waiting for the end

У Ханджи Зое была могила.   В лесу, недалеко от города, где Леви теперь жил, под сенью раскидистого дуба стоял небольшой камень с выбитой на непонятном языке надписью. Пара слова, лишь имя, имевшее значение в этом мире только для него одного.   Ханджи Зое. 14-й командир Разведкорпуса.   Под надгробием — густая трава, луговые цветы и полная пустота. Имитация могилы в пышущем жизнью закатном лесу. Это место в считанных минутах ходьбы от его нового дома было прекрасно ранней весной, когда деревья перерождались после долгой зимы, оживали под ярким палящим солнцем, распускали свои зеленые лапы, укрывая заботливо нежные цветы под сенью пушистых веток.   Леви здесь нравилось, хоть и добраться сюда было тяжким испытанием. Впрочем, не было в мире задач, с которыми он был бы не в силах справиться. Даже если это были тернистые поросшие травой дороги, где его новое средство передвижения - кресло с четырьмя колесами, едва проходило. Ему всегда требовалась помощь, чтобы добраться сюда, но никто из тех, кто находился рядом, никогда ему не отказывал.   Капитан Аккерман бывал в этом лесу редко. Приходил пару раз в год, когда тропа становилась проходимой , чтобы несколько часов молча просидеть, бросая взгляд то на закатное небо, то на серость каменной плиты. Он никогда не говорил с надгробием, не видел в этом смысла. Здесь не было никого, кто мог бы его услышать и понять. Никого, кто мог бы ответить, разрывая пустоту природы громким смехом. К тому же, чтобы обратиться к мертвым ему никогда не требовалось особое место или время. И вся эта затея с могилой тоже никогда не делалась ради него. Просто Леви был из того типа людей, кто всегда держал свои обещания и помнил их.   Как помнил и лица тех, кто всегда, а мужчина был преисполнен уверенностью в этом, стояли у него за спиной. Он незримо ощущал их присутствие постоянно: когда читал в библиотеке, завтракал, прогуливался по мощенным улочкам, спал. Его мертвые товарищи и сослуживцы были рядом, охраняли покой последнего из них, оставшегося в живых. Единственного на всей земле, кто мог помнить их лица и чтить их память. Кто делал каждую их смерть не бесполезной.   Леви видел их отчетливо в тот день после последней кровавой битвы за крепость Слава. Придавленный ранениями к грязному, жесткому валуну, капитан увидел толпу, что незаметно окружила его со всех сторон. Сотни лиц, уходящих далеко из поля его зрения, куда-то за горизонт, простираясь на какое-то бесконечное расстояние. Казалось, перед ним был каждый, кто когда-то надевал форму с крыльями свободы, будь то простой рядовой, погибший в первой вылазке или прославленный офицер, сражавшийся за свободу до конца. Все они без исключения отдавали честь своему самому верному солдату, прижимали руки к своим пылающим сердцам. Исполнил ли он свою миссию в полной мере, чтобы заслужить их улыбки? Леви не знал. Как не знал и имен большей части из людей, которых видел. Лишь те немногие, что стояли совсем близко, были капитану знакомы. Улыбающаяся Изабель цеплялась за руку Фарлана, который смотрел на своего друга так понимающе, что сердце невольно сжималось в груди. Он потерял их так давно, что, казалось, уже никогда не вспомнит, как они выглядели.   Недалеко от них стояли еще двое его почивших боевых товарищей. Крепкий и ладный Мик, с широкими плечами и задорной улыбкой, возвышающийся, казалось, над всеми фигурами вокруг. Леви все еще мог слышать его дурацкие шутки и ловить на себе удивленные взгляды. Подле него — голубоглазая Нанаба, печальная и привычно серьезная. Эрд, Оруо,Петра и Гюнтер, которые выстроились в одну шеренгу, салютуя своему командиру. Он знал, они словно его живой щит, охраняли его с момента своей жестокой гибели и до этой самой секунды. Эрвин Смит стоял с тем выражением лица, которое можно было наблюдать лишь в редкие удивительные моменты абсолютного покоя. Одна бровь была вздернута вверх над пронзительными светлыми глазами.   Леви видел в толпе множество знакомых. Яркая макушка Нифы, которой прострелили голову прямо у него на глазах. Неугомонная Саша, погибшая так глупо и рано. Верный Моблит, совсем не умевший при жизни пить и скрывать эмоций, но отдавший жизнь за самое дорогое, что у капитана было.   И только лишь одна фигура, подставившая крепкое плечо 13-ому командиру Разведкорпуса, была повернута к Аккерману спиной. Ее взгляд был устремлен в небо, а руки сложены в традиционном военном приветствии, как и у всех них: один кулак на сердце, один за спиной. Ханджи не смотрела на него, не позволяла Леви в последний раз увидеть свое лицо. Не дала ему возможности запомнить что-то, кроме ее улыбки и оглушительного смеха. И капитан был почти благодарен ей за это. Потому что не хотел помнить ее другой. Потому что не выдержал бы, окажись ее крик последним, что он услышал. Это преследовало бы его до конца жизни.   Однажды после марлийского госпиталя Леви оказался в доме Фалько Грайса, и, незаметно для самого себя, провел там остаток своей жизни. Как так произошло, что бывшие элдийские воины стали его новой семьей, Аккерман не мог объяснить себе до конца жизни. Те месяцы, что он провел в больнице, до сих пор оставались словно в тумане, заволоченные какой-то пеленой, не осевшие абсолютно в памяти. Боль физическая и душевная тогда зияли открытыми ранами, вытесняли дни и ночи из воспоминаний, полностью забирая место себе. Просто в один день, будучи полностью обессиленным, не способным встать, Леви понял, что устал бороться. Больше не мог, да и не хотел. Его бывшие сослуживцы, которым посчастливилось выжить, тоже осели на материке и даже навещали своего старого капитана время от времени, но сам Леви принял решение больше никуда не двигаться. Буквально. Неожиданно для самого себя, лишенный воли к жизни капитан остался на попечении Фалько и Габи, которые проявляли неожиданную заботу о своем новом невеселом соседе.   Леви Аккерман больше никогда не был на Парадизе. Уплыв однажды с проклятого острова, где он оставил часть своей души и тела, мужчина больше не желал туда возвращаться. Он никогда после той последней битвы не надевал военную форму Разведкорпуса. Свой зеленый плащ с крыльями свободы, за которую Леви так отчаянно сражался, он похоронил в рыхлой темной земле под серой могильной плитой, отдавая последнюю дань уважения тем, кто годами умирал за то, чтобы он мог сейчас жить. Аккерман больше никогда не взмывал в воздух, цепляясь тросами УПМ за деревья, не ощущал безграничную свободу, толкающую на новые свершения. Он больше не делал много вещей, которые раньше были неотъемлемой частью его жизни.   Что осталось неизменным, так это его ворчливое настроение, хмурость и маниакальная любовь к чистоте. Хоть с годами Леви и стал относиться к Габи и Фалько с особой теплотой, он не упускал возможности поупражняться в сарказме и едких замечаниях, беззлобно подтрунивая над молодыми людьми, столь трепетно заботещимися о нем. Они лишь безобидно смеялись в ответ на его колкости и недовольство по поводу пыли в гостиной.   Леви проводил много времени с Оньянкапоном, который стал его старым боевым товарищем. Они имели привычку сидеть на крыльце небольшого деревянного дома часами за чашкой чая и бесконечными беседами. Темнокожий мужчина нашел себя в изобретательстве, мастерил новые устройства и всегда делился идеями с немногословным Аккерманом, вызывая у того тоскливую ухмылку. Эти вечера, проведенные в разговорах, всегда несли за собой череду слишком живых снов или кошмаров, потому что до боли напоминали Леви те времена, которые давно уже стали лишь воспоминанием.   Иногда, проваливаясь в блаженную тьму, он видел пыльный кабинет главы разведки в их самом первом штабе, куда он пришел прямиком из подземного города. Мик и Нанаба привычно сидели на полу, скрестив ноги, серьезно о чем-то споря. Бессменный хозяин кабинета восседал за дубовым столом, чередуя бокал какого-то местного пойла с пером, глядя то на них, то на гору бумажек перед собой. Ханджи лежала на коротком диване, с одной стороны свесив длинные ноги на пол, а головой покоясь на коленях Леви. Сам он читал какую-то неинтересную книжонку, перебирая пальцами ее густые волосы. Момент мира, отпечатавшийся в сознании Аккермана, которое то милосердно подкидывало ему ночами. Впрочем, картины не всегда были столь умиротворенными. Иногда он видел растерзанные тела. Куски плоти и конечности, разбросанные в разные стороны, и лица их хозяев, застывшие в немом ужасе. Кровь, реки алой жидкости, текущие по его рукам и ногам, обволакивающие его целиком, и он тонул, не в силах выплыть. А на дне кровавой толщи карие глаза, прожигающие в нем дыру.   В такие ночи Леви подскакивал в узкой кровати с криком, хватаясь за сдавленное горло. Он часто дышал, а сердце грозило вырваться из груди, отбивая по ребрам свой бешеный ритм. Моменты, когда бывший капитан был полностью дезориентирован. Раздавлен чередой едких тяжелых воспоминаний, разъедавших ослабшее сознание.  Он тянул руки к воображаемым клинкам, а волна паники охватывала все его существо, когда он не замечал на себе кожаных ремней амуниции, сковывавших тело. В такие ночи Леви забывал, что он больше не лучший воин человечества. Он не помнил, что не осталось в этом мире титанов, которых нужно истребить, чьи шеи надо рассечь лезвиями, которых у него тоже больше не было. Проходило несколько минут, прежде чем осознание нереальности происходящего накрывало его с головой. И стоило только взгляду зацепиться за выцветшее фото на прикроватной тумбочке, как мужчина тут же приходил в себя.   Это, пожалуй, была единственная вещь, оставшаяся от его прошлого, с которой он не смог бы расстаться ни при каких обстоятельствах. Небольшой кусок картона, переживший буквально огонь и воду, оставшийся с ним, чтобы напоминать о прежней жизни и вызывать приступы невыносимой сердечной боли, которая, правда, с годами притупилась. То самое фото, сделанное давным-давно в месте, которое было стерто до основания гулом земли, хранившее лица молодых капитана Аккермана и командира Зое. Его скромную усмешку и ее широкую улыбку. Бумага размокла, обгорела по краям, заломилась на том месте, где у Леви было лицо на изображении, но пережила все невзгоды, выпавшие на ее долю. И битву с Зиком, и дальнейший заплыв в реке, и последнее в его жизни сражение. Упрямый кусок бумаги, как и его владелец, продирался через все кошмары и испытания, продолжая хранить воспоминания о людях, которых больше не было.   Леви уже не напоминал того недовольного коротышку на фото. Время окрасило серебром его темные волосы, шрамы испещряли все его тело, делая уродливой копией самого себя, спина больше никогда не была ровной, а ноги не слушались своего хозяина, нагло отказываясь двигаться. Глубокие морщины украшали его немолодое лицо, а кожа осунулась, как весь он сам.   Аккерман бросил унылый взгляд в зеркало на противоположной стене, с трудом узнавая в себе человека с изображения. В глазах, в единственном уцелевшем глазе, плескалась тоска, смешанная с нотками боли и каплей ненависти к самому себе. Во всем облике — беспомощность, самое ненавидимое чувство Леви. Ему захотелось подойти и снять чертов кусок стекла со стены, но даже такое простое действие было тяжело исполнить. Больше не было крепкого плеча и сильных рук, готовых поддержать его, помочь подняться на ноги, научить его снова ходить по этой свободной земле. И это осознание ранило порой даже сильнее, чем перманентное бессилие, ставшее частью его самого.   Капитан последний раз устремил взор на свое отражение, прежде чем лечь обратно в постель. Уродливый шрам, самый яркий и кривой на всем его теле, пересекал лицо от лба до носа. Кровавое напоминание о его неудаче. О моменте, когда он облажался так сильно, что стоило, пожалуй, умереть тогда, отдать наконец свое сердце. Но Леви, выжил. И теперь упорно глядел на себя изо дня в день, предпочитая лицезреть зажившую давно рану на месте серебристого взгляда. Никогда не надевал повязку, боясь увидеть в зеркале не постаревшее мужское лицо, а призрака.   Однажды, спустя десять лет после победы человечества над титанами, Леви Аккерман в последний раз закрыл глаза, чтобы больше не проснуться.   Прохладным осенним днем он испустил дух в своей постели, казалось, слишком уставший, чтобы продолжать дальше дышать. Его борьба давно была окончена, но мужчина сдался только сейчас, слишком измотанный самим своим существованием, чтобы продолжить и дальше цепляться за жизнь. Он ушел мирно, оставляя за собой грустные улыбки на лицах тех, кто его знал, и скупые слезы в глазах бывших боевых товарищей. Каждый из них получил письмо с известием о его кончине от Габи, и каждый нес в себе скорбь и воспоминания о несгибаемом воине, боровшемся до конца.   Несмотря на то, что Леви никогда не задумывался об этом, он удостоился, вопреки всем своим ожиданиям, могилы. Самой настоящей, с плитой и высеченным на ней именем.   Леви Аккерман. Сильнейший воин человечества.   Капитан увидел ее и засмеялся впервые за много лет. Стоя под раскидистым дубом, он наблюдал за заметно пополневшей Габи и понурым Фалько, возлагающим два скромных букета цветов к могилам последних защитников земли. Они оба рыдали взахлеб, проливали слезы по человеку, который за десятилетие успел стать им семьей, старшим товарищем. Ему до ломоты в костях захотелось подойти и обнять этих детей, поблагодарить их за терпение и заботу, но Аккерман понимал: живое живым. Его путь был окончен.   Леви никогда не просил их хоронить его, но ребята зарыли его бездыханное тело в единственном месте, где ему на самом деле хотелось бы оказаться. В том единственном, пусть и эфемерном месте, где он смог бы найти этот чертов покой.   Когда закатное солнце ушло за горизонт, а живые покинули лес, оставляя лишь мертвых под сенью вековых дубов, он заметил ее. Облаченную в белые форменные брюки, желтую выцветшую рубашку, которую Леви так ненавидел, и коричневую короткую куртку. Волосы были небрежно убраны в высокий пучок, глаза, оба глаза, блестели под стеклами квадратных очков, губы были растянуты в ослепительной улыбке.   — Леви, — бодрый голос окликнул его, заставляет вырваться из оцепенения. Она привычно растягивала его имя так, как делала на всем белом свете лишь Ханджи Зое.   Аккерман не ожидал встретить кого-то на этой стороне. Молился, чтобы его никто не ждал, чтобы все товарищи, пролившие свою кровь за мир на этой земле, нашли, наконец, свой покой. Леви просто успел с годами позабыть, лишенный этого чувства, что его покоем всегда была Ханджи. Что только она была способна вернуть мир его мятежной душе. И что она никогда не смогла бы уйти, не дождавшись его.   — Что, коротышка, думал я не буду ждать тебя?   Женщина захохотала, вприпрыжку подбегая к капитану, бесцеремонно хватая того за предплечье. Дернула на себя, заставляя выйти из оцепенения и повернуться спиной к их могилам. Такая теплая и живая, такая, какой она была десятки лет назад. Молодая, полная энергии и блеска в глазах. Счастливая. Такая, какой Леви ее не помнил. Словно сбежавшая из его особо счастливого сна, стояла перед ним, озаряя вечерний лес своей улыбкой.   — Леви.   Дерзость во взгляде сменилась на отчаяние и серьезность с такой скоростью, что у него ноги подкосились. И он удивленно заметил, что стоял сам на своих двоих. Не опирался на костыли, не сидел в кресле. Стоял. Только сейчас до него дошло, что на нем были точно такие же белые брюки, что и на женщине, форменные, и белая рубашка. Аккерман провел дрожащими пальцами по лицу только для того, чтобы обнаружить отсутствие уродливых шрамов. Чтобы убедиться, что он снова видит как прежде: четко и двумя глазами.   Леви взглянул на мягкую улыбку Ханджи и все понял. Здесь, за гранью жизни, они больше не были сломаны. Выглядели, как в лучшие свои времена, до ужасающих физических ран, калечащих их тела, и тяжелых испытаний, ломающих их души на части, убивая все человеческие чувства внутри. Это были они сами образца двадцатилетней давности, из тех далеких времен, которые и Ханджи, и сам Леви мог бы охарактеризовать, как счастливые. Те версии них самих, которые запомнились молодыми, здоровыми и полными сил. Аккерману всегда казалось, что он уже и не смог бы представить ни себя, ни Зое такими. В его мыслях они всегда были просто двумя сломанными солдатиками, с потухшим взглядом и ледяными руками.   Но образ Ханджи вновь заполняет все пространство вокруг Леви, и он был больше не в силах держать себя в руках. Что-то внутри сжалось, когда до капитана наконец дошло, кто стоял перед ним. Он сократил расстояние между ними стремительно, смыкая руки за спиной женщины, прижимая ее с такой силой, что вот-вот послышался бы хруст костей.   — Очкастая, — выдохнул он. В этом простом слове скрывалось абсолютно все: годы разлуки и агонии, непрекращающиеся страдания и отчаяние, заполнившее всего его целиком.   Леви в нервном порыве освободил волосы от оков кожаного шнурка и зарылся в них рукой, на которой теперь были все пять пальцев. Ощутил ее такой знакомый аромат, готовый раствориться в нем на веки. Почувствовал под кончиками пальцев, выводящих узоры на ее спине, обжигающее тепло, проникающее в его организм, озаряющее все вокруг. Услышал заливистый смех у себя над головой, утопая в звуке ее голоса. Ее близость успокаивала. Утешала.  Будто он прожил всю эту долгую, унылую жизнь, только чтобы в конце оказаться рядом с ней, в ее объятьях. Словно брел годами неизведанными тропами, чтобы в конце пути выйти на эту лесную поляну, прямиком к единственной женщине, о которой он думал.   — Мог бы просто сказать, что скучал по мне, — усмехнулась Ханджи. — Я придумала столько новых теорий о прародительнице Имир и вообще обо всей этой элдийской связи, но мне совершенно не с кем поделиться своими научными изысканиями. Пока ты там болтал с Оньянкапомном, я тут искала хоть одну живую душу…   Она не договорила, ее последние слова утонули в мягком касании губ Леви. Он потянулся к ней с отчаянием, а она лишь крепче обняла его в ответ, сжимая сильные плечи руками. Дала ему то, о чем он так долго мечтал, с того самого момента, когда отпустил ее в маленьком портовом городке, позволив умереть. Близость, ощущение безопасности, которое могла подарить только Ханджи. Умиротворение, которое приходило только рядом с ней.   Командир и капитан стояли так, вероятно, часами. Прижимались друг к другу, словно дети, отчаявшиеся когда-либо почувствовать тепло. Терзали друг друга поцелуем сладостным, полным невысказанных слов, которые так и не прозвучали при жизни. Совершенно разбитые, собирающие осколки самых себя или тех, кем когда-то были.   Солнце так и не ушло за горизонт, и Ханджи подметила, отрываясь от него, что время в этой странной реальности течет по-другому. Высказала еще несколько предположений о сущности этого иного измерения, где она просуществовала, ожидая его долгие десять лет. Но Леви, кажется, это совсем не волновало. Он прервал ее новым поцелуем, стоило свежей мысли сорваться с губ, затыкая, касаясь нежно, так, как он редко делал при жизни. Отдавая всего себя ей, даря и свое сердце, и остатки измученной души. Чувствуя, как Ханджи с трепетом блуждала руками по его спине и плечам, просто чтобы ощутить его рядом. Замечал, как гулко бьется ее сердце своей собственной грудью. Видел опаляющий нутро огонь в ее приоткрытых глазах.   Прошла, казалось, вечность, прежде чем она отстранилась, прижимаясь лбом к его лбу. Зое водила холодной рукой по его шершавой щеке, нежно очерчивая линию тонких губ. Жест был такой знакомый, что у сурового война защемило сердце. Потому что Ханджи часто так делала, когда задумывалась о чем-то. Когда не могла совладать с собой и окончательно разрушить момент физического контакта с Леви, ее руки всегда находили его лицо. Маленькие привычки, бывшие частью их мира, наполняющие их существование смыслом. Ее дрожащие пальцы на его щеке, его руки, подрагивающие в ее волосах. То, что даже после смерти, осталось частью них самих.   — Что ждет нас дальше? — нарушил мирную тишину Леви, переплетая их пальцами.   — Покой, — откликнулась Ханджи.   Зое закрыла глаза, а он в последний раз бросил взгляд через плечо, чтобы увидеть две серые плиты в закатных лучах солнца.   У Леви Аккермана была могила рядом с могилой Ханджи Зое.