Моё сердце — твоё

      Очако едва могла подавить дрожь волнения, когда она и Кацуки вошли в небольшой номер гостиницы на окраине города. Место было ей незнакомо, и она едва ли сунулась бы сюда одна, но рядом с этим мужчиной она чувствовала себя в безопасности: в конце концов, он был служителем закона. Тем более, что Кацуки, казалось, уже бывал здесь раньше: мужчина за стойкой регистрации коротко кивнул ему, когда они подошли за ключами и молча выдал один. Очако едва удостоили вниманием: едва встретившись с ней глазами, мужчина быстро, почти виновато отвел взгляд, но Очако постаралась быстро выбросить этот инцидент из головы, чтобы не портить вечер. Поднимаясь на лифте, Кацуки как бы между делом заметил, что когда-то работал с делом, связанным с этим местом и его хозяева были перед ним в большом долгу, так что никто не услышит от них ни слова.       Сам номер казался пускай и дешевым, но довольно уютным. Большую часть комнаты занимала широкая кровать, а у окна стоял столик с ужином — Кацуки должно быть заранее позаботился об этом. Даже была заранее распечатанная бутылка довольно дорогого вина её любимой марки!       Извинившись, Очако скрылась ненадолго в ванной, чтобы вернуться, переодевшись в короткое облегающее платье, выгодно подчеркивающее её фигуру. Она почти с завистью подумала о Кацуки, который выглядел потрясающе, даже несмотря на почти намеренно небрежный вид: джинсы, простая черная рубашка, золотая цепочка, скрывающаяся под воротником — и всё равно она не могла отвести от него глаз. Очако не верилось, что этот мужчина сейчас был действительно с ней.       Когда она вернулась в комнату, Кацуки даже был настолько галантным, чтобы отодвинуть ей стул и посадить за стол, прежде чем занять своё место. С тех пор, как они встретились сегодня вечером, он говорил довольно мало, казался задумчивым и сосредоточенным на чем-то, но по его движениям и улыбке Очако могла сказать, что мужчина, кажется, пребывает в хорошем настроении.       Может быть, он был в таком же предвкушении, как и она? — Думаешь о чем-то приятном? — спросила Очако, приступая к ужину, стараясь, чтобы в голосе отчетливо прозвучало поддразнивание. — Можно сказать и так, — кивнул Кацуки, слегка откидываясь на стуле. — Забавно, что ты и я, в конце концов, оказались здесь с тобой. Как будто всё с самого начала вело именно к этому.       Очако задумчиво посмотрела на кусочек мяса, который нацепила на вилку, прежде чем отправить его в рот. Еда была на удивление вкусной и хорошо приготовленной, но, на её взгляд, повар как будто слегка переборщив с приправами — у всего, что она ела, присутствовал странноватый привкус, который она не могла объяснить. — Так ли это странно, — ответила она, прожевав кусочек. — Между нами всегда существовало что-то особенное.       Казалось, что её слова развеселили его, потому что глаза Кацуки блеснули. — Ну… — протянул он. — В детстве я особенно ненавидел тебя, если быть совсем уж честным.       Пальцы Очако чуть сильнее сжались вокруг вилки, но она постаралась не выдать эмоции. — Да, я припоминаю. Я никогда особенно не понимала почему, — заметила она без особого энтузиазма.       Кацуки на этот раз послал ей улыбку, но она не коснулась его глаз. — На самом деле тогда всё было довольно просто, — заговорил он. — Понимаешь, я и Деку были вместе почти с колыбели — потому что тётушка и старая карга были такими вот хорошими подругами. И Изуку, этого болвана, было не оторвать от меня: маленький паршивец закатывал истерики почти каждый раз, когда мне или ему приходилось возвращаться к себе. Однажды он на полном серьезе спросил мою мать, нельзя ли забрать меня к себе домой, чтобы мы могли быть вместе. Он всегда был таким: если зациклится на чем-то — или на ком-то — то надолго. Поверь мне, какое-то время я был для него этим человеком. Ну, только до тех пор, пока у него не родилась его любимая «маленькая сестренка».       Последние слова Кацуки были наполнены такой горечью и неприязнью, что в горле Очако почти пересохло. По её спине пробежал неприятный холодок, и она оглянулась и увидела пустой бокал, однако не успела дотянуться до него: Кацуки перехватил его раньше, а потом щедро налил ей вина из стоящей рядом открытой бутылки и галантно протянул ей.       Без колебаний, Очако опрокинула в себя половину, даже не обращая внимания на то, как алкоголь обжигает её горло. Только после того, как жгучая жидкость прокатилась вниз по её пищеводу, она вдруг подумала о том, что за весь вечер Кацуки сам не попробовал ни крошки.       Почему-то это вдруг встревожило её. — Я не… я не знала, что вы были так близки, — соврала она, потому что в детстве много раз слышала, как Изуку грустил из-за того, что они с Кацуки больше не друзья. — Близки? — повторил он почти с недоумением. — Мы не были «близки». Деку был моим, — пожал плечами Кацуки так, будто это было совершенно обычное утверждение и глубокое собственничество в его голосе было нормальным явлением, — моим и только моим. А потом появилась ты — и он поставил тебя на первое место.       Это звучало как обвинение. Как будто сам факт её рождения каким-то образом испортил ему детство. Очако поёжилась. Ей совсем не нравилась эта тема. — Ну, — не смогла сдержаться от резкости она, переходя в защиту, — ты сам решил отказаться от него.       Кацуки вскинул голову и посмотрел на неё, как на идиотку. — Серьезно? Это то, что он тебе сказал? Брось, Щечки, это Деку не хотел иметь со мной дела, не наоборот.       Она уставилась на него, и Кацуки нахмурился. — Погоди… Так ты не помнишь? И Изуку так и не рассказал тебе, в чем было дело? — Кацуки посмотрел на неё с веселым изумлением. — Ну разве это не здорово, а?       Затем, когда она послала ему вопросительный взгляд, он покачал головой и вдруг поднял руку и слегка постучал пальцем по собственному виску — в том же месте, в котором у неё красовался её шрам. — Задрот должно быть подумал, что я пытался прикончить тебя. Что было чушью собачьей, тогда я был слишком мал для этого: просто толкнул сильнее, чем хотел, потому что раздражала, и ты упала — только и всего, — Очако почти машинально отметила, как Кацуки как бы невзначай сделал ударение на слово «тогда». — Обычная детская неосторожность. Не то чтобы я особо жалел, но ты потеряла сознание, была куча крови, и Деку сначала перепугался до смерти, а потом так просто сошел с ума. Впервые на моей памяти он сам намеренно затеял драку: набросился на меня, будто в него что-то вселилось. Когда его оттащили, у меня не хватало одного зуба, а он отказался разговаривать со мной. В принципе.       Очако смотрела на него недоверчиво, чувствуя внезапный холодок, пробежавший по спине от того, с какой небрежностью он рассуждал о нанесенной ей ране. Она не помнила падения — оно осталось каким-то слабым размытым воспоминанием прошлого, но в памяти отчетливо вспыхивали строгие наставления брата.       Он действительно хотел по какой-то причине, чтобы она держалась подальше от Кацуки. Был очень строг в этом.       Но Изуку никогда не упоминал, что именно он был тем, кто разорвал их дружбу с Кацуки. — …ребенком я просто не знал, как это пережить, — продолжал тем временем задумчиво Кацуки. — Вся эта бесконечная любовь и обожание — а он сначала отдал это кому-то другому, а потом и вовсе отрезал меня, словно ничего и не было. Может быть, поэтому я так зациклился, не смог в итоге отпустить. Должно быть, начал цепляться к нему и задирать просто потому что это был единственный способ привлечь — вернуть — себе его внимание: сам он отказывался иметь со мной дело. Упрямый ублюдок смягчился только после того, как мы оба загремели в больницу, а после я уже точно понимал, что мне придется поладить с тобой, чтобы завоевать его расположение.       Очако вновь пригубила вино, стараясь скрыть выражение своего лица, пока делала это. Разговор шел… не в том направлении, в котором она ожидала. Рассказ Кацуки странным образом напоминал ей какую-то своеобразную исповедь, и она не могла взять в толк, к чему он ведет и зачем вообще говорит обо всем этом. Казалось, что он просто тянет время по какой-то неизвестной ей причине. Вся эта прогулка по переулкам памяти казалась странной, и в ней слишком часто упоминался Изуку, о котором сейчас хотелось думать меньше всего.       Она знала, что её брат был преданным человеком, как знала и то, насколько сильно он дорожил Кацуки. Мысль о том, что он выбрал её, а не Бакуго, заставляла её чувствовать себя странно. Делала пребывание тут еще более неправильным, грязным, не говоря уже о том, что известие, что Кацуки терпеть не мог её в детстве, а потом начал относится хорошо только ради Изуку тоже не звучало особо приятно.       Но ведь он был сейчас тут, не так ли? — С тех пор много воды утекло, — заметила в итоге Очако сухо, надеясь, что сможет перевести тему, и почувствовала на себе внимательный взгляд. — Зачем думать о прошлом? — Может быть, — согласился Кацуки задумчиво. — Но это всегда беспокоило меня. Насколько легко и быстро он откажется от меня, если речь пойдет о благополучии его любимой сестренки? Между мной и тобой — кого он выберет сейчас и... как много он сможет мне простить? Благо, в последние годы у меня не было особых причин напрягаться, пока ты «великодушно» держалась подальше.       Вскользь брошенные когда-то слова о том, что никто и пальцем не сможет её тронуть, пока её брат рядом, почему-то вдруг всплыли в её памяти, и она поёжилась. Почему сейчас? — Словом, всё было отлично, понимаешь? — продолжал рассуждать Кацуки всё более бесцветным тоном, не обращая внимания на её внутренние переживания. — А потом ему поставили этот диагноз, и, знаешь, какой была моя первая мысль?       Очако молчала, боялась шевельнуться. Кацуки смотрел прямо на неё, и у девушки внезапно возникло странное чувство дежавю: она уже видела у него такой же взгляд когда-то прежде — с этими пустыми глазами, напоминающими ей разбитые окна заброшенного дома, в котором никто больше не живет. — Я подумал, — произнес Кацуки медленно и страшно, — почему это должен быть он, а не она?       «Беги», — коротко прошептал панический голос в её сознании, и Очако попыталась подняться на ноги, с нарастающей паникой понимая, что конечности отказываются её слушаться. Её тело казалось неподвижным, словно налитым свинцом.       Что-то очень серьезно было не так с её телом.       Кацуки равнодушно наблюдал за ней со своего места. Должно быть, что-то с самого начало было в её еде или напитке, который он так щедро предложил, подумала она.       Ужас ситуации начал постепенно оседать в её сознании. — Пожалуйста, не убивай меня, — прошептала она, поднимая умоляющий взгляд на сидящего мужчину, начиная осознавать, к чему всё идёт.       Кацуки моргнул, глядя на неё как на сумасшедшую. — Убивать? — недоверчиво спросил он, поднимаясь, подходя ближе и наклоняясь, почти нависая над ней: движение заставило цепочку на его шее выскользнуть наружу вместе с предметом, который, вероятно, висел на ней с самого начала — хорошо знакомое Очако золотое обручальное кольцо, которое, как оказалось, Кацуки всё это время держал у своего сердца. — Ты вообще слышала хоть слово из того, что я только что тебе рассказал? — фыркнул он. — Деку едва не вычеркнул меня из своей жизни из-за одной никчемной царапины. Как думаешь, что он со мной сделает, если узнает, что я покончил с его маленькой назойливой сестричкой?       Он протянул руку, аккуратно стирая большим пальцем влагу с уголков её глаз: она даже не осознавала, что начала плакать. Бережность движения болезненно контрастировала со всем, что говорил прямо сейчас этот человек, со всей ситуацией в целом. Очако отчаянно хотела отшатнуться, но её тело отказывалось подчиняться. — С другой стороны, — продолжил Кацуки задумчиво. — Никто ничего не сможет поделать, если эта маленькая любящая сестренка решит пожертвовать собой ради любимого брата, верно? — Ч-что? — Видишь ли, в чем дело: Деку, — заговорил Кацуки, и даже теперь его тон и взгляд немного смягчились, как всегда бывало, когда речь шла о его муже, — категорически запретил мне упоминать о том, что успешная трансплантация может спасти ему жизнь. Не хотел, чтобы у его сестренки появились какие-нибудь дурные идеи: вроде тех, которые пришли бы в голову ему, будь ты в подобной ситуации. Что ж, должно быть ей рассказал об этом кто-то другой, верно? Должно быть, её бесконечная любовь и преданность брату в итоге толкнули её наложить на себя руки, чтобы дать ему шанс, верно?       Сложно было не заметить издевательскую насмешку в его голосе, пока Кацуки перечислял ей этот «гипотетический» сценарий.       Очако покачала головой, отчаянно пытаясь придумать что-нибудь, что могло бы заставить его передумать. Язык едва ворочался у неё во рту. Почему она не закричала раньше? Имело ли вообще смысл кричать, думала она, вспоминая виноватое выражение мужчины за стойкой?       Сознание стремительно ускользало, но Очако всё еще цеплялась за реальность, чувствуя, что она должна хотя бы попытаться уговорить или напугать Кацуки. — Никто не… — …поверит, — спокойно возразил он убежденно. — Они поверят. Ты здорово постаралась, изображая из себя убитую горем сестру. Подавленность, скрытное поведение и очевидные знаки того, что ты что-то замышляешь, гостиница, в которой твоё тело найдут достаточно быстро, чтобы успеть доставить его в клинику, небольшая прощальная записка с последней волей и пожеланиями всего наилучшего любимому брату — нужно будет только немного постараться, чтобы создать нужную картину. Но знаешь, зато вместо того, чтобы разбить ему сердце своим предательством, ты сможешь спасти любимого брата — и в его памяти, черт, даже в моей памяти ты навсегда остаешься его и моей героиней. Не той, кем ты была всё это время. А даже если нет… — он сделал паузу, будто задумавшись, прежде чем вздохнуть. — Что ж, в конце концов, у меня будет повод выяснить в последний раз кого он предпочтет: тебя или меня. Я не против: мне хватит и того, что он просто будет жить. В любом случае, тебе уже не будет до этого дела. Так что просто… засыпай, хорошо?       С последним словом крупная ладонь тяжело опустилась ей на голову: невинный жест, который Кацуки проделывал столько раз раньше, теперь заставил её сердце уйти в пятки. Имя Изуку вертелось на кончике её языка, отчаянно рвалось наружу, как будто произнесенное вслух, оно могло магическим образом заставить её брата появиться и спасти её.       …она знала, что Изуку слишком далеко, чтобы помочь ей на этот раз. Не было даже родных стен его дома, в которых Кацуки, как она теперь понимала, просто не смог заставить себя поднять на неё руку — не тогда, когда Изуку буквально жил в каждой частичке их общего дома, защищая её даже таким способом: Очако добровольно позволила увести себя оттуда.       Тяжелая рука скользнула вниз, закрывая ей веки. — Ради Изуку, я постараюсь сделать так, чтобы это не было больно, — обещал почти извиняясь голос Кацуки, прежде чем всё вокруг раз и навсегда погрузилось в темноту.