токийские лилии

             — Наверное, сегодня мы сделаем это, — Такемичи взгляд отводит, когда с подругой делится. Отчего-то неловко, и она краснеет вся, улыбается нервно.              — Волнуешься? — у Фую голос как всегда мягкий, что даже дышать легче становится. Но лишь отчасти.              — Немного, — саму себя пытается убедить в этом, — это нормально, верно?              — Вполне, — она об этом лишь в мангах читала, но соглашается, раз это способно успокоить ее подругу. Ближе садится и руку тянет, к себе за подбородок поворачивая, улыбается и давно заученные слова повторяет, — Хината, ты сама мне всегда об этом говорила, не обидит тебя, — иначе Фую его прикончит, но об этом Мичи знать не нужно.              Ей много о чем знать не нужно, пусть порой и хотелось признаться. Прямо в этот момент, когда она благодарно к руке ластится, улыбается и глаза прикрывает. Верит безоговорочно и окончательно успокаивается в ее теплых объятиях, пока у Мацуно сердце из груди выпрыгнуть пытается, ведь совершенно случайно под тонким платьем кружево ее белья почувствовала. Красивое наверняка. И только для Хинаты.              Он совсем скоро это платье снимать будет, небрежно на полу оставляя. И под его широкими ладонями Такемичи дрожать начнет, прикроет глаза от первых поцелуев в шею и все его слова мимо ушей пропустит. Позволит себя к кровати отвести, послушно на спину опустится и станет принимать всю его нежность, что от плеч непременно к груди спустится легкими поцелуями, лаская через кружево белья, вынуждая сильнее глаза жмурить.              По-прежнему страшно и дышать отчего-то сложно, пусть он и не торопится совсем, пусть целует едва ощутимо, постоянно спрашивает что-то, талию гладит медленно-медленно, совершенно не сжимая. В той манге, что ей Фую как-то почитать дала, все так и было — медленно и нежно, осыпая все тело поцелуями, обещая быть осторожным, не спешить и помочь расслабиться. Кажется, там героиня за плечи парня обнимала, отвечала что-то, смеялась даже.              И Такемичи повторить пыталась ее действия и слова в надежде, что это поможет. Вспомнила, как Фую ей вслух читала однажды — вполголоса и с небольшим придыханием, словно голос от переживаний дрожал.              — Это от удовольствия, — она рассмеялась тогда и попыталась стоны изобразить, даже руку меж бедер поставила и непривычно сладким голосом растягивала гласные в имени подруги.              Это неожиданно красиво было. Они обе покраснели тогда до кончиков осветленных волос, пусть и пытались смеяться. Ведь это просто шутка, что сейчас немного расслабиться помогла, улыбнуться даже, пока за опущенными веками продолжали воспоминания всплывать, что спускались вслед за поцелуями Хинаты.              Он губами по подрагивающему животу скользил, а Мичи мысленно в тот дождливый день вернулась, когда Фую на ней лежала, вслух особенно смешные моменты зачитывала, улыбалась. Такемичи ей в ответ улыбалась и дышала тяжелее, когда в памяти светлая макушка подруги к бедру прижалась, смеялась с чего-то, что Ханагаки даже не запомнила — лишь ощущение, как жесткие от краски волосы касались нежной кожи. У Хинаты волосы мягче и длиннее — это отчего-то так странно ощущалось. Он бедра девушки целовал по-прежнему невесомо, что-то успокаивающее шептал, но это только сбивало. Неправильно.              У Фую голос звонче, от него тепло по всему телу распространялось и нестрашно совсем было, когда она за бедра несильно кусала, сжимала небольшими ладошками и предлагала еще одну булочку съесть. «Чтобы ножки еще мягче стали», — смеялась и щекой к внутренней стороне бедра прижималась, в какой-то момент снова кусая. А потом Такемичи еще пару дней шорты носить не могла из-за алых следов, что подруга оставила.              Сейчас на нежной коже ни единого следа не было, лишь невозможно нежные прикосновение его губ, что вообще-то приятную дрожь вызывать должны были, но отчего-то узлом в животе скручивались, как на семестровом тестировании в школе. Нормально ли настолько сильно переживать?              Нормально ли, опуская вновь веки, видеть ее глаза? Хитрую улыбку и ряд ровных зубов, что вот-вот новый след оставят, чуть виднеющийся из-под школьной юбки, из-за чего кто-то снова распустит слухи. Но на каждую сплетню Фую только крепче будет ее обнимать и уверенно заявлять: «не выдумывайте, Мичи моя». И от этого тепло всегда было, словно снова было лето, а они лежали под солнцем на поросшем густой травой склоне, смотрели на залив и доедали одно на двоих мороженое, ведь остальные деньги ушли на билеты в кино, где весь сеанс они за руки держались. Чтобы не так страшно было.              Спали на одной кровати, хотя в доме запасной футон был, чтобы не так холодно было. Прижимались друг к дружке все из-за того же холода и в объятиях засыпали, лишившись всех тревог и навязчивых мыслей.              Мыслей о ее поцелуях. Мягких и всего лишь в щечку, как все подруги при встрече делают. А они при встрече обнимались крепко-крепко, Фую ее по вздернутому носику щелкала иногда и смеялась. Звонко-звонко, совсем не как Хината, что решил немного атмосферу разрядить, что-то пошутив о пышных бедрах. Их сразу сжать захотелось и к Мацуно вернуться, утыкаясь носом в ее подушку и невнятно повторяя, что она еще не готова.              Что фантазия нарисовала между ног светлую макушку с короткими волосами, хоть там и были рыжие волны, мягко прикасающиеся к низу живота, пока губы щекотали старательно выбритый лобок. Неправильно. И все сложнее было обманывать себя и терпеть чужие прикосновения. Но Мичи уже слишком далеко зашла, слишком долго щебетала Чифую о том, насколько же Тачибана хороший.              Отчего-то хотелось сказать, что друг. А Фую намного больше, но целовала Такемичи его, держала за руку и гордо называла своим парнем. Кажется, напутала что-то. Кажется, уже поздно что-то менять, но это так неправильнонеправильнонеправильно, что разрыдаться хотелось, сжаться в комок и спрятаться под толстым одеялом. Оттолкнуть от себя чужие руки, теперь кажущиеся непривычно грубыми и большими, и что-то шептать о неготовности, какие-то извинения и прощения.              Она так поспешно собиралась, что куртку забыла, вот и бежала теперь в легком платье по темным улицам, пока перед знакомой пятиэтажкой не остановилась. Даже не заметила, что к Фую пришла, а не домой — и обязательно домой бы вернулась, если бы в окне подруги не горел свет. Уже за полночь давно, а она все не спит отчего-то. И на сообщение сразу же отвечает, словно ждала все это время — знала наверняка, что Такемичи отпишет ей, когда все закончится.              Лишь не знала, что на экране высветится короткое «я у твоего дома». Не знала, что вообще способна настолько быстро по лестнице спуститься, на улицу в одной лишь легкой пижамке выбегая — нежно-голубой, которую Мичи выбрать помогла.              — Что он сделал? — в зеленых глазах беспокойство смешано с яростью.              — Ничего, — Такемичи даже улыбаться пытается, замерзшие руки навстречу тянет. — Я просто…              И плачет, мгновенно все слова растеряв. Так много сказать хотела, но лишь задыхается после долгого бега и слезы глотает — всей душой ненавидит эту плаксивую часть себя. Руки заламывает, подругу обнимая, и хоть слово из себя выдавить пытается.              О том, какой глупой все это время была. Глупой, слепой и наивной. Перепутала все, сразу не поняла и стояла теперь на пороге знакомой — почти родной — комнаты, дрожа и слезы по лицу размазывая. По-прежнему улыбнуться пыталась, чтобы Фую нервничать перестала, совершенно не так всю ситуацию трактуя.              — Я убью его, — у нее голос привычно спокойный, а в глазах — желание чужие кости переломать. Прямо сейчас, в половину второго ночи, разбудить Баджи-сана, одолжить его биту и до полусмерти Тачибану избить, превращая в чертово кровавое месиво его милое личико, на которое Мичи повелась, а теперь…              За руку подругу поймать пыталась, не отпуская от себя, сквозь всхлипы пытаясь объяснить, что не было ничего, что она просто…              Просто целует свою подругу, совсем уже отчаявшись. Слишком резко притягивает Фую к себе, слишком сильно в ее губы вжимается, слишком дрожит вся, ни слез остановить не может, ни теплую руку отпустить, наверняка оставляя синяки на запястье. Всхлипывая особенно громко, когда небольшая ладонь к щеке прикасается. Мацуно не отталкивает — вытирает все слезы и отстраняется лишь немного, чтобы правильно поцеловать.              Осторожно и медленно, с тем самым трепетом, о котором приходилось только читать, о котором представляла ночами. О котором никогда не мечтала. А теперь сминала мягкие губы своими, слизывала с них соль, как всегда желала, и глубже в свою комнату утягивала, не размыкая объятий, целуя румяные щеки, мокрые ресницы и снова губы. Маленькие пухлые губы, что так часто ей спать мешали, снова и снова в мыслях всплывая. И вот наконец-то эти губы ее в ответ мелкими поцелуями осыпали, они словно везде были, что-то шептали меж прикосновений, а Фую даже отвечала что-то.              Что-то о глупости и объятиях, дружбе, незнании и почему-то персиках. Такемичи ведь персики любит очень, а Мацуно наивно персиком стать хотела, чтобы ее тоже полюбили, скупала все бальзамы для губ и гели для душа. Расплывалась на кровати, когда Мичи носом по ее шее вела и снова целовала, не в силах насытиться. Впервые настолько сильное желание испытывала, позабыв обо всех тревогах и просто утонув в любимых объятиях, что только крепче становились, мешая ниже спуститься.              Чтобы не прекращать целовать, беспрерывно к вожделенным губам прикасаясь, стирая с них чужие поцелуи. Это все ошибкой было, а правильным — прижаться к Фую всем телом, найти самое удобное положение, сплетаясь конечностями, прижимаясь своим лоном к ее бедру так, чтобы каждое движение разносило по телу искры удовольствия, какие прежде удавалось лишь в своей спальне ощутить, немного боязно спуская к трусикам руку. Ведь за опущенными веками непременно изящная фигурка была, смытая немного, словно сквозь слезы смотреть приходилось. И Такемичи оправдывала всегда себя тем, что в те моменты думала о прочтенных с Чифую мангах, но никак не о ее тонкой талии, вечно скрытой за мешковатой одеждой.              Сейчас больше можно было себя не обманывать и тоже немного сквозь слезы смотреть, наконец-то признаваясь себе в искренности не совсем правильных чувств, что необузданным пламенем разгорелись внутри. Наверное, им бы подождать немного, поговорить и обдумать все, а не так сразу в омут с головой, друг о дружку потираясь, на тихие стоны срываясь понемногу от тепла и клубящегося тепла в груди и низу живота, куда одновременно руки потянусь. Под пижамные шортики и кружевное белье, где трепетало разделенное на двоих удовольствие, смешивалось скользкими соками и немного резкими движениями.              Они еще научатся медленно и даже лениво, подразнивая и лаская до звезд перед глазами. Но этой ночью нетерпеливо хотелось, немедленно и сейчас, чтобы точно знать, что теперь они вместе, прямо в губы имена выстанывают и глаза прикрывают, позволяя разыгравшейся фантазии дорисовать давно изученные изгибы и до пика довести, двигаясь инстинктивно, притираясь как можно ближе и все не размыкая смазанный поцелуй.              До самого утра не размыкая объятий, а там уже снова в удовольствии утонуть на рассвете, нежась в солнечном свете, соглашаясь наконец-то стать чем-то большим, чем просто подруги. Переплетая пальцы и губы так крепко, словно исчезнуть в любой момент могут, не дожив до утра. Но они лишь уснут, когда солнце полностью над горизонтом встанет. И их новый день начнется лишь ближе к вечеру. Начнется робким, словно первым, поцелуем и тихим согласным смехом, что вот теперь можно не бояться и не спешить, наслаждаясь сполна своими чувствами, как разделенным на двоих сладко-сочным персиком.