
Вдалеке нарастает каменный стон. Древние стены пробирает глубокой дрожью. Восточная часть замка заходится гулким грохотом. По одной из колонн, бросками хищной змеи, ползёт серая трещина. Шепчущие кидаются врассыпную, зарываясь в чёрные лепестки бутонов. Воздух насыщается запахом мокрого известняка.
─ Риск, что Элион испепелит замок, куда выше, ц, чем риск явиться на Землю, ─ комментирует очередную выходку принцессы некромант.
Матовый взгляд обращается внутрь. В колодцах зрачков ─ ни тени эмоций ─ одна скупая, вычислительная мысль.
Асмодей вытягивается к границе зеркала каждой морщинкой, внимая своему князю.
Фобос медленно моргает, обнажая в глазах расчётливое решение.
Закрытые бутоны распахиваются зияющей чернотой.
─ Не покидай сад, княже! Не покидай сад! ─ с визгом выскакивает из цветка шепчущий, шмякаясь об пол.
─ Пожухнем, отцветём! ─ в ужасе выглядывает из веера лепестков второй кроха.
─ На кого? На кого без тебя останемся? ─ схватившись за голову, раскачивается маятником третий.
Опасения роз ─ сбываются. В благородной кисти проступают сухожилия. Фобос медленно возводит руку, оборачивая ладонь. В раскрытых пальцах формируется геометрический контур. Изумрудный свет, сперва тусклый, собирается в чёткую звезду, и шесть граней режут темноту на светящиеся швы.
— Звезда Трибы укажет дорогу к наследни-ц-це… — разгадывает замысел Асмодей.
Фобос поднимается, вырывая несколько приросших к мантии стеблей. Узловатые корни оттягивают тяжёлый подол, пока не ломаются с сухим треском. Сапог из матовой кожи наступает на бутон, прикорнувший на ступени. Тот сминается, издав жалобный всхлип.
Главная руна на лбу князя раскаляется глухим жаром. В центре залы сгущается лазурный эллипс. Кайма портала вспыхивает тонкой жилкой, смыкающей дышащий овал.
— Мы не дозреем… Не зацветём! ─ в регалии вцепляются дюжины коготков.
— С тобой как под корой… под кожей! — в панике роятся шепчущие, едва уворачиваясь от ровного шага.
— Наши корни — твои вены… Иссохнем! Иссохнем! — часть тварей кидается вперёд и пропадает в космической бездне.
Тёмный князь заходит в портал, словно в личные покои. Разлом проглатывает его, выдыхает молнии — и гаснет во мраке. Фейри разом смолкают, вяло забираясь в понуренные розы. В тронной зале воцаряется тишина.
— Ц, не к добру… Всё не к добру, — некромант задумчиво глядит на престол, усыпанный жухлым сором.
──────── ※ ────────
Светлая спальня, некогда пахшая дорогим парфюмом, разит палёным ворсом и кислым пивом. Белый ковёр, затоптанный до псивого цвета, прожигает перевёрнутый бонг. Дым стелется по полу, цепляется за торшер и утекает в приоткрытую лоджию. На мятой кровати звучно храпит угашенный растаман. Поверх футболки — ярко-красной полоской — натянуто кружевное бельё. — Погоди фотать, метнёмся за маркером, — зовёт шутник напарницу по пьяной выходке. Раздаётся надсадный кашель. Поддатые затейники тут же смываются в коридор. Бородач тяжело поднимается на матрасе и срывает с себя лифчик. Пальцы растирают покрасневшие глаза. Что-то неуловимо меняет атмосферу тусовки. Воздух густеет, словно под потолком задаётся гроза. Мужик замирает. Вокруг вспыхивают лазурные искры. Мерцание нарастает, сливаясь в яркий овал. — Ебать, годная шмаль, — жмурится тот, прикрываясь предплечьем. Из гаснущего портала выходит статный силуэт. Высокая тень заполняет пространство. С её появлением — меняется всё. Смог от раскуренной травки кажется маревом между надгробий. Орущую музыку хочется обрубить в тишину. Будто в дом пришёл не гость, а хозяин. И все, кого он застал, никогда не уйдут. Мужчина в мантии с белыми, как кость, волосами молча осматривает антураж. Обалдевший торчок отупело моргает: смерть не носит косу за спиной. Пустое лицо поворачивается. Провалы глазниц сверкают серпами, лишь намечая контуры склер. Ватные руки натягивают на голову плед. Вылезти он отважится только под утро — и больше никогда не сможет курить. Незнакомец раскрывает ладонь, в ней загорается звезда цвета застывшего яда. Бьющие из амулета лучи становятся живым существом. Они не льются, а ищут: колеблясь, густея и спотыкаясь о стыки. Контрасты усиливаются у выхода в коридор. На втором этаже теснятся взопревшие спины и плечи. Люди стекаются к островку света от лампы для селфи, чтобы занять очередь в американский бир-понг. — Спорю на сотку, я ща уделаю всех! — валится на зевак пацан, сжимающий пару бутылок. Бёдра врезаются в дрогнувший стол. Пластиковые стаканы катятся на пол — следом падает задетый штатив. Освещение мигает, но всё-таки гаснет. Толпа матерится, выплёвывая алкогольный жар и сладкий дым. Первый, кто замечает нечто в конце коридора, — квотербек из городской сборной — участник сорванной партии, который почти победил. — Что за… — щурится Свен. Проектор выцепляет странно одетого человека из кинокартины про замки, драконов и волшебство. Монохромный незнакомец выглядит неуместно на неоновом фоне, но не на своём месте чувствует себя именно Свен. Дурацкое предчувствие хочется отогнать. — Эй, где твой конь, Властелин колец?! — нервно ржёт парень. Свен собирает недоумённые взгляды. Звёздная вспышка и… Товарищи замечают, подхватывая смех. Центр внимания смещается на чудаковатого гостя. Все с любопытством глазеют, высовываются из-за плеч. Мужчина приближается длинным пунктиром: то возникает, то исчезает во мгле. Пятна света собирают его по фрагментам мозаики. Фибула с розой. Зелёные искры в остриях диадемы. Лазурный блик на полосах древних перстней. С каждой новой деталью он становится ближе. Гордо ступает, словно впереди не толпа, а расстеленный ковролин. Его появление гипнотично настолько, что никто не задаётся вопросом: кто он и зачем здесь? Американский поп переключается на забористый фонк. Музыка вбивается в грудь, ускоряя сердца. Публика решается проявить интерес. — Зачётный прикид, дай на партию ДНД! — Это чё, чувак из «Дома дракона»? — Сфоткайте меня с ним! Свен едва держится, чтоб не отпрянуть. Здесь его детка и их лучший командный игрок. Восковая фигура вот-вот выступит на него. Широкий рот натягивается в стёбной ухмылке. — Так конь где? — преграждает дорогу футболист. Мокрый хлопок. Спортивное тело проглатывает ночной особняк. Все вокруг вздрагивают — первые ряды обдаёт влажным теплом. На вытянутых лицах застывает один и тот же вопрос: «Что это было и куда, чёрт возьми, делся Свен?» Танцпол этажом ниже накрывает тяжёлым дождём. Мутные комья оседают в стаканах с пивом и виски. Фонк заглушает дробь по окну. На колонку шлёпается желе с розово-серым подтоном — ошмёток вибрирует, чётко попадая в биты. Плотный сгусток соскальзывает в вырез модной блондинки. Та мажет пальцем дорожку из вишнёвой слюды. Двое подруг делают отвязное селфи: в кадр летит слизистый жмых. Вывалившийся с кухни толстяк суёт в рот кусок пиццы. Он морщится и сплёвывает слипшийся с сыром солёный клубок. Вечеринка буксует. Народ забывает про музыку и перестаёт качать ритм. Все брезгливо отряхиваются, решив, что веселье испортил перебравший придурок. Торчок в капюшоне, который залипает в толпу, свисая с перил. — Я ща всё обратно тебе в хлебало засуну! — Я сейчас тоже… Губм-э-э… — Обмудок! Знаешь, сколько встанет химчистка?! Студенистые кучки бликуют во вспышках. Натёкшие лужи разносят ботинки и каблуки. Темнота, скрывая положение дел, не даёт развалится тусовке. — Соседи вызвали копов? — шипит девчонка в баленсиаге на ухо подруге, замечая суматоху на втором этаже. — Блевота? Это печень, чувак! Печень валяется! — теребит товарища за плечо рэпер в цепях. — Сла-ба-ки-и-и! — голосит как с трибун паренёк с подтекающим носом, забравшись на декоративный комод. Зажигается свет — дом становится резким и ясным. Цветные огоньки блекнут на стенах, но никого из гостей не возмущает потерянный вайб. Люди застывают с открытыми ртами. Дорогой холл напоминает разделочный стол мясника. Интерьер распорот глыбами плоти и рыхлыми массами требухи. Мягкие изгибы переливаются радужной мутью, из кусков мяса скалятся обломки костей. Центр композиции — каскадная люстра: с латунных дуг свисают серпантины кишок. Шок накрывает танцпол под глухой купол. Сквозь толщу доносятся крики, хлынувших сверху людей. На смятых, застрявших в одном выражении лицах — кровь и ужас, пережитый на втором этаже. — Он убивает! Он там! Прежде чем волна паники накрывает — пространство пронзает прицельный разряд. Случайные касания жалятся статическим током, всюду стоит электрический треск и жалобный лязг. Тьма задёргивает холл. Особняк взрывают безумные вопли. Вечеринка превращается в убойную давку под бешеный фонк. Ослепшая толпа напирает до треснутых рёбер, выламывает руки, топчет тех, кто упал. Над лестницей вспыхивают изумрудные нити. Свет режет коридор, прокладывая путь. Незнакомец идёт бесстрастной стихией — за тяжёлым подолом стелется шлейф из смертей. Мужчина убивает спокойно, с прагматичным расчётом. Исключительно тех, кто смеет мешать. Длинный луч упирается в голову парня. Он едва плетётся за девушкой, которая тащит его вдоль ряда перил. Человек в мантии обращает на цель строгий взгляд. Новый хлопок. Бывший оставляет на память подруге поникший букет из сухожилий и розовых вен. Девчонка отбрасывает волокнистый пучок с пронзительным визгом, оседая жалким комком. Вспотевшая шея клонится к полу. Пальцы мелко трясутся, прикрывая копну цветных дред. — Пожалуйста-пожалуйста… Нет! Полы мантии покачиваются и замирают. Перед размытым взором останавливается сбрызнутый глянцем мыс сапога. Девушка сбивчиво молится. Прямо над ней возвышается он. Тихий, пугающий своим спокойствием дьявол, решивший, что сегодня — последний день на Земле. — Я-я… Я сделаю всё, только пустите, прошу. Меж пальцев чарующе извиваются тени, похожие на маленьких змей. Рука делает указательный жест, и существа бросаются с острых ногтей. Лепет ломает суставным треском. Девчонка усыхает, превращаясь в низкую старушку из шипов и стеблей. На полу оседает коктейльное платье: в вороте — распускается роза, из-под юбки — ползут корни из артерий и вен. Сборку лепестков расправляет новорождённая фейри. — Ах, княже, я её знала. Стала другая: осунулась, осыпалась, отцвела. Творец безразлично переступает создание. Существо набрасывается на застрявшее между балясин плечо. Мелкие зубы вцепляются в мясо, как в спелый, развороченный плод. Мужчина приближается к концу коридора. За ним, ломаными терниями, разрастается человеческий сад. Те, кому повезло закончить иначе, становятся почвой для лоз и корней. Крючковатые стебли приоткрывают посиневшие губы, молодые ветви прыскают из провалов глазниц. Юркие тени обустраивают шипастые гнёзда в утробах. Музыка глохнет, но говорливые заросли заменяют отыгравший плейлист. — Явился за ней… Она всё молчала. Так и осталась на месте, точно вросла. — Смотрит насквозь, как из запертой оранжереи. — Настолько колючая, что страшно взяться за стебель. Князь слушает молча, не замедляя степенного шага. Свет собирается в созвездие на нужной двери. Створка открывается одной силой мысли. Колдун находит ту, за которой пришёл.──────── ※ ────────
— Корни! Корни-и! — натужнее повторяет Урия, встряхивая плечо под мешковатой толстовкой. Минуту назад они сидели, привалившись к дивану. Корнелия потягивала виски и несла всякий бред. Про другой мир, про летающих стражниц, про мудилу из замка, который в край помешался на ней. Вот ведь дурында, нашла по кому убиваться. Он куда лучше, чем выдуманный во время прихода мужик. Сперва это было забавно. До затяжной паузы после байки о человечках из роз. Теперь шутки кончились: Корнелия выключилась и не приходит в себя. Нужно убедиться, что с ней всё в порядке, с кем не бывает, перебрала. Нужно — до едрёной матери, нужно. Сильнее, чем самокрутка в те дни, когда он, идиот, пытался бросить курить. Дан даже дышать забывает, пока подносит пятерню к приоткрытым губам. Ладонь щекочет совсем слабый выдох… Нет. Слишком ушатан. Себе нельзя доверять. Ухо ложится на грудь, слушая сердце. Его колотится так, будто марафонит неделю, зависнув у Клаббера как в старые добрые времена. Прокуренные пальцы находят запястье. Не кажется, пульс точно есть! Похоже, у кого-то сегодня будет тяжёлое утро. У него, напротив, груз — с плеч. — Рапунце-ель, давай! Или будет рот в рот, — похлопывает Урия по белой щеке. Трюк не срабатывает. Парень окидывает Корнелию критическим взглядом. Получается, это он постарался: самая красивая в Хиттерфилде девчонка напоминает обтянутый кожей скелет. Такая внешность бывает у больных лейкемией — Дан видел, когда навещал в больнице сестру. Руки подхватывают девушку под колени, та виснет на его локтях безвольным шнурком. Пока он укладывает её на подушки, на пол с тихим шелестом падает знакомый флакон. — Сколько ты, блять-мать, приняла?! — напрягается Урия, разглядывая полупустой пузырёк. Дёрнувшись, горе-спасатель опускается с Корнелией рядом, взвинченно закатав рукава. Как там делают в медицинских сериалах? Сможет ли её откачать? Если откинется, то с его биографией и годом условки… Бегающий взгляд останавливается на закрытой двери. — Вот блять! — со всей силы отбивает Дан себе по коленям, понимая, что не может уйти. Он суетливо подбирает таблетки и, воровато оглянувшись, прячет в статуэтку слона. Проблем будет по самое горло. После такого — пусть только Корнелия попробует не завязать. Во мраке вспыхивает экран телефона, Урия успевает набрать: девять, один… Щелчок. В комнату кто-то проходит. В, чтоб его, самый неподходящий момент. — Скажи всем съебаться по-братски, — через плечо гаркает Дан, возвращая внимание к ней. Девушка лежит слишком спокойно, на её фоне стяжка дивана напоминает обивку в гробу. Грудь распирает злая досада — зря надеется — Корнелия не очнётся сама. Нервные пальцы промахиваются по телефону, стирают и набирают опять. Третий лишний так и остаётся в проходе. Чужое присутствие зудит меж лопаток, мешая сделать звонок. — Блять, я кому сказал съебаться, ушлёпок?! — резким движением парень оборачивается и застывает. Перед ним — персонаж из жутких сказок Рапунцель. Человек в мантии, повыше него. Весь из себя, в короне без дешёвого лоска. Такой косплей стоит как дом. Настолько реальный, до мельчайших деталей, аж хочется подойти и коснуться рукой. Жуткий тип молча за ним наблюдает. Урия жалеет, что не прихватил с собой шокер. Хотя, что случится в доме, полном людей? В ответ на вопрос из темноты коридора раздаётся сухой шелест листвы. И только тогда до парня доходит: басы перестали качать. Дан вслепую нажимает на вызов, но в тишине не раздаётся гудков. На периферии маячит движение у дверного проёма. Распахнутый взгляд покрывается дрожащим стеклом. По косяку ползут чёрные пальцы — кривые, вывернутые, похожие на руки страдающих артритом старух. — Отхода… это всё отхода, — Дан пытается раздышаться, жмёт на виски. Становится хуже. Конечности вытягиваются и расползаются в стороны, переплетаясь между собой. Бежать становится поздно. Выход заслоняет вросший в комнату куст. Когда на ветвях распускается первая роза, в широких зрачках появляется догадливый блеск. Неужели тот самый… Совершенно отбитый. Повёрнутый на Корнелии князь? В голове раздаются услышанные накануне слова. «Слышал, Нейтан пропал? Он превратил его в розу. Я не знала и сломала хребет». «Калеб так долго вопил моё имя… Его голос стал похож на скрежет гвоздя». «Я — живое проклятье. Любой, кто мне дорог, — умрёт». Дан отшатывается от Хейл, словно его обдало крутым кипятком. Вместо оправданий выходит лишь хватать ртом жёсткий воздух. Он отгораживается выставленной в защитном жесте рукой. — Я н-не… — прорезается чужой голос. На этом его вечеринка подходит к концу.──────── ※ ────────
Сквозь темноту просачивается шелест ливня. Едва слышно, словно облако задевает край сухого поля. Шум нарастает, распадаясь на громкий стук. Косые капли бьются о камень и стёкла, слой за слоем проникая в тяжёлый сон. Ах! Корнелия распахивает глаза. Она моргает, жмурясь так крепко, что сдавливает в висках. Картинка яснеет. До боли знакомый пасмурный свет ложится блёклой поволокой на загрубевшие льняные простыни. Пальцы стискивают стёганное покрывало. Хейл резко садится. Взгляд цепляется за окно с готичным масверком, туалетный столик, потушенный шандал. Сквозняк подхватывает занавески, будто некто невидимый задевает плечом шифон. Фобос? Ей хочется закричать. Это не взаправду. Она поверит, а потом — очнётся. Корнелия знает, что бывает, когда ей снится Меридиан. Такие дни не просто начинаются не с той ноги — в такие дни не хочется вставать вовсе. В такие дни не спасают ни таблетки, ни алкоголь. После таких дней вся неделя не предвещает ничего хорошего. Если бы она только могла не просыпаться… Задержаться здесь дольше. Только бы не выскользнуть. Пожалуйста, не сейчас. Свободная камиза стягивается узким корсажем. Ей боязно подниматься с постели — любое движение может развеять сон. Девушка неловко сжимается, подтягивая к груди край одеяла. Снова настороженно оглядывает покои. Не княжеские… Даже не её личные. Выстывшие, убранные с месяц назад. Ноздри забивает запах отсыревшего угля из нетопленного камина. Под переносицей тонко щекочет. Корнелия морщится — невыносимо хочется чихнуть. Звук отскакивает от стен гулким эхом, оставляя в голове пронзительный звон. Хейл замирает натянутой тетивой. Сейчас карета обернётся тыквой. Покои сменятся белым потолком. И она окажется на Земле. Хватит ли на сегодня таблеток? Лежать в ванне, пока не кончатся сигареты. Наконец выбросить дурацкое кольцо. Всё остаётся прежним. Снаружи грохочет ливень. С каминной решётки в дымоход срывается летучая мышь. Пальцы, сжимающие ткань, неприятно деревенеют. Слишком по-настоящему. Покрывало отлетает в сторону. Ступни облизывает монолитный холод. Девушка в несколько шагов добирается до окна, прикладывая ладони к вздутой поверхности плохо вылитого стекла. Дневное небо гонит завесу густых туч. Вдали, на землистых островках меж болотных рытвин, тускнеют огни осевших крестьянских хижин. Размытую долину медленно окутывает молочный туман. Не сон? Настоящий Меридиан. Он. Забрал. Её. Внутри вздёргивает каждый нерв. Жар поднимается к ушам, гудит кровью. Горло, сдавленное тяжёлой лапой, раздирает сиплый рык. — Ты не мо-о-ог! — Корнелия срывает с карниза шторы. Отбитая пятка загребает драный шифон. Вспышка — и Корнелия сметает с туалетного столика разложенные вещи. Подсвечник, костяной гребень и затёртый обмылок разлетаются по углам. Ярость закладывает уши ватой, глуша поднятый грохот. — Не мо-о-ог! — вниз летит стул, грубая жердь на подпорках. В покоях воцаряется хаос, словно в них разразилась штормовая буря. Напряжённые плечи вздымаются в такт загнанным вдохам. Грудь напекает от раздувающихся лёгких. Остекленевшие глаза рыщут вокруг, пока не находят притулённую к дровнице кочергу. Оружие так плотно ложится в ладонь, что та перестаёт чувствовать чугун. Вихрь мыслей возвращает Корнелию к окну. Перед ней снова простирается Меридиан. Именно сегодня. Когда решила всё прекратить. Он не будет за неё выбирать. — Да как ты посмел?! — широкий замах. Кочерга впечатывается в живописный вид, размытый дождевыми каплями. Кля-я-янг! Покои стонут длинным лязгом. От места удара расползаются толстые трещины. Отдача идёт в плечо, в локоть, до самой шеи. — Как. Ты. Посмел?! — она замахивается снова и снова. Тело пронзает короткая, горячая боль. Осколки летят внутрь, рассыпаясь по полу с дробным перезвоном. В комнату врывается крепкий ветер. Норд-ост налетает хлёстко, жёстко, с жалящим ливнем. Девушка отшатывается на полшага, но тут же подаётся вперёд. Кочерга выскальзывает из пальцев — те хватают скалящуюся стеклом раму. Сейчас… Сейчас… Корнелия вскарабкивается на подоконник и заглядывает в воющую пропасть. Тусклая даль уходит глубоко вниз, утягивая взгляд. Падение придётся на пики бруствера. От смерти отделяет неуклюжий нырок. На раз, два… Пусть только попробует. Остановить. Кожа немеет от пробирающего до костей холода. Циклон сдувает жар с щёк, треплет короткие волосы, вымачивает ворот. Девушка задыхается, хватая ледяной воздух, от которого стынет нёбо. Высота вскруживает голову и противно тянет под коленями. В животе скручиваются змеи. Корнелия отчётливо представляет переломанное тело. Взрыкнув, она возвращается за раму. Ноги дрожат от пережитого ужаса — и от этого делается только гаже. Не смогла. Не решилась. Самым верным способом остаются таблетки и виски, но их не достать на Меридиане. Он так и не пришёл… Ветер делает своё. Дыхание медленно выравнивается. Здешнее небо пахнет первым снегом и оставляет привкус морской соли на языке. Дождь размывает натёкшую из ладоней кровь. Вместе с ней утекают отголоски яростной истерики. На Фобосе не смыкается мир. Шквальным порывам тоже под силу её срывы. Под рёбрами ноет тупая тяжесть. Там, где раньше кипело и клокотало, теперь — почти ничего, пустота. Девушка пятится в разгромленные покои. Набрякшие от воды волосы липнут к шее ледяными полосами. Покрытые гусиной кожей плечи колотит озноб. Его не было. Три месяца. Почему? Корнелия запрокидывает голову, чтобы остановить слёзы. Раньше она смогла бы простить ему всё. Раньше, но не теперь. Он её оставил. Нужно поставить точку. Закончить эту историю. Посмотреть в серые глаза, которые когда-то казались ей серебряными. Девушка подходит к двери, примечая у стены заношенные мюли. Эти покои… Плевок в лицо? Теперь она поставит его на место. Хейл дёргает за кольцо. Створка приоткрывается и со скрипом возвращается в проём. Проход в коридоры замка — ожидаемо закрыт, только недостаточно надёжно. Достаточно приложить силу, и… Бду-ум! Снаружи падает что-то увесистое. У порога поднимается облако пепла, будто кто-то наступил на мешок с мукой. Корнелия щурится, подходит ближе. Обугленный с одного края засов валяется у самой двери. В узкой галерее стоит ночь среди полдня. Каменную кладку, сводчатый потолок, опорные балки — всё вокруг — покрывает густая копоть. Вдоль стен со скошенными рамами картин стоят оплавленные доспехи. Стойкий запах гари дерёт глотку. Замок выглядит так, будто по нему пронёсся мстительный призрак Тарани. Нападение Кондракара? Нет — цитадель защищает магический купол. Значит, мятеж. Корнелия ускоряет шаг. В ступни неприятно впивается ковровая дорожка, спёкшаяся до угольной корки. На зубах скрипит горький песок. Жаль, что повстанцы не сожгли здесь всё до последнего камня. После поворота раскрывается просторный вестибюль. Здесь не горят свечи и не стоит стража. За всё время ей не попалось ни одной живой души. Княжеские дела явно плохи. Раньше бы её давно скрутил патруль. Он не справляется. Впрочем… Ей наплевать. Следы пожара обрываются на главной лестнице. Так резко, словно пламя побоялось покинуть восточное крыло. Сердце начинает отсчёт, отбивая молотом в висках. Вот-вот взорвётся часовой бомбой, разворотив грудную клетку. Таймер закончится в момент, когда она его увидит. Мысли захватывают обрывки заготовленных фраз: Хуже, чем Кондракар и стражницы вместе взятые. Корыстный лицемер. Больше не нужен. Девушка заходит в приёмную не помня себя — тело ведёт на автопилоте. Под ногой что-то шевелится. Глаза режет белая вспышка. Щиколотка вопит так, будто на ней смыкается медвежий капкан. Её кольцует наглая лоза, вгоняя шипы глубоко в кожу. Весь пол покрывает живой ковёр из корней. — Чтоб вас! Клятые цветы! — шипит Корнелия, хватая стебель. ─ Наш Княже, наш да и только, ─ ощеривается сад, поворачивая к ней бутоны. — Сдался мне, — огрызается на розарий девушка. Цветы глядят со всех сторон, от пола до потолка. Они облепляют каменные пасти горгулий, напольные канделябры, капители колонн. Розы закрывают даже парадные двери, за которыми сидит их дражайший князь. Губы Корнелии презрительно кривятся. Забрал её и дёрнул в кусты? Как смело. Отсидеться не выйдет. Пальцы обкалываются о стебли. Корнелия разрывает путы. Лозы больше не нападают — поднимаются стеной говорящей изгороди. — Наши шипы на страже… — Не тронем, не пустим — долой из оранжереи! — Быть тебе почвой, кабы не королевская кровь. В нос ударяет приторный запах прели. Среди зарослей, стянувших периметр комнаты, выпирает крупный бугор. Ветви так крепко оплетают добычу, что из сплетений выдавливает мёртвую плоть. Раздутый, как вымоченное яблоко, паж уже несколько недель служит не короне, а перегноем. Ладонь сама вжимается в рот. Вдох обрывается, застревает в горле. Корнелии становится дурно. Не от зрелища. От предчувствия, холодящего изнанку кожи. Фобос украшает трупами городские плахи, да копья на крепостных стенах. Князь ни за что не стал бы терпеть смрад разложения близ своей персоны. Ей немедленно нужно его увидеть. Плечо продирается через колючий прутняк. Кусты настырно цепляют камизу, заслоняют глаза, дерут кожу до красных полос. Под ногами ломко и сухо трещит. Когда ладони бьются в двери, кажется, что позади — несколько миль. Девушка рвёт на себя тяжёлые ручки. Двери расходятся узкой щелью. Корнелия протискивается внутрь и резко шагает вперёд. Она не узнаёт памятного сердцу места. Тронную залу продувает ветер. Через разбитые окна заползает длинное облако и стелется туманом между колонн. В слоистом мареве — угрюмо спят розовые кусты. Здесь одичало и запустело, как в диком поле. Хейл порывается искать дальше, в княжеских покоях, но решает задержаться. Вглядеться в выступающий тёмной скалой престол. Будто память оживит их личные разговоры — после аудиенций, у него на коленях. Туман размывает серый, почти неотличимый от камня силуэт. В груди Корнелии что-то проламывается и падает глубоко внутрь. Князь сидит затонувшим на глубине монументом. Тяжёлый мрамор, далёкий от всего живого. Босые ступни едва ворошат палые листья. Корнелия останавливается напротив. Ждёт ту самую, острую ухмылку. Язвительное: «Побег удался?». Блеск торжества в хищном прищуре: эти три месяца — лучшее из его наказаний. Она смотрит на него. И понимает: он её не видит. Отгороженный, бесчувственный и глухой. С новой, чернеющей на лбу руной. Под ногами пропадает замок. Пропадает всё. И сама Корнелия. Зачем? Больше он не телепортируется к ней, не прижмёт. Не укроет мантией и не усадит к себе на колени. Надгробия отдают лишь холод. Зачем?.. Внутри поднимается протяжный вой. Хочется ощутить, как пальцы педантично собирают волосы в косу. Услышать «Корнелия» всеми интонациями сразу. Налюбоваться его лицом — вдумчивым, с намётками морщин — пока он читает, прекрасно зная, что она смотрит. Впитать его в себя всеми фибрами. Но… это не он. У незнакомца на троне нет ничего общего с её Фобосом. Зачем?! Ноги спотыкаются о восходящие к подножью ступени. Девушка падает ниц. Она неловко подтягивается, забирается на постамент. Лоб льнёт к тыльной стороне прохладной руки. Корнелия прикрывает глаза и прижимается крепче. Тронная зала разражается многоголосым шёпотом. — Вкушай горькие плоды своих трудов. ─ Твои слёзы нужны лишь нашей почве. — Теперь его величия хватит на Кондракарские армии! Хейл понимает не сразу. Сердце пропускает удар и принимает все шипы меридианских садов. От осознания содрогается тело. Самое время сломаться, но в Корнелии и так нет ничего целого. Она вспоминает, каким его оставила — измотанным, уснувшим прямо в мантии. Вспоминает, как вспыхнуло грозовое небо, когда он её потерял. Вспоминает, как звала его на Кондракаре. И он услышал. Фобос понимал — он не сможет её вернуть. Оставался один способ: получить силу с помощью новой руны. И расплатиться, потеряв смыслы. Она ненавидела его, а он за неё умер. Слёзы душат, просачиваясь сквозь закрытые веки. Не получается вымолвить ни слова. Губы беззвучно намаливают княжескую ладонь. Прости. Прости. Прости. Прости, если слышишь. Прости. Корнелия ломанно распрямляется, наваливаясь руками на подлокотники трона. Нависает над ним, исподлобья заглядывая в любимое лицо. Она такая же мёртвая. Они больше ничем не отличаются. — Ты всё равно вернул меня, почему? — едва слышно. Фобос молчит. Корнелия подаётся ближе. От мантии веет дождевой моросью вместо ирисов. — Я с тобой останусь, — твердеет девушка, поджимая губы. Теперь её очередь его возвращать. Корнелия продаст душу. Убьёт Элион и захватит Кондракар. Сделает всё, что потребуется, лишь бы снова увидеть его живым. А если не выйдет… Состарится здесь, но не бросит попыток. Рука медленно тянется ко лбу, чтобы дотронуться до общего, разделённого на двоих проклятия. Пальцы осязают рунический жар и тут же обжигаются о холод. Пол и потолок меняются местами и возвращаются обратно. Она находит себя среди погрома, в тех же покоях. Девушка решительно шагает к двери. Пусть телепортирует сколько угодно. Её упрямства хватит проделать этот путь тысячи раз. Корнелия покидает комнату, но направляется в противоположное крыло. Следует по коридорам замка сдержанно и неспешно. На следы погасшего пожара смотрят другие глаза — небесного, почти слепого цвета. Взятое под контроль тело находит покои Меридианской принцессы. Потом она не поймёт, как здесь очутилась. Провалы в памяти стали привычным делом. И тому виной — не таблетки и алкоголь. Оракул знал, что обойдёт защитный купол и проникнет в замок, если оставит предательницу в живых.
