токийские лилии

             Кисаки просто молока для утреннего флэта купить хотела. Просто забежать в круглосуточный магазин недалеко от дома, долететь до холодильника, схватить первый попашийся пакет и на кассу рвануть.              Но она на месте замерла, пораженная открывшимся видом. Тетта просто не встречала прежде похожих не нее.              Татуировки, явно не присущие любительнице классической литературы, и длинные – очень длинные худые пальцы, на которые так и хотелось насадиться. На ее руках голубые вены выпирают и сухожилия, костяшки заметно расширенные и словно мелкими шрамами усеянные. Должно быть, девушка не совсем законопослушная, но от этого лишь сильнее хотелось ее заполучить, пусть даже придется посадить на привязь. Но сперва хоть заговорить бы, а для этого мысли в кучу собрать необходимо, что не так уж и просто сделать, когда влагалище ощутимо запульсировало в накатывающем возбуждении и захотелось поскорее в машину вернуться.              В идеале прихватив эту шикарную женщину – хотя это описание не совсем ей подходило – с собой. Она дикая. Высокая, худая – даже тощая – от нее никотином несет и дешевым саке, у нее одежда точно из секонда, но от того лишь привлекательнее – все со вкусом подобрано, идеально с тенями на веках сочетается и рыжей помадой. Так и хотелось сигарету меж ее тонких губ пририсовать. Они точно пересушены – Тетта своими влыжные, увлажненными губами их накрыть хотела.              Но тянуться придется, тянуть к себе за ворот застиранной футболки, слизывать горечь паленного алкоголя с ее губ, кусать и рычать, что теперь только ей одной – только богатой и влиятельной Кисаки она принадлежит. Он Тетта даже имени ее спросить не успела, прежде чем она меж рядов затерялась, улизнула, не дав и слова сказатью              У Тетты ни единого сомнения не было, что таинственная незнакомка – как же отвратительно звучит – предпочитала женщин. Такие на мужчин даже не смотрят, а если и взглянут разок, то исключительно для выражения своего презрения. Жаль только, что она и на Кисаки не глянула даже, слишком занята была чтением инструкции к овсяным хлопьям. Наверное, ее выгнали из пригретого места, вот теперь и пытается жить одна – Кисаки надеялась на это, верила, метчала, ведь тогда она точно сможет ее заполучить себе, пообещав крышу и кровать.              Только бы встретить ее еще хоть раз, сразу за тонкое запястье схватить, улыбнуться, пообещать – ей многого и не надо, только время веселого, сытного и объятий крепких, что большее обещают.              Такие, как Кисаки – Киса-тян – многого не обещают, лишь раз-два и на выход. Шуджи ее кончить заставила, только-только в ее машину ввалившись. Просто надавила немного, едва нащупав клитор под узкой юбкой. А потом еще раз, к себе на колени ее усадив, попросив настоящей быть – Тетта имя свое назвала, прошептала и ближе прижалась, глаза зажмурила до едва виднеющихся кончиков ресниц. Словно ее уже бросали далеко не раз, словно тепла не хватает – тепла, за которое платить не придется.              Ей любить хотелось.              Им обеим, то так страшно признаться, прильнуть к груди, сердцебиение слушает, неслышным шепотом вечность обещая. Кисаки ей домашний уют, пряное тепло и надежность – Ханма ей приключения, всплески эмоций, жизнь настоящую. Они одна другой язык меж губ проталкивали, извивались, пытались говорить, но в последней страсти всеми конечностями сплетались, целовали, ласкали, давили пульсирующим лоном на бедро, просили – вполголоса и немного по пьяни, ведь иначе не согласились бы – они слишком разные. Они слишком… это не любовь – зависимость, почти медикаментозная. Осталось в кому ввести, пальцы переплести, простонать едва слышное:              - Ки-иса, - она тянет приторно-сладко, то ли издеваясь, то ли это действительно ее способом признания было.              Бесить до белого каления, чтобы Кисаки ее волосы на кулак наматывала – Шуджи только улыбнется от этого шире, языком губы обведет и, снова гласные растягивая и на нервы действуя отвратительно приятно, усмехнется, что лишь ради этого волосы и отращивала пару лет.              Чтобы Тетта ее к себе для поцелуя тянула и на плечи давила, толкая ниже – на пушистый ковер у кровати, где как раз самое место для такой непослушной псины. И если тем вечером Кисаки лишь шутила о поводке, то к концу недели Ханма действительно ошейник с собой притащила – абсолютно безвкусный леопардовый с «kiss» из стразиков. Позже непременно надо будет новый заказать, куда шире этого, на цепи и из грубой натуральной кожи. Обязательно на заказ сделанный, потому что пусть Шу и была обычной дворнягой, но подобрала ее Кисаки, а значит выглядеть она теперь должна соответствующе – дорого, эксклюзивно, почти на золотой цепи.              На цепь ее невозможно посадить, она угрем бешеным вывернется, извернется и улизнет – ее лишь приманить теплым, хорошим и вкусным можно было. Ее бы в шелка одеть, поцеловать и обнять, обещая весь мир или хотя бы зеркальную камеру последней модели.              Ее бы хоть раз увидеть в черном удлиненном пиджаке, надетом на голое тело, а под ним только широкая цепь, что обвивает шею и талию. Нет там, по правде, никакой талии, но выглядит все равно превосходно, подчеркивая выпирающие ребра и ее статус. И они даже домой вернуться не успеют, как Кисаки начнет кольца с ее пальцев зубами стягивать – Шуджи только рада, что ее к зеркальной стене лифта прижали. Ее Киса редко столь развязной, откровенной была. Сквозь одежду терлась, почти сидела на подставленном колене и к себе тянула за золотую цепь – это подделка. Но страсть между ними настоящей была – любовь тоже искренней, но так страшно признаться.              Вдруг Тетта на цепь посадит, к одному городу навечно привязав.              Вдруг Шуджи мало будет, и она с места сорвется, улетит навсегда.              Им из-за страха лишь сильнее ближе хотелось быть, словно в последний момент, срывая одежду уже на пороге, спотыкаясь и матерясь не по статусу, поднимая на руки, за торс обнимая, пальцами под мокрое белье ныряя – желание пряное, мускусное, тянет внизу живота, вынуждает упасть на кровать, извиваться в объятиях, словно они последние.              И поцелуи точно последние, пьяные, острые, режут всеми невысказанными словами – в карманах сброшенных у порога спальни пиджаков билеты в Сингапур и приглашение на выставку одной датой.              Им бы все время этого мира себе заполучить – поцеловать, обещая не бросать больше, не искать – переступить и просто рядом быть. Просто час на вставку, час на такси и в самолет без чемоданов сесть, обещая одна другой руку не отпускать, целовать дорогой маникюр и старые шрамы – им на двоих вселенная всю вечность подарила, как-то наигравшись битым стеклом.              Вот теперь они и дорожат, будто в последний раз, обнимают, обещают до последнего верными быть, пусть и встретились случайно, случайно поцеловались, случайно в прошлой жизни годами плакали на могиле.