Моё сердце — твоё

      В конце концов, то, насколько легко всё оказалось, удивило даже её саму. Очако была уверена, что ей понадобится из кожи вон лезть, чтобы схватить Кацуки в свои руки после того, как Изуку не станет, но, кажется, её мечты собирались осуществиться даже раньше.       …этого, наверное, даже стоило ожидать?       Изуку слабел и таял буквально на глазах. Из сильного, подтянутого, немного похожего на медведя мужчины, её брат буквально за пару месяцев превратился в жалкую тень себя прежнего. Его непослушные волосы потускнели и поредели, потеряли свой блеск, фигура теперь всё больше напоминала скелет, обтянутый кожей. Единственным, что оставалось в нём прежним — это его сила духа и оптимизм: как будто даже будучи одной ногой в могиле он отказывался принимать неизбежное, готовый бороться до самого конца, какой бы крошечной не была надежда.       Очако догадывалась, что, проводя каждый день с таким безрадостным видом перед своими глазами, Кацуки мог бы быстро устать и начать искать утешения в других вещах. Или даже других людях…       Во всяком случае, на этот раз она обещала себе быть терпеливой и осторожной.       Для начала она взяла за правило изображать из себя убитую горем сестру: она знала, что не сможет смягчить Кацуки, если будет вести себя иначе. Подростком она была слишком откровенна и очевидна, каждый мог сказать, что она влюблена и ревнует, и на этот раз Очако не собиралась допускать ничего подобного, предпочитая двигаться к своей цели медленными и рассчитанными шагами.       Именно поэтому она с готовностью навещала Изуку, несмотря на то, что палата и вид больного человека вызывали в ней глубокое отторжение, смешанное с брезгливостью. Однако оно того стоило, потому что лицо её брата загоралось каждый раз, когда она появлялась в его палате: казалось, он был невероятно счастлив оттого, что их отношения налаживаются, и даже сама Очако чувствовала странную радость и удовлетворение от этого. Было… приятно, как будто они вернулись к старым-добрым денькам, когда Изуку был неуклюжим нелюдимым братом-ботаником, готовым ради неё на всё. Приятно вновь говорить с ним вот так, легко и свободно. Приятно чувствовать себя любимой и важной.       В какой-то степени это чувство только усиливалось благодаря тому, насколько ослабевшим он выглядел из-за своей болезни: находясь рядом с ним, Очако больше не чувствовала себя бывшим любимчиком семьи, которого бросили ради другого, более успешного ребенка. Нет, на этот раз она выступала в роли любящей обеспокоенной сестры: заботливой перед братом, поддерживающей родителей, но в то же время глубоко переживающей о его судьбе. Очако убедилась, что её слезы и тщательно отрепетированные срывы были «случайно» замечены мамой и папой, и с некоторым удивлением поймала себя на том, что даже наслаждается полученным вниманием и беспокойством с их стороны.       Для окружающих должно быть, выглядело, так словно она почти в отчаянии от того, что происходит с её братом.       Она знала, что чертовски убедительна в своей роли, потому что казалось, что даже Изуку временами смотрел на неё с беспокойством, как будто она, а не он был сейчас прикован к больничной койке, и несколько раз даже уговаривал её «отдохнуть немного и не перенапрягаться». Очако почти с возмущением сжимала его руки, отвечая, что Изуку слишком важен для неё, и она не может просто бросить его вот так, и порой даже она сама не знала, говорит она это искренне или играет роль.       В какой-то момент границы между реальными и изображаемыми чувствами начали размываться — в конце концов, Изуку действительно был её братом, с которым её многое связывало. Быть может, если он останется вот таким, беспомощным и слабым, то они смогут даже поладить…       Она, однако, быстро отрезвела, когда Кацуки в один из дней пришел навестить Изуку, и внимание брата мгновенно полностью переключилось на мужа. Только что он разговаривал с Очако, а спустя миг она как будто совершенно перестала существовать. С тяжёлым сердцем, невидимая для обоих, она могла только наблюдать за ними со стороны, чувствуя себя не у дел. Блеск кольца на пальце Изуку, когда он воодушевлённо жестикулировал рукой, казался издевательским, и, не выдержав, она выскользнула в коридор, оставляя их вдвоём.       Расстроенная, она какое-то время просто бродила по больнице, стараясь успокоиться и утирая набегающие слезы. Она была такой дурой, такой забывчивой идиоткой! У неё была цель, о которой она не должна была забывать. То, что происходило между Изуку и Кацуки, должно было принадлежать ей, и она никогда не добьется этого, если будет отвлекаться!       К счастью, когда она, успокоившаяся, вернулась к палате Изуку, то случайно наткнулась на выходящего оттуда Кацуки. Его сильные руки подхватили её, не давая упасть на пол, и у Очако перехватило дыхание, когда она подняла голову, глядя на него снизу вверх. Кацуки, вероятно, примчался в больницу прямо с работы, и на нём всё ещё была его форма, которая делала мужчину особенно привлекательным, даже не смотря на осунувшееся лицо и круги под глазами. — Осторожно, — тихо сказал Кацуки, убеждаясь, что она стоит на ногах, прежде чем отступить.       Он оглянулся назад, в палату, явно проверяя спящего Изуку, а потом прикрыл за собой дверь и кивнул в сторону стульев для посетителей, выстроившихся вдоль стены. — Как он? — спросила она, добавляя в голос беспокойства.       Разумеется, общие прогнозы ей были известны, но подробности лечения Изуку были известны в полной мере только его мужу.       Кацуки вздохнул, проводя рукой по лицу, а потом тяжело опустился на стул. — Пока стабильно, — отозвался он, не вдаваясь в подробности. — Слушай, Щёчки… я просто… — он откашлялся, прежде чем покоситься на неё, потом отвёл взгляд. — Просто хотел сказать спасибо — за то, что заботишься о нём и всё такое. Это делает его чертовски счастливым.       Очако потребовалось усилие, чтобы не улыбнуться во все зубы. Её руки сжались на сидении, и она опустила голову, не уверенная, какое выражение на её лице сейчас может увидеть Кацуки — она могла сказать, что он наблюдает за ней и не хотела ничего испортить. — Не стоит, — сказала она тихо. — Что бы между нами ни было, он в первую очередь мой брат, моя семья. Ближе, чем он и родители, у меня никого нет.       Кацуки не ответил, только промычал что-то, и Очако молилась, чтобы её слова звучали убедительно. И когда широкая ладонь внезапно шлёпнулась на её волосы, ероша прическу в смутно знакомом жесте, она поняла, что, должно быть, добилась успеха. — Только не перенапрягайся, — сказал ей Кацуки, поднимаясь на ноги и поправляя полицейскую форму. — Ты мало чем поможешь, если позволишь себе заболеть от беспокойства.       Очако могла только кивнуть, наблюдая, как он идёт в сторону двери в палату. Она чувствовала, что становится на шаг ближе к своей цели, потому что впервые за много лет Кацуки заговорил с ней по собственной воле, и даже проявил беспокойство и заботу.       Она не могла не считать это успехом.       С того разговора отношения между ними становились только лучше. Кацуки и она разговаривали друг с другом всё чаще и дольше, и короткий обмен несколькими фразами о состоянии Изуку всё чаще перетекал в более долгие, пространные беседы о волнующих их вещах.       Следующим этапом было заставить Кацуки привыкнуть к её присутствию, для чего она попросила у Изуку одолжить альбом с их семейными фотографиями, который, как Очако знала, он хранил у себя. Едва переступив порог, Очако сразу же направилась на кухню, чтобы приготовить небольшой ужин для Кацуки, стараясь состряпать его как бы на быструю руку — чтобы всё выглядело так, будто она сделала это между делом, в порыве сочувствия и желания помочь. Разумеется, Очако рассказала обо всем Изуку при следующей встрече и неуверенно предложила заходить к ним время от времени, чтобы помочь его мужу: в конце концов, это освободило бы ему немного времени, которое он мог бы провести с Изуку.       Благодарность в глазах её наивного брата почти заставила её почувствовать себя виноватой, но Очако не могла позволить этому отвлечь её. Если Кацуки и имел что-то против её присутствия, то не сказал ни слова, а когда в один из дней она «случайно» задержалась в их доме с готовкой, без вопросов позволил ей остаться и разделить ужин вместе с ним.       После этого Очако стала наведываться к ним почти регулярно, нередко даже когда Кацуки не было дома: большую часть времени он, к её сожалению, был либо на работе, либо с мужем. Дом в отсутствии хозяев казался странно опустевшим и мрачным, и Очако надеялась, что это заставит Кацуки оценить её компанию. В конце концов, она приходила к ним под благородным предлогом, чтобы готовить обед для устающего и заботящегося о больном муже Кацуки или убраться в доме!       Справедливости ради, Очако получала и своё удовольствие. Занимаясь уборкой, к примеру, она нередко прикидывала, что именно она изменит после того, как Изуку не станет. В первую очередь она, разумеется, избавилась бы от его коллекции комиксов и фигурок, которая к тому моменту занимала чёртову комнату!       Поверить только, каким ребенком был её брат! Как взрослый мужчина вообще мог тратить столько денег на бесполезные детские игрушки и книжки с картинками! И как Кацуки мог терпеть такое?!       Если бы только это была Очако…       Она бы привнесла в их с Кацуки дом больше нежных цветов и красок, украсила бы всё милыми мягкими игрушками, оживила бы кухню, полностью сменив мебель, а ту самую освободившуюся комнату, в конце концов, они смогли бы превратить в детскую. Кто знает, может быть, ей даже удалось бы уговорить Кацуки завести ребенка? У неё и у Изуку всё-таки были общие гены, и они могли бы создать новую жизнь в память об ушедшей старой.       В такие моменты она порой не могла сдержаться и не погладить свой плоский животик, думая о том, что бы она чувствовала после того, как Кацуки вложит в неё своего ребенка, а однажды даже осмелела настолько, что забралась прямо в супружескую кровать Кацуки и Изуку, представляя себе всё, что должно будет этому предшествовать…       Самым приятным во всём этом было то, что Очако чувствовала, как оборона Кацуки трещит по швам. Она то и дело ловила на себе его взгляды, то и дело замечала улыбку на его лице, когда он смотрел в её сторону. Её присутствие в его доме, похоже, начинало становиться для него настолько естественным, что в ванной комнате зубная щётка и косметика Очако уже занимала место там, где обычно лежали вещи Изуку, а её ночевки в их квартире не вызывали ни у кого вопросов.       И что куда более важно, Кацуки, вероятно, сам того не замечая, становился всё более откровенным и открытым — настолько, что из его уст всё чаще звучали слова о том, как изматывает забота о больном человеке. Или, что приводило её в ещё больший трепет — о том, как тяжело и одиноко ему порой бывает одному, в пустом доме.       Очако готова была поклясться, что порой ловит на себе его обжигающие взгляды, от которых всё внутри у неё переворачивалось и хотелось просто броситься на него, обнять за шею и притянуть уже для поцелуя, которого она ждала годами. Переломный момент наступил, когда в один прекрасный день она заявилась в квартиру Кацуки поздним вечером и уговорила его пригубить немного вина, которое она как раз захватила с собой.       В какой-то момент они просто сидели рядом на небольшом диване, окутанные уютной тишиной дома, который она надеялась однажды назвать своим. Затем что-то будто сдвинулось в воздухе, и Кацуки вдруг оказался неожиданно близко — алые глаза смотрели прямо в её карие, и она практически чувствовала его слегка пахнущее вином дыхание на своём лице. Горячая ладонь легла на её шею, слегка сжимая её, посылая лёгкую дрожь по всему телу.       Казалось, что они вот-вот поцелуются, и Очако не могла дождаться этого.       Она прикрыла глаза и сократила расстояние между ними, почти касаясь губами чужих и…       Ничего.       Рука соскользнула с её шеи, а сам Кацуки вдруг вскочил, запуская ладонь в свои светлые волосы, и тихо выругался.       Расстроенная Очако открыла глаза, на мгновение почти готовая умолять его вернуться, но взяла себя в руки и заставила себя изобразить стыд и смущение. — Боже, Каччан, я не знаю, что на меня нашло! Это всё моя вина, я просто… — Не здесь, — вдруг резко перебил её Кацуки, и она замерла.       Кацуки провел ладонью по лицу, скрывая от неё на мгновение выражение своего лица: когда он убрал руку, глаза его казались ясными и решительными. — Я не могу… ничего сделать с тобой здесь. Всё напоминает об Изуку, — сказал он тихо. — Не в нашем доме.       Очако затаила дыхание. Ей казалось, что Кацуки борется с чем-то, почти заставляя себя выталкивать слова. Сердце её громко ухало в груди, тело было переполнено предвкушением. Она чувствовала, что победа у неё в кармане.       Кацуки был почти готов сдаться, она чувствовала это. — Тогда если мы… если мы будем где-то в другом месте? — спросила она осторожно.       Кацуки бросил на неё короткий испытующий взгляд, а затем медленно кивнул. — Не здесь, — повторил он тихо. — Где-то далеко. Там, где никто не узнает.       И в тот момент она знала, что он у неё в кармане. В конце концов, на пальце Кацуки больше не было его неизменного кольца — только ярко выделялась на фоне загорелой золотистой кожи тонкая белая полоска там, где оно было раньше.