waiting for the end

Ханджи Зое, казалось, всегда знала, что умрет.   С того самого злополучного дня, как ее коротышка-капитан отдал свой выбор Армину Арлерту, Ханджи приняла свое звание главы Разведкорпуса и с того же дня начала ждать смерти. Быстрый конец был уделом почти всех главнокомандующих, она не знала еще ни одного командира, кроме Киса Шадиса, кто имел бы удачу прожить долгую и легкую жизнь. Для большинства с вступлением в должность срок жизни стремительно сокращался. И Ханджи Зое не считала себя исключением из правил, не думала, что сможет разорвать этот порочный круг. Она и не стремилась к этому. Давно смирилась с участью очевидно трагичной, неизбежной и оттого порой такой притягательной. Бывали, конечно, дни, когда ей хотелось верить, что она ­­– исключительная. Что ей суждено пережить все испытания своей жизни, стать уникальным примером борьбы и выживания. Дни, когда тревожные мысли о скорой кончине отступали в тень, скрывались, давая вздохнуть полной грудью. Когда в голове против воли возникали картины сладкого будущего, приторно сладкого, чересчур идеального, совершенно и абсолютно точно невозможного.   Где-то на краю сознания ей всегда слышался голосок, шептавший простые человеческие истины, потом и кровью впитавшиеся во все ее существо. «Посвяти свое сердце». «Отдай свою жизнь, ради человечества, Ханджи», «Спаси всех». Целый хор в ее голове отзывался ежедневными приступами боли, как по часам. Она могла различить их все: плавная речь матери, что убаюкивала; какофония из ее бывших товарищей, членов ее исследовательского отряда, давно сгнившего в сырости земли, съеденного титанами. Громче всех из них звучал один, самый родной. Тихий и скрипучий, сквозивший заботой и трепетом, голос Бернера Моблита. Верного товарища, личного ассистента, того, кто отдал свою жизнь за нее. Поверх их всех был голос громкий, уверенный, настойчивый. Заставляющий подчиниться, захотеть выполнить все, что бы он не просил. Голос ее лучшего друга. Верного товарища. Предшественника.   Эрвин Смит был ее лучшим другом много лет. Человеком, который верил в нее, всегда был рядом, оказывал поддержку всем ее начинаниям, всегда заботился о ней. Он считал ее достойной перенять этот пост. Может быть, ему казалось, что ее энергия и энтузиазм идеально подходят для роли главы разведки. Что ее блестящий ум сможет помочь человечеству, наконец, раскрыть все тайны. Возможно, Эрвин был прав. Возможно, 13-й командир не ошибался, делая ставку на ученую, веря в ее багаж знаний и огромное сердце. Он всего лишь не учел одного простого факта, который, к сожалению, не смог предсказать. То, что случилось в Шиганшине сломало Ханджи Зое. Уничтожило ее сознание, разрушило до основания того человека, которым она была. Разрубило на части жизнь, оставляя за собой лишь скорбь, невыносимую боль утраты, не отступающую тревогу, застилающую глаза. Та часть Зое, которая безумно радовалась новому дню, которая была сосредоточением веселья, эпицентром урагана жизни, вдруг в одночасье померкла. Перегорела. Лишившись глаза, товарищей и своего лучшего друга, она лишилась и части души.   Зое отныне была больше похожа на выцветшую немую картину: она работала от зари до зари, редко занималась чем-то, кроме своих командирских обязанностей, не говорила без нужды, больше не смеялась и не шутила. От той женщины, которая не могла ни на секунду прервать свой увлекательный монолог, осталась лишь оболочка. Пустая и выцветшая. В глазах больше не было озорного блеска и Ханджи порой ощущала себя неживой. Просто механически выполняла все свои дела, стараясь настолько сильно погрязнуть в нескончаемом потоке бумажек, чтобы ни одна горькая мысль не просочилась в голову.   Однажды, сидя в его своем кабинете вместе со своими вечными спутниками: капитаном Леви и бессонницей, женщина обронила фразу, которая крутилась у нее в голове с той самой битвы. Высеченная в сознании, она не давала ей покоя днями и ночами, едва не слетела с языка, но всегда так и не вырывавшаяся наружу.   —    Я хотела бы быть последним командиром, — шепнула она в никуда, устремив взор сквозь мутное окно.   Аккерман лишь дернул плечами. Опешил от шепота, прорвавшего многочасовую тишину. Они вообще часто сидели вот так: он, она и гора бумаг, требующих изучения и подписания. Чертова бюрократия, которая не была нужна никому, в особенности им. Их обычно окружало святое безмолвие. Капитан приходил без спроса, помогал без спроса и не получал никакой благодарности за свои благородные порывы. Ему они и не требовались.   —    С чего такие мысли? — откликнулся спустя какое-то время мужчина.   Ему до скрежета зубов не хотелось вступать в этот диалог с ней. Он боялся любых мыслей Ханджи на эту тему. Потому что ни одна из них не была хоть сколько-нибудь оптимистичной. С другой стороны, она заговорила с ним, вероятно, впервые за неделю, что было добрым знаком, который грешно было игнорировать.   —   Я надеюсь, что на мне все закончится. Что я смогу выполнить все то, чего так хотел Эрвин. То, за что они все погибли.   —  Слишком много на себя берешь.   —  Слишком мало.   Аргументов у мужчины не нашлось. Он мог бы возразить, придумать тысячи причин, почему Ханджи стала гораздо лучшим командиром, чем Эрвин, но все это было бы лишь пустым сотрясанием воздуха. Им никому и никогда не приблизиться до Смита с его стремлением к правде и тем, чем он пожертвовал ради нее. И все же, капитан считал, что Зое могла привнести в разведку что-то новое. Она не была так хладнокровна, как Смит, но была порой даже умнее его. Более эмоциональная, она не раскидывалась солдатами направо и налево, обдумывала тщательно каждый свой следующий шаг, делая упор на то, чтобы терять как можно меньше бойцов. Его одержимость загадками не передалась по наследству вместе со званием, и Ханджи куда спокойнее переживала все новости, что обрушивались на нее ежедневно из-за стены. Она вообще во многом превосходила Смита, по мнению Аккермана. Жаль, что она этого больше не видела.   Леви хотелось подбодрить и утешить ее. Желание, ставшее с ним буквально единым целым. Стоило только бросить взгляд на хмурую женщину с поникшими плечами за командорским столом, как в его душе тут же возникал благородный порыв спасти ее от чего бы то не было. И капитану приходилось делать немалые усилия, чтобы останавливать себя. Потому что она не хотела принимать его помощи. Потому что Ханджи больше не хотела вообще что-либо от него принимать.   Тихо покинув помещение, не привлекая никакого внимания Зое, вернувшейся к очередной аккуратной стопке бумаг, Аккерман отправился на кухню. Сегодня оставлять командира, проявившую такое снисхождение, что даже заговорила с ним, он не намеревался. Он хорошо умел следовать приказам, но порой ему становилось невыносимо наблюдать за ней и вся дисциплина, с трудом выработанная с годами, шла псу под хвост: Леви в одночасье становилось наплевать на все ее отстранения.   Заварив крепкий зеленый чай – высочайший акт заботы с его стороны, на который он только был способен, капитан стремительно возвратился в душное помещение. Все в Разведкорпусе знали, что Леви испытывает чересчур близкую привязанность к бодрящему напитку и не заваривает свой чай людям направо и налево. Только узкому кругу друзей. Иронично, что из этого круга осталась только Зое.   Поставив две дымящиеся чашки на стол, он аккуратно перехватил бумагу, которую Ханджи близко поднесла к лицу, чтобы прочесть мелкий текст. Она лишь тяжело вздохнула, покорно откладывая работу, зная, что спорить с капитаном бесполезно.   —    Ты сама на себя перестала быть похожа, четырехглазая, — протянуто произнес Леви, хватаясь за чашку привычным ему способом – за ободок.   —    Трехглазая. Прошу соблюдать арифметическую точность, — усмехнулась она, поправляя очки в тонкой золотистой оправе.   Этот выпад звучал так мило из уст Леви, что сердце Ханджи на мгновение сжалось. Кажется, это прозвище было из какой-то другой жизни, где они оба были другими людьми. Где она улыбалась не переставая, а он ходил все такой же хмурый, как и сейчас.   Зое не хотелось признавать этого, но Леви был чертовски прав – она кардинально изменилась. За недолгое время, что прошло с Шиганшины, она успела разрушиться до основания и выстроить на руинах нового человека. Прагматичного, закрытого, отстраненного, отвергающего чувства и привязанности. В отличие от самого Аккермана, который, казалось, остался прежним. Ничего в его внешнем облике не выдавало надлома и для тех, кто его плохо знал, капитан продолжал быть привычно холодным и скрытным. Для Зое, знавшей его наизусть, отчаяние и горечь на дне серых глаз были настолько очевидны, что она избегала смотреть ему в лицо.   Ей все реже приходилось радоваться чему-то, а смех и вовсе стал редким гостем. Голос ее поник, как и вся осанка, она осунулась, сгорбилась, будто с трудом выносила тяжкий груз на плечах, припадая с каждым днем все ниже и ниже к земле. Казалось, она постарела лет на тридцать, хотя была еще вполне молода и полна сил. Просто больше Ханджи не могла позволить себе неуместных шуток и неуставного веселья. Все, что ей оставалось – это, прихрамывая, аккуратно проскальзывать в его кабинет и с безэмоциональным выражением лица погружаться обратно в свою работу. Такова была ее рутина, так теперь она доживала свою жизнь.   Из раздумий ее вывело легкое прикосновение к руке, крепко сжимающей пустую кружку. Чай расслабил тело и сознание, и Ханджи до ломоты в костях захотелось прилечь. Леви убрал ненужную посуду, но руку не отпустил, аккуратно сжимая ее ладонь в своей. Прикосновение мгновенно подарило спокойствие. То, что мог дать только Аккерман с его несуразной заботой и едва заметной ухмылкой на лице. Его присутствие рядом само по себе было и лекарством, и ядом, но сегодня оно определенно давало исцеление.   Ему почудилось на секунду, что Ханджи сейчас одернет руку, как делала это всегда, после того самого злополучного дня, но, к удивлению капитана, она не отстранилась. Не дернулась в сторону, не попыталась высвободиться из его цепкого захвата, даже не отвернула лицо. Бросила печальный взгляд из-под полуопущенных ресниц. Жалобный, пропитанный горечью, которую даже на языке почувствовать можно было.   —    Я одноглазая, бесполезная и сломанная. Что я могу принести разведке.   Голос ее дрогнул и надломился на последнем слове, обнажая все, что таилось на душе. Честность признания ошеломляла своей искренностью и заставляла обеспокоено нахмуриться. В во всем этом бесконечного огромном мире не существовало ни одного человека, которому она осмелилась бы сказать такое. Проявить слабость. То, над чем в разведке смеялись в лицо, из-за чего тыкали презрительно в спину, считали в открытую дни до твоей кончины. Здесь не было места для таких людей, любой, кто проявлял слабость умирал в мгновение ока. Погибали слишком рано, чтобы кто-то это даже заметил. И уж точно, это никогда не было про Ханджи. Ей приписывали множество различных черт, оскорбительных и не очень. Называли по-разному: сумасшедшей, отбитой, безбашенной, чокнутой, умнейшей женщиной в стенах, самоубийцей. Но среди вереницы лестных эпитетов слово слабость никогда не значилось. И Ханджи хотелось бы верить, что это чей-то чужой голос с надломом признается в столь постыдных и сокровенных вещах, но это действительно была она. Сидела в этом тусклом чужом кабинете, примеряя на себя роль, для которой не была рождена, сжимая мужскую ладонь так, что костяшки на пальцах белели, лишь бы он не почувствовал дрожь.   —    Я был уверен в своей жизни лишь в двух вещах, — начал Леви, глядя куда-то поверх ее опущенной головы. — В твоих мозгах и Эрвине Смите. Иронично, но этот безумный самоубийца ценил тебя намного выше, чем ты сама. И если в своем выборе я иногда сомневаюсь, то в его я абсолютно уверен.   Ханджи так и не подняла взгляд. Не смогла. Ей так отчаянно хотелось верить в слова Леви, но упрямый мозг отказывался принимать его точку зрения, хотя прекрасно знал, что капитан никогда не лгал. Предпочитал горькую правду сладкому лукавству. Вселял в нее уверенность, которую женщина давно потеряла. Сомнение стало ее новым лучшим другом, совершенно не свойственное той Ханджи, которую она похоронила. Той, что прыгала в пасть титану с распростертыми объятьями, не ощущая при этом колебаний.   —   Бога ради, хочешь я поймаю тебе титанчика для эксперимента? — Мужчина скривился на слове «титанчик», буквально заставляя себя произнести его.   Комнату разорвал звонкий смех, разнесшийся, казалось, по всему этажу. Заливистый, раскатистый. Громкий, заполняющий собой все пространство, становящийся хриплым через какое-то время, но не теряющий своей веселости. Так могла смеяться только она. И Леви мог руку на отсечение дать, что во всем огромном мире ни одна живая душа больше не способна была так радоваться. Леви мог бы узнать этот звук из тысячи, и он никогда не жадничал на остроты и оскорбления, лишь бы слышать его как можно чаще. Даже когда он его раздражал и вызывал головную боль, Аккерман мог извергать из себя сарказм часами, если это означало хорошее настроение его очкастой. Так уж завелось еще с давних времен, когда они втроем так же сидели в этом кабинете за чаем и отвлекали от утомительной монотонной работы другого командира Разведкорпуса.   —    Ты правда мог бы, если бы я попросила? — усмехнулась Ханджи отдышавшись после продолжительного смеха.   —    Тч, — Леви поднял одну бровь, отстраненно замечая, что все еще цеплялся за ее руку. — Я бы предпочел сопроводить тебя в душ, а затем в постель. Но, если хочешь титана, будет титан.   —    Звучит многообещающе. И первый, и второй вариант.   Зое ухмыльнулась, а кончики ушей капитана залились краской. Она знала, что он имел в виду все буквально, но ей так нравилось видеть его смущенным. Хоть он и не признавал, что вообще способен так выглядеть.   Мужчина потянул ее на себя, заставляя подняться на ноги, которых Ханджи уже и не чувствовала от долгого сидения. Она оперлась на все еще ноющую после битвы лодыжку, глядя прямо в серые глаза своего верного друга. Их руки переплелись, но, кажется, никто этого не заметил. Или постарался не заметить.   —    Эй, четырехглазая, — взгляд прямо в самое сердце, рука в руке. — Смейся почаще.   —    Весели меня, коротышка, и я буду хохотать, пока не осипну.   Ханджи оставила легкий поцелуй на его губах и разорвала прикосновение, порывисто отстраняясь. Температура вокруг будто бы резко опустилась до минусовой отметки, пальцы затряслись и буквально оледенели, и она силилась побороть желание притянуть Леви к себе и не отпускать, пока ноющая дыра в груди не затянется. Но она не могла. Больше нет.   Это мимолетное прикосновение губ к губам – потеря и без того зыбкого контроля. То, что она сама себе запретила и то, чего поклялась больше не делать. Не поддаваться. Командир знала – слушать что-то, помимо своей собственной головы, означало смерть. С учетом ее новой ответственности – много смертей. Она упорно, с великой долей упрямства ежедневно вырубала на корню все мысли, которые считала не подобающими новому статусу. Опасными, причиняющими боль и ей, и окружающим. Неосознанно стремилась к светлому образу Эрвина, который буквально обожествляла в своей голове. Ей казалось, что она должна быть такой же, как он, иначе грош цена ее званию командующей. А Смит был жестоким. Отстраненным. Опасным. Манипулятором, подмечающим недостатки окружающих; карьеристом, идущим по головам сослуживцев на пути к цели; идеалистом, готовым принести тысячи душ на алтарь победы, лишь бы приблизиться к разгадкам тайн человечества в каком-то ведомом лишь одному ему эгоистичном порыве. Все эти качества казались Ханджи достойными командира. Делающими его по настоящему ценным. В тоже время она помнила Смита и совершенно другим. В голове будто параллельно висели две картины двух совершенно разных людей: друга Эрвина, с которым она познакомилась в первые дни в кадетском училище, и командира Смита, назначившего ее своей преемницей. Диссонанс был колоссален, заставлял хвататься за голову в порыве понять, каким же все-таки человеком он был. Тем, кто принимал спорные решения? Или тем, кто пил чай по ночам с ней и Леви, играл в шахматы, смешно шутил и всегда слушал, как капитан читает вслух очередную увлекательную книгу? Одно с годами стало Ханджи кристально понятно: после каждой такой посиделки, Эрвин выглядел до безобразия виноватым и омраченным. Будто скоропостижно жалел о содеянном, хотел отмотать время вспять и выгнать их прочь, да только что-то все время останавливало. И Зое много лет подтрунивала над этим, считала напускной важностью, но в самом деле правда была в том, что Смит хотел остаться один, потому что никогда не знал, когда умрет. Но совершенно точно знал, что это произойдет в обозримом будущем. Каждый из них был готов встретить смерть с распростертыми объятьями, но, когда оказываешься в этой должности, ты будто уже держишь ее за руку и лишь ждешь, в какой час она поманит тебя за собой. Леви понимал это всегда, но до Ханджи дошло слишком поздно. Все скорбели по Эрвину, оплакивали великого война, вернувшего Шиганшину, но никто не горевал больше, чем Зое и Аккерман. Потому что они были близки. И потому что это была его ошибка. Его слабость.   Зое до скрежета зубов не хотелось повторять промахов предшественника. Пытаясь быть похожей на него, она делала все возможное, чтобы не повторить его судьбу. Смит оставил их вдвоем разбираться с этим миром после своей смерти, разгребать дерьмо, в котором они теперь ежедневно тонули, решать проблемы таких масштабов, что никому даже и не снилось. Ханджи же оставит Леви одного. Ей почему-то он представлялся бессмертным, способным пройти сквозь любое препятствие, сильнейший воин человечества. А себя она видела одной ногой в могиле, могла ощущать сладковатый запах смерти в носу, слышать свой же последний крик. И Зое не могла так поступить. После всех потерь ей не хотелось оставаться для капитана живой раной на сердце до конца его дней. Командиру хотелось, чтобы он и не заметил ее ухода. Продолжил сражаться дальше и выполнил свою миссию.   —    Так и уйдешь.   Ледяной тон, казалось, мог резать не хуже клинков. Это был не вопрос и не утверждение. Сухая констатация факта, по которой нельзя было прочитать ни одной эмоции.   —    Я знаю, что ты делаешь, Ханджи. — Леви специально растягивал ее имя, зная, как ее это раздражает. Но сейчас она лишь чувствовала укол вины и нарастающую боль в районе груди. — Пытаешься быть им.   —    Пытаюсь быть лучше.   От ее смеха не осталось ни следа. Лишь надлом, который стал ее привычным тоном в последнее время. Минутная веселость сошла на нет также быстро, как и появилась. Она снова нацепила маску, которую носила на собраниях и с новоиспеченными подчиненными, где старалась беседовать с ними громко, строго и задорно. Будто у нее все было под контролем. Но с ним Ханджи даже не могла притворяться. Не считала нужным тратить на это силы, ведь любой обман был бы раскрыт уже на корню. Он слишком хорошо ее знал.   —    Уже поздно, капитан, — попытка вернуть остатки контроля провалилась с треском. Голос дрожал, как и вся она.   Леви снова поймал ее за руку прямо у двери, не давая покинуть кабинет. Черт бы побрал эту чокнутую упрямицу. Ее, Эрвина Смита и весь этот Разведкорпус. Черт бы побрал и его, Леви, за выбор, который он сделал. Он подарил своему лучшему другу такой желанный покой и прямо сейчас смотрел на последствия этого поступка.   В горле стоял ком, и капитан боролся с желанием что-то сказать. Леви не мог произнести ни слова. Ни единого звука. Все что он мог, это ощущать прикосновение чужих губ к своим и держать эту чокнутую женщину за руку, сжимать так крепко, чтобы та ощутила боль, пронизывающую его сердце острыми иголками уже много недель. Он понимал Зое. Знал каждую ее мысль и понимал. Но ничего не мог с собой поделать и изо дня в день возвращался, как верный зверь, давным-давно прирученный ею. Приносил ужин, помогал читать документы, делал все, что приказывали. Даже если приказом было уйти.   —  Если это то, чего ты хочешь, командир, я уйду.   —    Это то, что я приказываю.   Женщина излишне подчеркнула последнее слово, но Леви это не требовалось. Он и так чувствовал разницу. Видел в каждом ее взгляде, который она задерживала на нем непозволительно долго. В каждом грустном вздохе, когда он осторожно прикрывал дверь ее кабинета глубокой ночью.  В тоске, что плескалась на дне ее карих глаз.   —   Есть, командир!   Леви выпустил ее руку, отсалютовав с непроницаемым выражением лица, но выполнять приказ не спешил. Все стоял, прижав кулак к сердцу, которое билось беспокойнее, чем обычно. Непозволительно быстро для человека, привыкшего держать себя в руках каждую секунду жизни.   Ханджи же прислонилась спиной к двери кабинета, даже не замечая, что преградила собой путь. Она смотрела на вытянувшегося по струнке лучшего бойца человечества и улыбалась. Той сумасшедшей улыбкой, которая способна была убить титана наповал.   —    Леви, ты когда-нибудь сможешь простить мне мой эгоизм? — вдруг произнесла она. Зое почему-то очень важно было узнать ответ на этот вопрос. Потому что она чувствовала, как ломается.    Женщина поправила очки, все еще улыбаясь. Вид у коротышки казался ей до безумия комичным. И тот факт, что он никогда не салютовал кому бы то не было, забавлял еще больше.   —   Ты уронила нас в лужу грязи однажды во время спарринга, — глаза мужчины закатились, а руки быстро оказались скрещены на груди. — И даже это я простил.   —   Ты вывихнул мне плечо во время того спарринга, — протянула Зое коснувшись старого ранения.   —    По сравнению с желанием убить тебя в тот момент, это был сущий пустяк.   —   Все равно это было жестоко.   Они снова оказались непозволительно, по мнению командира, близко друг к другу. Капитан сократил расстояние в секунду, но не делал попытки коснуться ее. Леви лишь смотрел на нее снизу-вверх прожигая дыру на ее лице. Ханджи знала, что он на грани. Знала это задолго до того, как он вошел сегодня в этот кабинет.   —    Ты мучаешь меня последние недели, вот, что жестоко.   В его словах был крах. Куча битого стекла, вонзающаяся в тело дикой болью. Сомнения, ничем не прикрытая искренняя ярость, правдивость в каждом произнесенном слове. Всегда сдержанный Аккерман проявлял в тот момент столько чувств, сколько Зое не видела со дня их долгого знакомства. На его лице читалась тысяча эмоций, и ни одна Ханджи не порадовала. Каждая была сокровенной, вызванной ею и, кажется, ей не предназначающейся.     —    Ты… Твои умозаключения хуже аномальных титанов. С ними я хотя бы знаю, что делать.   Леви злился и Зое поняла, что обратила на это внимание слишком поздно. Видела, но не придавала этому значения. Она так погрузилась в себя и работу, что ей было невдомек, как Аккерман изо дня в день вскипает, переполняемый бурей неутихающих чувств. Но злость капитана, особенно направленная на нее, была чем-то уже совершенно забытым. Чем-то из тех далеких времен, когда он только пришел в разведку, и Ханджи донимала его своим обществом, не оставляла ни на секунду, вечно пыталась влезть под кожу, докопаться до нутра, разобраться, что скрыто за стеной безразличия. Тех времен, когда он мог вывихнуть ей плечо во время спарринга, не моргнув и глазом.   Он сжимал и разжимал кулаки, борясь с желанием что-то сделать, но Зое была уверена, что больше он к ней не прикоснется сегодня. Все-таки Леви отлично выполнял приказы.   Поэтому Ханджи приняла решение, которое будет стоить ей спокойствия. Она сделала шаг вперед, вытягивая руку, проводя пальцами по его щеке, очерчивая линию скулы и челюсти. Она ощущала, как Леви против воли рефлекторно потянулся к ее прикосновениям, как уличный кот к долгожданной ласке и это заставило что-то предательски затрепетать внутри. Притянув его лицо к своему, нежно оглаживая тонкими пальцами его грубые черты, она трепетно коснулась губами его губ. Рвано выдохнула через нос, прикрыла глаза, понимая, что он не отстранился. Ответил. Жарко, грубо, страстно, будто жаждал этого больше жизни, будто заблудился в пустыне и наконец наткнулся на воду. Будто целовал одновременно в первый раз и в последний. Он скользнул руками по шее, зарываясь в волосы, накручивая пряди на пальцы, притягивая женщину все ближе к себе, словно желал раствориться в ней. Каждого из них захлестывало отчаяние, и как бы Ханджи не боролась, она не могла прекратить это. Как-бы ей не хотелось сбежать, онемевшие ноги не позволяли сделать и шага. Она задыхалась от чувств, от недостатка кислорода, от осознания, что испортила то, над чем работала неделями. Обрушившаяся реальность больно ударила по голове, заставила все-таки разорвать поцелуй, последний раз нежно касаясь его губ своими и отстраниться, прижавшись лбом к его лбу.   Ханджи знала, что они с Леви падают. Она знала, что рано или поздно они разобьются. Но она не знала, как их спасти. Не понимала, как может каждый раз делать шаг в сторону от него, видя, как разбивается сердце самого холодного человека на земле. Человека, который не проявлял чувств ни к кому, кроме той, что так легко и играючи ранила его изо дня в день.   Леви одной рукой обнимал ее за талию, поглаживая по спине, даря каждым движением такое желанное успокоение. Сбивчиво дышал, отводя взгляд, боясь показать, как натянутая долгое время внутри него струна лопалась. Как его медленно отпускало после дней нескончаемого нервного напряжения. Зое могла ощущать, как каждая мышца в его теле медленно расслаблялась, будто переставала готовиться к неминуемому бою. Будто он вновь чувствовал себя в безопасности в кольце ее рук.   —    Я умру, Леви.   —    Все мы умрем, Зое.   Она водила холодной рукой по его шершавой щеке, нежно очерчивая линию тонких губ. Жест, который принадлежал в этом мире только ей одной. Помогал собраться с мыслями. Утешиться. Дарил долгожданный покой, который хоть временно, но напоминал ей, что они все еще живы.   Впрочем, Ханджи Зое знала, он никогда не умрет.