Сигареты

— Ты снова делаешь это? — Голос с явным итальянским акцентом раздался где-то прямо за спиной, заставляя напряжённое тело дрогнуть и отбросить от себя сигарету — И всё также пытаешься скрыть это от Франческо.       Пускай этот неповторимый акцент и манера общения оставались, но сам голос звучал настолько сонно, что вернуться в кровать казалось неосуществимым желанием. Были в этом голосе и нотки грусти, куда же без них? Шторм обещал бросить курить несколько раз и это… Пожалуй, единственное обещание перед Бернулли, которое темноволосый сдержать не мог. Вечно прятался с сигаретой в зубах, дабы старший не заметил или не узнал о минутной слабости, ставал ненадолго подростком, который пытается скрыть от родителей свою слабость. Но Франческо явно не глуп, он не доверчивая мама или снисходительный папа, его роль несколько отличается, но обязанности остаются те же: любить, заботиться и отдавать часть своей жизни одному человеку.       Итальянец подходит сзади, приобнимает Шторма за плечи, а после медленно скользит руками ниже, берется длинными пальцами за его талию, прижимается грудью к чужой спине и до ужаса крепко обнимает. Этими действиями один из гонщиков не только согревает Джексона, но и предотвращает молчаливый побег наглеца, не умеющего держать своё слово. — На балконе холодно, amore mio. — Знаю, — первое, что срывается с уст сероглазого. Парень нервно вздыхает и тянется к коробке сигарет, незаметно лежавшей на подставке для цветов.       Там всё равно ничего не росло, стояли лишь два пустых, цветочных горшка, раньше там были просто прекрасные растения, которые красиво переливались на солнце своими багряными лепестками. В этом доме цветы явно не приживались из-за долгого отсутствия хозяев. Разве кто-то мог поливать их вовремя? Нет. Такого человека просто не было, оба колесили как сумасшедшие, тренировались до потери самих себя, забывали о важных датах в календаре, но когда видели друг друга — срывались. Забывали обо всем, лишь бы насытиться друг другом, остаться рядом немного подольше. — Джеки… — эта формулировка поначалу бесила, а после стала привычной, несущественной и заменяла характерное для парочек «солнышко», «котик», «любимый». — М? — Сколько ты уже скурить?       На молодом лице показалось раздумье, которое даже при большом желании, Франческо не смог бы разглядеть в данный момент. А Шторм, в свою очередь, слегка опустил голову вниз, смотря на плотно сжатые руки на своей талии, тем самым отрезая хоть какие-то возможности рассмотреть лицо. — Та была вторая, — как вердикт, оглашает темноволосый юноша, поджигает новую сигарету. — Я знаю, что обещал бросить, но…       Голос звучал нервно, а сами слова произносились с такими усилиями, что Франческо просто не выдержал и прервал на полуслове: — Тебе больно говорить об этом, сarino? — Чтобы успокоить, мягкие губы оставили пару поцелуев на такой же мягкой коже затылка, а идеально ровный нос потёрся о черные волосы. — Знаешь, сейчас здесь такая аура, словно ты хочешь мне рассказать cose serie.       Джексон резко замолчал, отстранил от себя руку с сигаретой. Его брови сдвинулись к переносице, а сам он слегка холодно глянул на Франческо, повернувшись в полуоборота головой.       О, итальянец знал этот взгляд с первой встречи и несмотря на его пугающий вид, содержание варьировалось от «я не понял, объясни мне» до «я сейчас включу свою остроумность и расскажу тебе про пенсионный фонд недалеко от дома». Бернулли, смакуя вкус этой тонкой грани отозвался первый, поторопившись рассказать о значении сказанных ним слов. — Важные слова, — коряво переводит Франческо. — Я не знаю, Франческо. Мне кажется, что я не готов к этому разговору, — лицо отворачивается, сигарета прижимается к опухшим, от недавних разгоряченных поцелуев, губам.       Парень делает пару затяжек, едкость словно оседает в лёгких и с каждым новым выдохом кареглазому кажется, что его возлюбленному осталось жить на минуту меньше. Эту минуту они бы могли потратить на то, чтобы взглянуть друг другу в глаза или прильнуть к губам, но никак не на то, чтобы Джексон нагло забирал себя, посвятив сигаретам. Они оба молчат, даже эмоциональный итальянец не говорит ровным счетом ничего, хотя зная его как облупленного, гонщик нового поколения предполагает, что в ином случае тот эмоционально взорвался бы. Если бы перед ним был не Шторм… Кто-то другой, ведь с ним скандалить неинтересно и неправильно. — Не говори ничего, о чем будешь жалеть. Франческо готов подождать тебя у финиша. Уста слегка дёргаются вверх, этот кареглазый красавец любит себя очень сильно и знает ведь как дразнить, ненадолго позволив забыть о меланхолии. Серые глаза устремляются вдаль, а Джексон слегка приподнимает свою голову на звёздное небо. Он борется со своим желанием почувствовать сигаретный дым ещё раз, сильно закусывает собственную губу, пытаясь отвлечься. Возможно, разговор с любимым не такая плохая идея? Он ведь не бросит — поддержит, поскольку понимает как сложно отказаться от сигарет. — Ты ведь тоже курил раньше, — напоминает Джексон в полтона, буквально шепча. Ему не хочется портить очевидно прекрасную тишину. — Stupidità! Пускай слово звучало не так агрессивно, но по недовольному тону Франческо можно было понять контекст. Одна из рук отпустила талию и жестоко полоснула воздух, буквально разрезая его, три пальца — большой, указательный и средний, примкнули кончиками к друг другу, формируя известный итальянский жест. На такую реакцию темная бровь возлюбленного поднялась, а глаза медленно и скептично открылись. Увидеть это не дано, но старший уверен, что всё было именно так. — Кто тебе рассказал, amore mio? Неужели мой старый друг Маккуино? — У нас натянутые отношения, — Голова отрицательно покачалась в разные стороны, а холодная рука провела по одной из ещё теплых. — Не пытайся угадать, я не помню ни имени, ни лица. — Франческо бросить лет семь назад! — попытался реабилитироваться в глазах Шторма сразу же и у него это получилось. — Именно тогда я и понял какая это гадость! Итальянец, словно любящий кот, начал ластиться к чужой щеке, пытаясь сделать так, чтобы Джексон не начал анализировать его поступки, уходя в свои мысли остаточно. Это не то, что темноволосому сейчас нужно, а осознание, увы, пришло после сказанных слов. Поняв, что его парень всё-таки задумался, Бернулли заключил в объятия только сильнее, сжимая чужую талию с новой, совершенно неподходящей силой: отвлекает Шторма, дабы тот так не сосредотачивался. — Я считал. Ослабь хватку. — Считал что? — С удивлением спрашивает старший, разжимает свои руки, слегка поглаживая бока в извинение перед Штормом. — Ты бросил курить, когда был в моем возрасте.       Вот так просто отрезал гонщик молодого поколения, убивая двух зайцев одним выстрелом — ответил на вопрос и озвучил свои мысли.       Сигарета была потушена о тот самый горшок с цветами, а сам парень, воспользовался моментом и медленно повернулся к итальянцу лицом. Сначала заглянул в уставшие, тёмные глаза напротив, пытаясь отыскать в них то звёздное небо, что он засвидетельствовал ранее. И ему удалось. Пускай не в глазах, пускай не там, где ожидал; эта звезда стояла прямо перед ним, крепко обнимая, даря одну из многочисленных улыбок. Даже Шторм не настолько безэмоциональный, как о нём говорят: он просто не может отказаться от простых, теплых объятий. Возможно, если с его уст сейчас сорвётся одно-единственное желание… Оно сбудется?       Всего одно желание влечёт его настолько сильно, что в данный момент, забыть о нём кажется нереальным. Джексон Шторм, великий гонщик, который заслужил уважение и любовь многих, просто появившись за рулём своего авто, слёзно желает не расстраивать единственного человека за всю свою жизнь. Это и есть его желание, которое просто не может быть исполнено по щелчку пальца. К большому сожалению.       Вполне логический вопрос: а почему, собственно, одного? Неужели другие недостойны такого снисхождения Шторма? Пускай, каким бы темноволосый не был манипулятором, плохим человеком и просто отстойным другом… Он тоже желал быть правильно понятым и не оставаться в одиночестве на всю свою оставшуюся жизнь, но разве это возможно? Нет, он сам выбрал путь эгоистичной, не имеющей сочувствия, сволочью. Теперь ему оставалось пожинать плоды того, что он посеял, а свои поступки оставлять отпечатком собственных губ на тлеющих сигаретах. — Франческо начал в старшей школе из-за волнения перед экзаменами и похоронами… Papà Франческо разбился во время гонки, — желающий получить откровение в ответ, рассказал Франческо, его грудь заметно вздымалась, когда он рассказал о настолько личной, на первый взгляд, вещи. — Смерть забирает лучших, незачем об этом сожалеть. Я бы не хотел, чтобы ты или моя mamma за мной плакать! Но темноволосый парень радости и оптимизма не разделил, наградил лишь молчанием, которое унёс буйный ветерок. — Пойдём в кровать, Джекки. Завтра будет по-настоящему трудный день.