Омываемые корни

      Мэри не открывает глаза, вслушиваясь. Тихо. Не мертвенно-тихо, а иначе — без голосов, без ранних побудчиков за дверью…       Садится резко, озирается по сторонам. Не она одна — просыпаются волнами, но первой всё же поднимается именно Мэри. Матов нет, так что она стряхивает траву с одежды…       — Да ладно… — Рыжий, с очками, висящими на правом ухе за дужку, вскакивает.       — Так, тихо-тихо, Курильщик, не затопчи никого!       Табаки скачет вокруг состайника, не понимающего абсолютно, что с ним и как с этим разбираться. Действительно скачет. На двух, правда, ногах. Рогов нет, а жаль.       — Вот сейчас за мат правда извините, но ебаный блядь… — Мертвец держит двумя пальцами одну из своих раньше кос. Коса пялится на него в ответ, моргает лениво третьим веком.       Птицам, перемешавшимся с Крысами, сложно. Они встают, опираясь на руки, задевают друг друга при развороте, догадываются разойтись на достаточное расстояние. Курильщик с Зефиром путаются в ногах. Псы дёргают состайников за кончики ушей, проверяя на подлинность.       — Ну и цирк… — раздаётся из-под моста.       Там сразу двое — Русалка с расплывающимися вокруг волосами и Лорд, с недовольством наблюдающий за Мэри.       — Это что, скажи пожалуйста?       — Так ты ведь Дракон, нет разве? И что, что водяной? Белый? Белый.       — А у неё почему не так?!       — У меня ласты. — Русалка ловко вылезает на берег широкого извилистого канала, больше напоминающего реку что видом, что глубиной, что почти полным отсутствием разницы в высоте между землёй и водой, и достаёт облепленные мокрой юбкой ноги из воды. Вместо стоп — длинные плавники, но, стоит тем обсохнуть, как они превращаются в привычное человеческое, а с локтей пропадает чешуя.       — Зато у тебя крылья. — Мэри садится на корточки рядом, тычет пальцем в суставы и кожистые перепонки за чужой спиной. — А Русалку Лес не отпустит, вот и вышло, как вышло.       Лэри с чернеющим кончиком носа, но без смены слуховых всё же базируется рядом с Чёрным.       Курильщик наконец может сделать три ровных шага — на четвёртом он забывает о количестве ног, как и о самой возможности ходить, и спотыкается. У Зефира та же проблема. Кто-то из Птиц, не рассчитав, врезается в нижнюю ветку.       — А Македонский?       — А что Македонский? — снова вопросом на вопрос отвечает Мэри.       Упомянутый тихо сидит в рогатке одного из деревьев. Крылья за его спиной — яркие, с красными перьями, но мелкими, не чета Птичьим, и иные, чем у Русалки с Лордом, чешуйки на висках, отблескивающие даже с такого расстояния. На соседнем дубе — Сфинкс, тоже очевидно привыкающий. Над совпадением впору ухохатываться, что и делает Табаки в перерывах между подниманием кентавра.       — Нет, сначала передняя левая и задняя правая, а потом наоборот. Тихо, куст! Камень!       Зефир, видя спорные успехи бывшего состайника, решает за лучшее пока посидеть. Слепой внешне не особо отличается от прошлого себя, только ногти превратились в настоящие когти, и Крыса рядом матерится под нос с пилочкой, копается в карманах в поисках ножниц.       — Мэри… — к ней подходят Рыжий, Рыжая и Ральф. — А с нами что?       — Квартероны вы. — не встаёт, но оборачивается. — Вот у Ральфа, как мы выяснили, мать была полукровкой, у вас… Не знаю, честно. Думаю, тоже мать, но это не точно. Потому что… У меня есть подозрения о том, чьи вы потомки. Но я не хочу, чтобы они вас признавали.       — Почему?       Парень садится с ней рядом.       — Потому что если я права насчёт всех, то у Ральфа всё будет нормально, а вам достанется по полной. Ваш, получается, дед нарушил клятву, которая что-то типа Непреложного Обета в Гарри Поттере, помнишь, вы приходили, когда Курильщик вслух читал как раз этот момент… И за это платят его дети. Я не хочу вам страданий. Вы мне семья, в конце концов.       Рыжая молча обнимает её со спины, устраивает голову поверх густых чёрных волос.       — А про меня я не услышал. — Ральф непривычно опускает ноги в воду.       — Ваша мать — дочь Гефеста, думаю. Из-за того замечания про звон подобный вывод. Проверить бы, но как… Вообще, если бы не Дом, эта часть крови не проявилась бы в достаточной мере. Благодаря нахождению в Доме и, что важнее, его неотрицанию и попыткам понять, количество божественного в Вас, Ральф, доросло до трети, а это уже что-то. Рыжий с Рыжей… Я очень не хочу подтверждения, но факты говорят об обратном.       Разобравшийся наконец Курильщик осторожно ходит, и Табаки скидывает Зефира на него, сам присоединяясь к разговору.       — Ты про его прошлую кличку?       — Ага.       — Не трусь, рыбонька. Прорвёмся.       — Не жалеешь? — она смотрит прямо ему в глаза.       — О чём мне жалеть? — улыбается широко и чуть криво. — Я без Дома — никто и никуда. А уговаривать его и Лес бросить тебя явно гиблое дело, ты за эти двенадцать лет прилипла намертво.       — Пригорела тогда уж.       — Прикипела. — подбирает наконец слово Шакал. — Силой нашей горячей любви к тебе!       Сатир лезет обниматься, отчего девушка не удерживает равновесия и падает — Рыжую ловит брат, а вот Ральф едва успевает схватить Табаки за одну из жилеток. Мэри бултыхается в канал, выныривает, отфыркивается… И вылезает на берег, не скрывая какой-то щенячьей радости, ошалевшая, не верящая до конца.       — Что случилось?       Она мотает головой. А вот Лорд с Русалкой догадываются — резво уплывают по течению.       Птицы едва-едва поняли, как справляться и не собирать все сучья и стволы на высоте до двадцати метров.       — Стой, дурная!       Табаки первым устремляется за сорвавшейся с места Мэри. А уже за ними… К Курильщику неожиданно приходят навыки галопа, Зефир быстро понимает, как это делается, Псы переходят на появившиеся лапы, как и Слепой, Стервятник ведёт своих, резко взмахивая крыльями, Крысы с гиканьем перескакивают с земли на толстые ветви, не срываясь вниз… Сфинкс с Македонским летят впереди, почти над Шакалом, но и они не успевают за Мэри.       Догоняют её только на берегу. Точнее, у пирса. На досках сидят уплывшие — Русалка мотает ногами, поднимая брызги, Лорд закрывается хвостом.       Мэри по щиколотку в воде, но юбка намокшая до самых колен из-за невысоких волн.       Ральф в своей голове складывает всё услышанное воедино.       — Ты… Дочь Посейдона, верно?       Она разворачивается.       Впервые улыбается не как дорогая коллекционная игрушка — счастье блестит на рестницах, путается солнечными лучами в волосах, замирает на щеках и капает неслышно.       Мэри плачет солёно, слезы мешаются с морем в единое целое.       — Я Дома. — вытирает глаза рукавом. Кричит в синий горизонт: — Слышишь, пап?! Я — Дома!       И окончательно ревёт, осев прямо в мелководье, собирая одеждой весь прибрежный песок. Сам собой образуется большой ком из обнимающих друг друга тел и рук, у центра оказываются наиболее близкие ей.       Македонский чувствует её радость — та плещется через край, попадает на всех вокруг, заражая настроением.       Македонский аккуратно собирает понемногу, кончиками пальцев через рукава порванного теперь на спине свитера, копит в ладонях и сохраняет на будущее. Возможно, не только.       Возможно, он рад, что Тень те слова пропустили, и теперь тот довольно каркал с плеча Стервятника, а Волку осталось в бессилии шипеть и изрыгать проклятия, пока не закрылись двери.       Возможно, сейчас Македонский ещё счастливее, чем когда оказался в Доме в первый раз.