Разговаривать

У Димы удивительное лицо. Он словно улыбается и одновременно смотрит с печалью. Или у Димы было удивительное лицо? Или Дима – это просто мысль? Что за чушь? Кто-то стучит в дверь. Харитон закрывает глаза, и голову заполняет тьма… Быть мизантропом достаточно непросто. Тебя мало кто понимает. В детстве матушка Харитона, покойная Анна Витальевна, часто качала головой на жуткие привычки и старалась всячески социализировать сына. Его нелюдимое поведение, доставляло ей много хлопот. Тут были и «опыты» над лягушками, и странные вкусы при выборе литературы, и просто провокационные поступки. Каждый новый фортель, вызывавший недовольство соседей или ужас батюшки в местной церкви, добавлял Анне Витальевне новых седин. И всё же Харитон мать по-своему любил. Она смотрела на сына взглядом, сочетавшим в себе любовь, гордость, сочувствие и скрытую радость. На него больше никто так не смотрел. Или почти никто. Революция и гражданская война в душе Харитона не отзывались никак. Он считал их счастливым стечением обстоятельств, позволивших ему попасть в университет. В другой реальности был бы Харитон Захаров штабс-капитаном в лучшем случае, а так, считай повезло поступить на медицинский факультет московского университета.  Его всегда мало интересовали люди. Не так. Харитона очень интересовали люди, как объект, а не субъект. Вскрыть, изучить, законспектировать – это его. Разговаривать, проводить время вместе, сопереживать – это… К Диме.  Дима появился ближе к пятому курсу. Точнее появился он, конечно, на радость своим маме и папе на три года раньше Харитона, но в жизни будущего профессора Захарова Дмитрий Сеченов возник на пятом курсе. Зашёл он нагло и без стука. По сути ошибся дверью.  Молодой без пяти минут кандидат наук Дмитрий Сергеевич, будучи сильно подшофэ, искал по общежитию московского университета кого-то из своих друзей. Что завело его в комнату Харитона, последний добиться не смог. Однако выразил всё презрение, какое мог, парой ядовитых фраз. Дима улыбнулся, как он это умел, хитро и самодовольно: – А… Ты тот хорёк, о котором все говорят? – ответил на выпад Сеченов и прошествовал без приглашения вглубь комнаты, к рабочему столу, на котором Захаров писал дипломную работу.  Дмитрий изучал текст с надменным выражением лица, слегка отстранённым и пустым. Это потом Харитон привык к тому, как Сеченов вычитывает любые документы, а тогда, при первой встрече, ему казалось всё это какой-то издёвкой. Нелепый франт в модном пальто и с идеально уложенной прической делает вид, что что-то понимает в ЕГО, Харитона Захарова, труде. – Это не будет работать, – вроде как разочарованно выдохнул Дмитрий.  – Что?! Сеченов запустил пятерню в свои волосы: – Нейронные связи так не работают. Три стопки назад я бы объяснил… – он поджал губы, потом стремительно вышел из комнаты, посмотрел на дверь и вновь заглянул. – Я вернусь и объясню, а пока… Девки стынут. И этот самовлюблённый подлец действительно вернулся. Так же своевольно, но уже трезвым он с коротким приветствием без стука зашёл в комнату Харитона через пару дней вечером. Имея при себе несколько желтоватых, исписанных его размашистым почерком, листов бумаги, Дмитрий неловко улыбнулся: – Прости Хорь. Факир был пьян. Сейчас фокус удастся, – он положил свои записи на стол. Мне рассказали, какой ты… ммм… – Нелюдимый? – предложил язвительно Захаров. – Сложный? Что там ещё несут эти великие умы. – Самодовольный сноб, – рассмеялся Сеченов. – Я буду у вас в комиссии на защите в июне. Ты почитай на досуге. А то могут и вопросы неудобные задать… Всё, что привлекало Харитона в людях, лежало в научной области. Мальчики и девочки, делившиеся для других по вторичным половым признакам, для него в первую очередь делились на «интеллектуальных» и «неинтеллектуальных». Пару лет своей университетской жизни Харитон «гулял» с занятной девицей с психфака, изучавшей его, как аномалию в среде студентов. У Захарова такое отношение вызывало только уважение. Харитон даже успел обсудить с той дамой возможность брака в связи с необходимостью подобной связи в обществе и влияние этой самой связи на дальнейший карьерный рост. Дмитрий, будь он неладен, спутал все карты. Конечно, Харитон не читал никаких записей, которые Сеченов ему оставил.  – Пусть скажет спасибо, что я отложил на черновики, – прошипел он своей на тот момент потенциальной супруге. – Хоть кто-то напишет что-то умное. – Интересно, – с профессиональными нотками в голосе заметила та. Ближе к маю Харитон попал на защиту диссертаций своей кафедры. По правде говоря, он пришёл посмотреть, есть ли вообще светлые умы кроме него во всём высшем учебном заведении и обнаружил там Сеченова. Тот как обычно блистал. Дмитрий рассказывал о своём открытии полимера, описывал его свойства, приводил результаты экспериментов, обрисовывал перспективы дальнейшего использования, а его научный оппонент пыжился придумать хоть какой-то вопрос. Харитон тогда почувствовал впервые в жизни неловкий стыд. Он столько лет искал кого-то, кто будет способен выдержать с ним хотя бы пятиминутный дискурс, а тут возможно даже превосходящий интеллект. Вернувшись к себе в общежитие, Харитон с ярым интересом погрузился в те записи Сеченова, что по счастью не выкинул. Это оказалась весьма поверхностная рецензия, на очень бегло прочитанную дипломную работу и даже она была точной и ёмкой, а ещё какой-то что ли пропитанной заботой. Дмитрий в конце рассыпался в извинениях, что не очень точно запомнил текст, но предложил свою помощь в любой удобный момент. Дмитрий неожиданно для Харитона стал Димой после защиты диплома. Ухтомский, всё время пытавшийся Захарова на чём-то подловить в момент вопросов весьма громко попросил: – Дмитрий Сергеевич, голубчик, вы явно в этой теме разбираетесь лучше. А задайте ка вопросы вы, и не эти ваши дружелюбные. Сеченов едва улыбнулся уголками губ и поднял хитрый взгляд. Всю защиту Харитона он пустым взглядом смотрел в окно и, казалось, только проснулся от полуденной дрёмы. Придвинув к себе текст дипломной работы, Дмитрий быстро нашёл описание эксперимента и, кивнув буквам, ткнул в самое слабое место всех трудов. Нельзя сказать, что это был какой-то серьезный просчёт, но неприятность, конечно. От дальнейших вопросов Сеченов отказался. Ухтомский покачал головой: – Ох, Дима. Вы впускаете этого дьявола в науку, не я. Вам потом отвечать за его поступки. Сеченов поймал Харитона на проходной.  – Мы так и не познакомились нормально, Дима, – он протянул руку для приветственного рукопожатия. – Не помню, чтобы выказывал желания знакомиться, – Захаров посмотрел на предложение дружбы и саркастически приподнял бровь.  – Плохая память, это моя специальность, – парировал Сеченов, не убирая руки. – Я дипломированный нейрохирург. Закатив глаза, Захаров вроде как нехотя принял предложение дружбы. Харитон поначалу не задумывался о ценности Димы в своей жизни. Они вроде как дружили, хотя концепцию оной Захаров понимал смутно. Сеченов разочаровал его своим вдохновенно благоговейным отношением к жизни и к людям, своими бесконечными интрижками, своими административными амбициями. Можно ли назвать дружбой постоянное желание ужалить Диму, доказать ему его неправоту, подмять под себя? Порассуждав на эти темы с самим собой, Захаров пришёл к тому, что просто использует Сеченова в своих интересах, и если Диме нравится считать, что они дружат, то Харитон ему позволит продолжать пребывать в этом заблуждении. О том, кто именно пребывал в заблуждении, Харитон начал догадываться только в августе сорок второго, когда Диму забрали в Семипалатинский госпиталь прямо из рабочего кабинета. Икар ещё не взлетел в небо, Павлов был только на этапе котлована, а на месте ВДНХ рассредоточилась сеть панельных кварталов. Лечить своих от коричневой чумы было негде. – Надеюсь ты не в обиде, – поинтересовался Лебедев, посетив Захарова в его лаборатории, – что и.о. директора Предприятия назначили меня? Харитон даже не оторвался от работы: – С чего бы? – Ясно… Хочу тебе напомнить, что Дима тебя считает своим другом. – С чего бы тебе становится его и.о.? – Так… Харитон Радеонович, – Сергей Алексеевич всегда, когда приходил в ярость, переходил на «вы», – а вы вообще в курсе, что наш с вами друг заболел? – Я очень удивлюсь, если не сифилисом. Меньше по бабам надо шляться, – зачем-то сказал Захаров. – Ясно, – процедил Лебедев и вышел из лаборатории, громко хлопнув дверью. Вопреки вздохам снующих вокруг лаборанток, уговаривающих оставить ненадолго работу и навестить Дмитрия Сергеевича, Захаров оставался в стенах Предприятия. Смысл ехать в Семипалатинск, если лекарства у него нет.  Кроме лаборанток, к слову, с Харитоном вообще никто не разговаривал. Лебедев так уж точно.  – Мне нужно в Семипалатинск, – без приветствия заявился Захаров к исполняющему обязанности директора через полторы недели после их разговора. Лицо у Сергея Алексеевича вытянулось, а глаза налились кровью: – Устал от чего-то? – Преимущественно от тупости, но в Семипалатинске её ещё больше, чем здесь. Подпиши мне командировку и выдай транспорт.  – Зачем тебе в Семипалатинск? – Коров подоить! Пшеницу собрать. Я думал, твои интеллектуальные способности выше чем у амёбы. Лебедев, видимо сделал правильные выводы, осел и опустил плечи: – Ты… У тебя есть лекарство? – У меня есть метод лечения. Его надо опробовать. Семипалатинск городом был малоинтересным. Стройка да старые деревянные дома. Только госпиталь и памятник Ленину представляли собой хоть какие-то достопримечательности. Что-то подсказывало Захарову, что вождь в этой паре был более современным и приносящим пользу. Лебедев написал хорошее письмо. Захарову велено было предоставить любое возможное содействие для апробации новой методики лечения. Ещё по дороге Сергей Алексеевич явно боялся спросить, кого Харитон выберет первым пациентом. Методы Захарова людям не нравились. Никто не хотел становиться первым. Почти никто. Дима постоянно с готовностью предлагал себя. С ним проблема была в другом, он сразу же рассыпался в советах и мешал экспериментам своей инициативностью. Проходя между больничным койками, Захаров пробегался взглядом только по рентгеновским снимкам лёгких. Какие-то ему нравились своей запущенность и тем вызовом, который бросала болезнь, какие-то оставляли равнодушным. Только одно лицо Харитон разглядел за снимками, точнее глаза. Знакомы теплые карие глаза.  «У Димы удивительное лицо. Он словно улыбается и одновременно смотрит с печалью,» – подумал Захаров. – Заметил, что я пропал? – просияв, спросил Сеченов. – Ой! И ты здесь! А я думаю, что Лебедев ходит и на всех орёт? – Ну что, как мои дела? – тёплые карие глаза смотрели с пониманием. – Как у Москвича. Опять тарахтишь. Дима попробовал рассмеяться, но легкие ему в этом отказали. – Кого выбрал своей жертвой? – Тебя, – Харитон убрал снимок в папку. – Ты тут самый интересный. – Это неправильно, – пробормотал Дима и закрыл глаза. – Первым надо выбирать того, кто выздоровеет.  По возрастающему нездоровому румянцу на щеках Захарову стал заметен рост температуры. Спутанные Димины грязные волосы указывали, что это не первая лихорадка, иначе бы он уже давно нашёл в себе силы принять душ. Харитон поднял руку к покрывшемуся испариной лбу Сеченова. «Как в детстве,» – подумал Захаров и вспомнил, как мама проверяла ему температуру легким прикосновение губ ко лбу. Диму лихорадило с неделю. С одной стороны, вирус решил добить своего носителя, с другой – на помощь организму подоспели нанополимеры Захарова. Ему самому по сути делать было нечего. Он наблюдал за состоянием трёх подопытных больных и писал научную статью для академии наук. Медсестры и врачи судачили что-то, мол приехал и гробит тут людей, но это Харитон игнорировал. Его больше волновало, что в его работу вмешивались. Помимо Сеченова Харитон избрал своими пациентам молодого лаборанта из числа тех, кого привезли с Предприятия с ранней стадией заболевания, и хористку из местного дома культуры. Обоих "за спиной" Захарова подлечивали сердобольные врачи. Харитон, не подавая виду, что замечает, тщательно следил за всем, что происходило с теми двумя. Единственным, к кому он не допускал применение никакого дополнительного лечения, был Дима. Лебедев, приехав через день, получил ворох жалоб от медперсонала больницы. – Как он? – Сергей Алексеевич выглядел плохо. Административные обязанности давались ему с трудом. – Пока жив. – Как надолго? – Кто знает, может ему завтра кирпич на голову упадет. – Харитон! – Посмотри туда, – Захаров указал в сторону лаборанта и хористки. – Тебе же уже пожаловались, как я никого из них не лечу. Так вот. Их состояние со стабильного уже успело резко ухудшится до тяжёлого. Знаешь, почему? – Харитон!! Я ни черта не понимаю в твоей долбанной биологии. Я вижу только, что Дима ещё жив. Ты мне можешь сказать, он выживет или нет? Ты здесь биолог, а не я! – Неправильно поставлен вопрос, дорогой товарищ исполняющий обязанности директора. Дима не умрёт от этого штамма коричневой чумы. Относительно хористки и лаборанта никаких прогнозов дать не могу. Их зачем-то пичкают новейшим американским открытием. – Пенициллином?  – Серёж, не лезь туда, где не разбираешься. Дима вернётся к своей работе. Лебедев кивнул, подержал Сеченова за руку, устало вздохнул и удалился, оставив какие-то указания. После его отбытия врачи посмотрели на Харитона с презрением и видимо проводили в последний путь всех трёх пациентов. Первой, к слову, пришла в себя хористка. Через сутки после того, как её перестали пичкать не пойми чем, девушка вздохнула полной грудью. Ещё через сутки “пошёл на поправку” лаборант. Дима оставался стабилен в своей горячке. Это было не удивительно на той стадии. Больших надежд на стремительное выздоровление Харитон и не возлагал. В основном Сеченов спал, но иногда приходил в охваченное бредом сознание и лепетал какую-то чушь. – Ты ночь, а я день, – выдал как-то Дима. – Очень по-идиотски, не находишь?  – Ты меня… – Люблю? – саркастически закончил очередную фразу Харитон. – Убьёшь, – закончил Сеченов, едва приоткрыв глаза. Тёмный и замутнённый, без единой осознанной мысли, его взгляд пробирал насквозь. Какая дикая мысль. Захаров не рассматривал смерть директора Предприятия от чумы, какая польза от собственноручного убийства? Мир без Сеченова и его вдохновенного бубнежа в принципе обеднеет на те крохи разума, что уже есть. Дима улыбнулся уголками губ: – Это ничего. Я понимаю. Алексей Алексеевич предупреждал. Ты всех нас едва переносишь. Но люди же меняются... – Ты болен и несёшь чушь. – Мама говорила, что женщины меняют своих мужчин. Интересно, кто та самая, кто сможет изменить тебя? – А тебя? Не всех ещё перепробовал? – Меня изменит твоя смерть. – Теперь мы поменялись ролями? Я тебя уже не убью? – Убьёшь… Сдавленно простонав, Сеченов зашёлся в кашле, который выбил его из сил. На следующий день скоропостижно скончался лаборант. Захаров подозревал, что пока они делали Диме новый снимок, молодому юноше что-то вкололи, но проводить вскрытие и оставлять своего главного пациента с идиотами Харитон не хотел. Лебедев примчался к вечеру. Его раздирали гнев и отчаяние. – Ты! Обещал! – Сеченов жив. И лаборант должен был выжить, но я уверен, что кроме меня его лечил кто-то ещё. – Твои доказательства? – Ты остаёшься здесь и следишь, чтобы твоему руководству ничего не давали, пока я не вернусь. А я пойду препарирую лягушку. Может даже двух, если главный врач будет мне мешать. Когда, растоптав половину персонала больницы своими результатами, Харитон вернулся, Лебедев держал перед Димой его же снимки. – Я в этом ничего не понимаю! – чуть ли не фальцетом выкрикнул Сергей Алексеевич. – Меня сгрызёт твой хорёк! – Как вы это точно подметили, – прошипел Захаров, и Лебедев чуть ли не подпрыгнул. – Хоря, – хрипло поприветствовал Дима и махнул последним снимком. – Какой прогресс! Ты гений! Хоть и выглядевший измотанным, Сеченов сиял. Он смотрел так же, как мама когда-то, когда собиралась сказать: “Ты такой молодец, я тобой горжусь!” Дима очень во многом напоминал покойную Анну Витальевну. Он постоянно сглаживал конфликты Захарова с коллегами, подыскивал ему подходящих по характеру лаборантов. Даже в половине своих исследований Харитон опирался именно на Димины предыдущие разработки. Вся его карьера строилась на Сеченовских полимерах. Это раздражало.  – Очень жаль, а я уже к вскрытию всё приготовил, – Харитон передал Лебедеву отчёт с причинами смерти лаборанта. Но Дима быстро вытянул из рук документы и, пробежавшись взглядом, осунулся. Человеческая глупость и бессмысленные смерти его расстраивали.  В своих научных изысканиях Харитон, столкнувшись с психопатом на Предприятии, заинтересовался в медицинских препаратах, подавляющих высшую нервную деятельность и угнетающих работу вегетативной нервной системы. В научных журналах он нашёл уже достаточное количество статей о подобных лекарствах, нацеленных при этом на сохранение сознания. А что, если…? – Что за падучая среди твоих лаборантов? Я не успеваю находить тебе новых, как ты уже отваживаешь старых… – поинтересовался одним вечером Сеченов. – У них слабые когнитивные способности. – Это у людей, окончивших МГУ с красным дипломом? – Дима, не начинай. – Хорошо… Зайдём с другой стороны, как там твой нейролептик, подавляющий сознание, но сохраняющий высшую нервную деятельность? Зачем ему это было нужно, Харитон не знал, но Сеченов напросился в подопытные, и всё бы прошло хорошо, если бы не брошенная напоследок фраза: – Делай со мной, что хочешь. Словно спусковой механизм, она включила в организме Захарова процессы, нарушившие терморегуляцию, обеспечившие приток крови в паховую область и в целом слегка затуманившие чистоту мысли. Улыбка Димы таяла, взгляд стекленел, а Харитон застыл на месте ошпаренный простыми словами. Сколько он простоял, рассуждая сам с собой про предательство собственного тела и превосходство животного начала над разумным, Захаров не знал, но камера писала, а время работы нейролептика шло. Надо было провести показательные испытания, придумать оправдание для большой паузы в начале видео и забыть всё.  Харитон человек науки, а не животное. Он не пойдёт на поводу у своего тела. У Димы удивительное лицо. Он словно улыбается и одновременно смотрит с печалью. __________________________________________________ ____________________ Кто-то стучит в дверь. Харитон закрывает глаза, и голову заполняет тьма… – Мне надо с тобой поговорить, – Дима заходит в кабинет и задумчиво окидывает друга взглядом из-под полуприкрытых век.  Взгляд превосходства? Презрения? – Ты на сегодня закончил работу? – спрашивает он. – Закончил, – кивает Харитон. – Хорь, – Дима хитро улыбается, придвигает стул и грациозно садиться, – налей мне кофе с коньяком.  – А как же поговорить. – Ничто так не двигает разговор, как кофе с коньяком. Захаров кивает и приступает к своему ритуалу, за которым Дима едва ли следит, читая какой-то из отчётов на столе соседки по кабинету. Мешать коньяк и свой новый нейролептик Харитон не хочет, но для запаха всё-таки добавляет ложку Митридата. У Димы очень красивое лицо, особенно раскрашенное улыбкой, и неимоверно высокий уровень доверия к последним сволочам Предприятия. Харитон наблюдает, как его друг постепенно расслабляется, и улыбка тает. Допив чашку до середины, Сеченов выпускает долгий вдох, закрывает глаза, и слегка приоткрывает их.  Подействовало. Снова. Харитон всегда дарит себе пятнадцать минут. Этого времени достаточно, чтобы успокоить зарвавшиеся инстинкты животного, но не давать им волю.  Сидящий ровно, как игрушка, Сеченов раздражает этим своим презрительным выражением лица. Конечно, если его попросить, он примет любую позу, но искренности, которую хочет видеть Харитон, не будет. У Захарова есть система запретов для самого себя. Его маленькая победа в борьбе с животным внутри. Нельзя трогать волосы – густые, жесткие от укладки, с лёгкой проседью. Нельзя терять счет времени. Нельзя далеко заходить. Нельзя оставлять следы. В основном Харитон изучает тело перед ним, его запах, его безусловные экстероцептивные рефлексы, его. Диму. К примеру, если ослабить галстук, расстегнуть рубашку и жилет, то можно проследить, как прикосновения пальцев или губ Харитона к чужим ключицам вызывают волну мурашек. Если огладить бедра, прижать к себе, Димино дыхание учащается. Если просто целовать, то из плеч уходит всё напряжение. Через тринадцать минут после начала действия всегда срабатывает таймер, который ставит Харитон. Захаров тщательно убирает следы своего воздействия, меняет недопитый нейролептик на чашку с половиной остывшего кофе с коньяком и садится рядом смотреть, как на лице его друга снова возникает улыбка. – Прости, я задумался, – обычно говорит Дима. Что-то нужно было делать с тем открытием Харитона, относительно своего тела. Захаров и так считал омерзительным любую животную человеческую активность. Но чтобы самому регулярно, для потехи своего тела затягивать ничего не ведающего Диму в свои... игры? Биохимия не помогала найти решение проблемы, и Харитон снова обратился к полимерам. Он найдёт способ подавить животное и оставить только разумное. Возложив большие ожидания на Восход, Захаров хотел от своего эксперимента лишь два исхода. Он слишком хорошо всё просчитал. Нейрополимерный расширитель или должен был взять под контроль мозг подопытного, или не взять. А то, что подопытным Харитон сделал сам себя – это ерунда. Не просчитал Захаров взрыв в лаборатории. Что ж. Бывает. Ухтомскому на радость дьявол покидает науку, так и не сделавший ничего сам без наработок Сеченова. И снова Дима вмешался в его планы. Сеченов и его треклятые улыбки. – Я сохранил не всё, – грустно сказал Сеченов. – Какие-то отделы мозга были слишком повреждены… Что-то ты сам не любил в себе. Дима, чтоб его! Снова исправлял ошибки Харитона, теперь уже в самом Харитоне. Дима ему больше не улыбнётся. Это точно. Он смотрит с ужасом, но не из страха, а от отвращения. “Ты меня убьёшь.” “Я сделаю тебя чем-то большим.” Массив слушается Харитона как родное тело, и с лёгкостью смещает шейные позвонки до хруста. Нейрополимер тянется поглотить новую информацию, и Захаров останавливает сам себя. Рано. Мало ли что может сделать Дима, став частью массива. Возьмёт ещё контроль. Сначала нужно уничтожить Димину "мысль". Сеченов в массиве молчал. Харитон ожидал “мысленных” криков, обвинений, доводов, аргументов, увещеваний, или наоборот согласия, принятия, благодарности. Дима молчал и словно смотрел из-под полуприкрытых век. Опять. Опять. Опять. Презирает. Превосходит. Массив внутри себя существует будто вне времени. Такое ощущение, что этому должно быть название. “Сингулярность,” – подсказал разум Петрова. – “Вы – сколлапсировавшая звезда, профессор.”  “Коллапсар,” – согласно хмыкнули. “Не слишком ли возвышенная метафора?” – “проворчал” Штокхаузен. “Вы, биологи…» – фыркнул Виктор. – "Это не метафора, да, Дмитрий Сергеевич? Массив поглощает всё и разделяет на материю и энергию. Материя распадается на элементарные частицы и сжимается в точку. Когда Харитон Радеонович поглотит всё человечество, он уже не сможет остановить массив, и тот продолжит поглощать, пока масса его не станет такой, что образуется гравитационная аномалия, именуемая сколлапсировавшейся звездой. Хотя мне больше нравится название Джона Арчибальда Уиллера – чёрная дыра.” “Мы в дырееееее,” – протянул кто-то. За всеобщим гомоном Харитону показалось, что Дима обратил на кого-то своё внимание, и этот объект захотелось стереть. Приглушив всех, Захаров метнулся к тому сектору, где должны были находиться данные с Сеченовым, а дальше, всё стремительно пошло не по плану. “Прости,” – бросил Дима. – “Я тебя не спас,” – и исчез. Затух? В массиве иначе ощущается время, материя и энергия. Захаров не сразу понял, что кто-то просто сбежал от него. Этого времени Сеченову хватило, чтобы сориентироваться, и попробовать взять под контроль модуль “Восход” в голове у его цепного пса. Он не тратил время, на возвращение Нечаева из лимбо, сам начал отдавать указания в различные зоны мозга. Чёртов гений. Он быстро учится. Холодный голос майора призвал Правую и Левую, и те на удивление подчинились, поднялись на ноги. Неужели поняли, в каком положении их создатель. В любом случае, они ему сейчас не помощницы – едва восстановили двигательные функции. Харитон предпринял несколько попыток добраться до майора, но Сеченов лишь увел Сергея в сторону и всё дальше к двери.  – Разве в твоих привычках бежать, Дима? Сеченов молчал. С презрением? С превосходством? “Дмитрий Сергеевич хочет всё исправить,” – отвлёк на себя внимание Штокхаузен. – “Он хочет попробовать включить Янус.” “Что это?” – Захаров попытался “препарировать” разум Михаэля. “К счастью, я не в курсе.” “Если предположить, что мы в петле, то возможно и получится,” – прокомментировал Петров, но в его мыслях мелькала только доска в лекционном зале Челомея исписанная длинными формулами, в которых Харитон ничего не понимал. Он его найдёт, он его остановит, поглотит, сделает снова частью себя вместе с идиотом майором, дурой Екатериной. Он всех сделает частью себя. Они все станут разумными и прекратят унизительное животное существование. У Димы удивительное лицо. Он словно улыбается и одновременно смотрит с печалью. __________________________________________________ ____________________ Кто-то стучит в дверь. Харитон закрывает глаза, и голову заполняет тьма… – Мне надо с тобой поговорить, – Дима заходит в кабинет и буквально повисает на дверной ручке. Он бледный и едва шевелит губами. “Не так всё должно сейчас быть.” Захаров отбрасывает эту мысль и усаживает Сеченова на стул. В столе коллеги он находит старый механический тонометр и применяет по назначению. – Мне надо с тобой поговорить, – снова предпринимает попытку Дима. – У тебя сердце не болит? В груди не давит? – не слушает Харитон и смотрит на манометр. – Мне надо поговорить… – Дима! Ау. О чём? У тебя сосуды сжались, кровь практически не поступает в мозг, вот-вот случится гипотонический криз. Давай поговорим потом. – Потом действие пройдёт, и я забуду, – Сеченов морщится от боли и тянется рукой к груди. – Всё-таки сердце? – недоволен Харитон. У той же коллеги он берёт стетоскоп и привычно расстёгивает Диме рубашку. Сеченов смотрит из-под полуприкрытых век с… Чёрт с ним. Захаров потом разберётся.  – Ты меня… – начинает Дима. – Убью?  – Да. – Это правильно, прямо сейчас. Заткнись. Оборвав следующую цепочку глупостей, Харитон слушает шумы в грудной клетке и слишком недовольно смотрит на Сеченова. И его выражение лица явно веселит Диму. Улыбнушись, он всем телом подаётся вперёд и утыкается лбом в плечо Захарову. – Ты мне снишься, – шепчет Сеченов.  – Да? – внутренне напрягается Харитон. – Ты целуешь меня. – Какие странные у тебя сны. А что же ты? – А я под действием твоего нейролептика… Руки Харитона сами опускаются на шею Сеченову. Всё в теле сигнализирует об опасности. Дима даже не напрягается, он тяжело дышит и держится за сердце.  – Нам надо поговорить, – соглашается Захаров и запускает свои пальцы в идеальную Димину причёску. – Да. Янус почти закончил своё действие…. Когда я очнусь, поговори со мной. Пожалуйста, – тело Сеченова разом теряет всё своё напряжение, осядает и падает на Харитона.