У моего инквизиционного костра зелёные глаза

Мы друг для друга давно стали как зеркала. Видеть тебя и всё чаще себя узнавать, Нитью незримой нас намертво сшила игла, Так больно когда города нас хотят разорвать. Песня «Я так соскучился» — «Порнофильмы»

* * *

   Первый месяц плавания до Руси проходит в чистом трауре. Никто на корабле почти не говорит друг с другом, Оксана пытается вывести Арса на разговор, хочет, чтобы он хоть что-то ей высказал из того, что творится на душе, но Арсений всячески эти попытки залезть ему в сердце обрывает, а на каждое упоминание Шаста, кажется, едва ли не морщится. Сергио тоже пытается, но даже он, всегда умеющий Арса разговорить и успокоить, сейчас абсолютно бессилен. Хуже всего стало Оксане и Сергио, когда во время очередной попытки поговорить о Шасте, Арс поднял абсолютно пустые глаза и сказал: «Не понимаю, о ком вы говорите». Сергио этим оказался абсолютно разбит, а Оксана пришла в ярость, накричала на Арсения, мол, да что он с собой делает, неужели думает, что так легче будет, как он смеет сейчас вычёркивать вот так абсолютно всё из, наверно, самой счастливый главы своей жизни.    Где наибольшее счастье, там и сильнейшее горе.    Адриан вообще не разговаривает, всем кажется, словно он принял для себя какой-то обет молчания в память о Шасте. Даже Димитрию не удаётся вытянуть из него ни слова. Ему кажется, что Адриан сейчас склонен слишком сильно к такой же глупости, какую совершил Шаст. Дима боится, что Адриан сорвётся вслед за ним, только вот Адриану там места нет и его просто убьют… Дима не перестаёт следить, ему кажется, если он на секунду потеряет бдительность, то повторит ошибку Арса. Хотя, Боже, о какой ошибке Арса идёт речь? Он не хотел Антона отпускать и не отпустил бы по своей воле никогда. Это была ошибка Шаста и только его.    На второй месяц плавания Арсений пытается начать говорить со всеми, конечно же, не о Шасте, Керкире или инквизиции, он говорит о чём угодно, только не о том, что болит. Но и это уже хорошо, так что никто и не пытается снова поднять с Арсением в разговоре эту тему. На третий месяц Арсу удаётся разговорить Адриана, он помогает ему отвлечься от всех плохих мыслей, кажется, что Арс нашёл какой-то искажённый вариант искупления. Димитрий чётко видит, что Арс винит себя в том, что Шаста упустил, пусть никому и не скажет об этом. И теперь через спасение Адриана он пытается эту вину искупить, брата Антона он точно не упустит…    Четвёртый месяц: они уже спокойно общаются между собой. Всё так же не затрагивают даже издалека тему Антона, не говорят про Грецию и Майю, не говорят и про Барселону, видя, как Арс при этих разговорах меняется в лице и уходит в каюту, где потом зарывается под одеяло и не вылезает из кровати несколько дней.    Окс отмечает, что Арс в целом стал очень много спать, мало двигаться и есть. Он проводит слишком много времени в кровати. Прежний Арсений не любил вставать рано с утра и приниматься за работу, но и, проснувшись, уже лежать не мог, подскакивал и тут же принимался что-то делать. Сейчас же он всё чаще просто лежит, большую часть дня спит, но просыпается очень рано, часто ещё до того, как начинает светать небо. Арс совсем себя запустил, его больше совершенно не волнует растительность на лице и каждодневные умывания. Он не реагирует на шутливые поддёвки Сергио и Димитрия, которые пытаются его расшатать. Кажется, он вообще стал туго соображать, точнее очень медленно, двигался тоже медленно, а Окс кажется, что каждое движение даётся ему с огромным трудом.    Арс говорит Окс, что он просто очень устал, что он понимает, как это всё плохо выглядит, но вот он отдохнёт — и ему станет лучше. Только вот говорит он это уже второй месяц. Оксане бы думать, что Арса вместо привычной гордыни поглотило совсем не присущее ему уныние, но… Говорить это совсем не хочется, особенно, когда Окс замечает в один момент, что Арсений время от времени плачет.    — Он угасает, — говорит Оксана в один из дней плавания Серёже. Они сидят с Димитрием и Адрианом в задней части трюма, здесь сейчас пусто, команда наверху. — Мне кажется, Сер… Он не доживёт до конца плавания.    — Что значит, не доживёт? — глотая страх, шепчет Сергио, бегая глазами испуганно по белому лицу Оксаны.    — Он совсем не ест, ты же видишь, сколько он массы потерял. У него совершенно разбитый сон, он не двигается, у него ни на что не хватает сил. Он не хочет говорить, но мы все понимаем, из-за чего… Что его так подкосило, мы знаем, Серёж… Но он говорить совершенно не хочет, как я могу его заставить? С тобой он не говорит, а это была последняя надежда. Раньше ему помогала злость, сейчас в нём от злости ничего не осталось. В нём всё угасает, Серёж. Скоро и жизнь угаснет.    — Надо его разговорить, надо из него эту дрянь, что его живьём жрёт, вытаскивать, — качает головой Сергио, пряча лицо в ладонях.    — Он ни с кем из нас не хочет об этом говорить, мы все пытались…    — Не все, — поджимает губы Димитрий. — Я не пытался. Я думал, ему так лучше…    — Не думаю, что Дима — хороший вариант в этом плане, — вздыхает тяжело Адриан. — Прости, Дим, не в обиду тебе, но ты же ляпаешь всё, как есть, ты слишком честный, а, как показывают разговоры с Оксаной, честность и прямота — это не то, что ему сейчас нужно.    — Ну хоть попытаться мне стоит?    — Или в попытке всё исправить мы доведём его до самоубийства, — качает головой Окс. — Я не хочу, чтобы после попытки разговора его пришлось вытаскивать из моря. У него и раньше были, знаете, эти мысли, а сейчас…    — Мне кажется, что как раз-таки сейчас в нём нет тяги к самоубийству, — говорит шёпотом Адриан.    — В нём вообще ни к чему тяги нет, — разводит ладонями Поз. — У него нет желания ничего делать, улыбаться он перестал ещё месяц назад. Такое ощущение, что, если он и захочет себя прикончить, ему тупо сил с кровати встать не хватит, и он забьёт хер на самоубийство.    Дима встаёт с ящика, на котором сидел, отряхивает от пыли штаны и плащ.    — Ты куда? — встрепенувшись, спрашивает Окс. — Дим, не надо к нему…    — Я отлить, Окс, — смотрит прямо в глаза Димитрий. — Можно?    — Прости…    Димитрий уходит вверх по лестнице, прикрывает люк трюма. Нет, портить море Поз сейчас не собирается. Просто до него слишком резко доходит, что он действительно остался единственным, кто не пытался вывести Арсения на диалог. Арс спас ему жизнь, это было один раз, тогда ещё, когда его нашли сдыхающим в трюме корабля Сергио. А Поз спасал Арса не один раз, но, как правило, морально. Правда, никогда ещё в настолько сильном моральном упадке Арсений на его памяти не был, на фоне этого, получается, что Арс вообще всегда был счастливым человеком, а это… Это никуда не годится.    — Привет, Арс, не спишь? — здоровается Дима достаточно громко, проходя в каюту к Арсению. Тот лежит, завернувшись в два одеяло, кажется, он сейчас постоянно мёрзнет. Наверно, из-за того, что ничего не ест и исхудал, сейчас его тело не понимает, как себя согревать, какими силами, если его не кормят.    Арс ворочается немного, поворачиваясь к Димитрию, смотрит на него сонными глазами, головой качает коротко.    — Когда планируешь выйти из спячки, медведь ты наш?    «На медведя стал похож, такой вот недовольный мишка».    — Мне надо отдохнуть, Поз, — прикрывает глаза Арсений, кутаясь в одеяло до самых бровей.    — А от чего ты отдыхаешь уже второй месяц, Арс? — делает озадаченный вид Димитрий. Арс снова глаза открывает, хмурится немного, смотря на Димитрия так, словно у того какая-то смертельная болезнь. — Вроде ж, ничего такого не было, чтобы так долго отдыхать понадобилось.    Димитрий вытягивает из-за стола в каюте маленький деревянный стул, разворачивает его к Арсу и садится, тут же впечатывая в лицо Арсения изучающий взгляд.    — Так от чего отдыхаешь?    — От работы, — вздыхает Арсений, снова прикрывая глаза.    — От какой работы, Арс?    — Я лекарь. Это ты помнишь?    — И кого последнего такого лечил, что так долго отдыхать надо?        — Тебя, — шёпотом отвечает Арс, едва заметно зажмурившись.    — А мне кажется, ты не от того отдыхаешь, — качает головой Димитрий.    — А от чего же? Может, от людей?    — Ты отдыхаешь от сражения.    — И с кем я по-твоему сражался, что теперь надо столько спать? — усмехается измученно Арс.    — С собой, — в лоб говорит Поз. — А точнее, со своей памятью, со своими желаниями, со своими чувствами. Но больше всего с памятью, конечно. Ты зачем пытаешься воспоминания переписать?    — Будь мой мозг книга, я бы ещё понял твою метафору, а так… Не понимаю.    — Ты пытаешься у себя в голове вместо порядка устроить пожар в библиотеке.    — Поз, я правда не понимаю, у меня голова совсем не варит, говори нормально, пожалуйста…    — От чего ты отдыхаешь, Арс? Ответь на вопрос честно.    — Я ответил честно, — вздыхает Арс, прячась под одеяло с головой.    — Ладно, — прикрывает устало глаза Димитрий. — Хочешь, почитаю тебе?    — Что почитаешь?    — Выбор не велик, — Димитрий подбирает со стола большую книгу, которую купил в Италии. — Это какой-то роман на испанском, перевод с французского.    — Я читал его когда-то в оригинале, — отзывается тихо Арс.    — Так ты читал его уже, да? — грустно улыбается Дима, а потом улыбка стирается с его лица: книжка открывается на середине, потому что между страниц что-то заложено, а точнее, уже высохшая ветка сирени.    Дима давит в горле очередной тяжёлый вздох, подбирает аккуратно пурпурную сирень, пробегается глазами по странице, на которой Арс положил сохнуть цветок.    «Разве бы я мог отпустить её? Она была так уверена в том, что я всегда буду возвращаться к ней, а вот я сам никогда не был уверен в том, что нужен ей так же отчаянно, как она нужна мне. Дело не в том, что я не верю ей, на самом деле она всегда была сильнее меня. Я бы никогда не смог отпускать с такой спокойной улыбкой, какая была на её губах в тот день…»    — Арс, — зовёт тихо Дима. — Я тоже по нему скучаю…

* * *

   Палец отстукивает по столу нервную дробь, нельзя так явно показывать своё волнение, но Шаст с удивлением для самого себя отмечает, что как такого волнения и не испытывает. Из него вырываются эти непроизвольные нервные жесты, как постукивание пальцами, шмыганье носом и покусывание губ, только вот нервозность эта связана далеко не с тем, что он сейчас сидит за одним столом с людьми, собравшимися развязать войну. Эти нервные жесты вырываются из Шаста, едва в его мысли приходит Арс. Ему надо собраться.    — Османская империя подобна проказе, — говорит один из сидящих с ним за столов. — Хуже варваров, покоривших Рим.    — Варвары несли за собой только разруху и голод, — чуть качает головой Шаст, смотря в тёмную поверхность стола. — У Османской империя высокая культура, захват территорий, конечно, ужасен, но…    — Они исламисты!    — В империи, насколько мне известно, так же принимается и православие, и католицизм, — поднимает глаза Шаст, встречаясь взглядом с пожилым мужчиной в богатом кафтане. — Она фактически принимает свободу вероисповедания… Это то, чего миру сейчас не хватает…    — Миру не хватает твёрдой руки, — говорит холодно другой мужчина. — Мы должны освободить свою территорию и ввести на них старый порядок.    — То есть, освободить от свободы, — усмехается мрачно Шаст.    — Антон, — одёргивает сбоку Майя. — Разумеется, территории должны быть возвращены.    — Да, — кивает сидящий напротив Шаста священник. — На то воля Божья.    У Шаста сводит скулы.    — Воля Божья? — переспрашивает Шаст, щуря глаза на мужчину.    — Да, — кивает уверенно тот. — Сегодня во сне мне явился ангел, он сказал, что мы делаем всё правильно, всё должно быть, как и планировали.    — А мне сегодня Иисус снился, — растягивает губы в улыбке Шаст. — Сказал, есть поменьше рыбы.    — Антон.    — Хорошо, простите, — чуть склоняет голову Шаст. — Я вспылил. Просто я был священнослужителем. И я прекрасно знаю, что это только рычаг власти, поэтому не пытайтесь мной манипулировать через веру, — говорит он холодно, глядя в глаза священнику. — Давайте продолжим, не ссылаясь больше никогда на Бога и его волю, хорошо?    Священник кивает чуть растерянно, и они возвращаются к обсуждению нападения и деления территорий.

* * *

   На путь до Руси, а точнее до причала, от которого они отправятся домой, уходит чуть больше предсказаных шести месяцев. С тех пор, как Димитрий начал обсуждать с Арсом то, от чего он на самом деле устал, когда начал спокойно разговаривать с ним, прошло два месяца. Дима не говорил, что Арс размяк и ему надо собраться, как говорила Оксана. Он не заверял Арсения в том, что всё непременно наладится, жизнь заиграет новыми красками, а сердце уж себя подлатает, как говорил Сергио. Дима не пытался подвести Арса к мыслям, что за Шастом надо вернуться и ему надо помочь, вытащить с острова, как делал это Адриан. Нет… Дима просто говорил с Арсом о том, что было, как это было, разделял его чувства, разговаривал и слушал спокойно, с лёгкой грустью в глазах. Бывали моменты, когда они даже смеялись, что-то вспоминая, да, воспоминания Арс наконец перестал переписывать. Димитрий его остановил от этой переписи и зачёркивания того, что было у них с Шастом. Дима понимает, что в этом нет вины Арса, это не говорит о том, что он плохой человек, не говорит и о том, что Шаст мало для него значил. Всё как раз наоборот. А Арсений пытается, пытался хоть как-то уменьшить ту боль, что его разрывала, пытался вычеркнуть из памяти, из головы и сердца то, что на самом деле надо было принять и отпустить… Дима ещё не может сказать, что Арс отпустил, но принял он точно. Арсений говорит о Шасте с ним, вспоминает некоторые моменты, но только с Димой, с другими всё так же избегает этой темы. Впрочем, даже с Димитрием он очевидно избегает того, что касается ухода Шаста.    Лишь один раз Арсений поднял эту тему с Димой, и то под влиянием алкоголя. Он сказал, мол, ты никогда не задумывался, как, получается, Шаст изменился в ходе их не самого продолжительного по времени приключения? Вот он в Барселоне: готов подставить под опасность Арсения и Оксану, чтобы удовлетворить своё любопытство, чтобы увериться в том, что это отец его отравил. Пусть он и был уверен в том, что всё под контролем, но, тем не менее, он подверг опасности их жизни. А в конце… Он отдал себя на съедение главному монстру, лишь бы Оксана с Арсом могли убежать, куда хотели.    Дима слушает его внимательно, смотрит с тоской на то, как грустно Арс глядит на высохшую ветвь сирени в своих руках, как теребит перстень на мизинце, который начал носить. Димитрий сначала боялся, что факт того, что Арс начал носить перстень, говорит о том, что Арсу хуже становится, он замыкается глубже в себе, тонет в том, что произошло с Шастом. Но потом Поз понял, что всё как раз наоборот: так выглядят шаги Арса к окончательному принятию поступка Шаста.    Диме не нравится, как с Арсом на эту тему общаются другие. Не нравится, как Адриан, когда думает, что его никто, кроме Арса, не слышит, пытается его надоумить вернуться к Шасту, помочь ему, вытащить оттуда. Не нравится Позу и то, как Оксана говорит Арсению перевернуть наконец страницу, плюнуть, растереть и забыть, начать наконец шагать вперёд. Диме не нравится, как Сергио говорит Арсу о том, что надо жить дальше, а его сердце совсем скоро начнёт снова гореть, забыв обо всём, что сейчас происходит. Дима на них откровенно злится, чуть ли не отгоняет их от Арса, потому что Димитрий, кажется, единственный понимает, что на самом деле Арсу нужно. Ему не надо рваться вслед за Шастом, но и не нужно его забывать, Арсу нужно принятие, ему нужно переварить наконец этот эпизод своей жизни. В этом настоящий отдых Арса.    К тому же, Диму утешает одна мысль, которую он не скажет, по крайней мере, сейчас Арсу ни в коем случае, потому что это может сбить весь прогресс в изменении его состояния. Но Поз очень хочет верить, что у этой мысли, у этой его веры на самом деле есть шансы… Антон должен вернуться.

* * *

   — Что ты устроил?! — кричит Майя, едва догоняя Шаста, который широкими шагами на всей скорости идёт в свою комнату.    — Что я устроил? — с непробиваемым лицом и ощутимым холодом в голосе спрашивает Антон, разворачиваясь резко на месте, от чего Майя буквально влетает в него.    — Почему он вдруг передумал?! — злится Майя. — Франческ больше трёх лет был непоколебимо уверен в том, что возвращение территорий — необходимая мера! Почему сегодня на собрании он так сильно в этом засомневался?!    — Может, его священнику снова приснился ангел и сказал, что война не есть воля Божья? — скорчивает жалобное выражение лица Шаст, а потом губ холодная улыбка касается, когда взгляд Майи чуть ли не испепелять начинает. — Он наконец открыл глаза, — чуть разводит руками Шаст. — Ты же его слышала: у Керкиры сейчас есть то, чего нет у большей части государств: у неё есть мир и покой. Остров процветает, торговля и ремесло, экономика Ионических островов практически держит экономику всей Венеции! Война принесёт одни лишь затраты, турки дальше не наступают, они двинулись на север.    — Он был уверен в том, что война нужна, больше трёх лет!        — То есть, ты его в этом убеждала больше трёх лет? — улыбается снисходительно Антон, склоняя голову набок. — Что ж, видимо ученик превзошёл учителя, потому что мне понадобилось меньше года, чтобы убедить его в обратном.    — Не смей идти против меня, — шипит предупреждающе Майя. — Твоих дружков всё ещё можно найти и…    Майя не договаривает, срывается на испуганный крик, когда Шаст хватает её за горло, припечатывая к стене.    — Это ты не смей идти против меня, — дышит зло в лицо Майи Шаст. — У тебя нет ничего дорогого, кроме твоей собственной жизни, мне не надо гадать, на что надавить, чтобы тебя заткнуть, просто не лезь, если не хочешь умереть. Ты же не хочешь умереть, мам? В этот раз по-настоящему только.    Шаст отпускает резко её горло, давая ей вдохнуть, она закашливается, держась за горло. А ведь когда-то она лечила ему кашель. Что с ними стало? В попытках отгадать загадку: всегда ли Майя была такой, чувствовала ли она любовь к отцу, грызёт ли её совесть, чувствует ли она вину перед сыном — Шаст так и не пришёл ни к какому ответу.    — Ты вырос чудовищем, как и твой отец, — хрипит Майя, оправившись от кашля.    — Нет, — качает головой Шаст, уходя дальше по коридору к своей комнате. — Я вырос чудовищем, которым ты меня взрастила.

* * *

   Для того, чтобы добраться до деревни, при которой был особняк семьи Арсения, у ребят уходит ещё три месяца. В пути очень сильно заболевает Адриан, его организм, совершенно не привыкший к такому холоду, подкашивается жуткой лихорадкой. Арсений, Дима и Окс лечат его втроём, как могут. Они бы добрались за два месяца, но из-за болезни Адриана долгое время пробыли на одном месте просто не в состоянии продолжать путь. Арсений видит, как волнуется Дима, он становится несобранным, путается в травах, не может подойти к делу со спокойной холодной головой. Арс помнит, каково это, когда в твоих руках жизнь дорогого человека. Арс помнит, как начинает трясти изнутри при этом. Поэтому он старается Диме помочь, успокаивает его, помогает с лечением Адриана, и через почти три недели совместных усилий они приводят Адриана в сознание, ставят его на ноги. Сразу продолжить путь не решаются, всё считают, что Адриану надо окончательно окрепнуть, может, его и перестало лихорадить, но выглядит он ещё не лучшим образом, да и сил в нём не хватает. Десять дней они проводят в одной деревушке — старушка оттуда приютила их у себя в доме на то время, пока у Адриана не прошла окончательно болезнь.    По возвращении в свою деревню Арсений с Оксаной с тоской отмечают, что Майя не соврала: деревня сожжена, вместо домов лежат груды разваленных углей, вместо обширных пшеничных полей — заросли дикой травы, поросшей поверх пепла.    Когда доходят до дома Окс, точнее до того, что от него осталось, Арсений упирается мягко ладонью Серёже в грудь, когда тот пытается пойти вслед за расстроенной Оксаной. Арс как никто знает, что в такие моменты Оксане нужно побыть одной. Она заходит в обугленные развалины: ничего не осталось, вся мебель была из дерева, всё сгорело, только глиняная печка с длинными трещинами осталась стоять посреди пепла. Окс проводит пальцами по этим трещинам, как и много лет назад — они здесь появились не недавно, эти трещины старше самой Оксаны. Она вспоминает как они с мамой всё пытались попросить отца и Матвея залатать уже наконец их, а то ведь тепло теряется, а если дальше трещины пойдут — развалится к чертям печка-то. Только вот мамы нет, отца нет, Матвея нет, а печка проклятая до сих пор стоит.    Окс проверяет припечек, находит там чугунную сковородку, усмехается грустно: она помнит, как готовила на ней еду, она сама и мама. Как воротил нос от её блинов Матвей, дразня сестру, как пихал его локтем в бок Арсений, жуя эти блины за обе щеки. Тогда они все были ещё другими людьми…    Побыв ещё какое-то время возле печки, Окс проходит аккуратно по углям чуть дальше. Тут была спальня, не её личная, конечно, нет, куда там, они спали здесь всей семьёй. Это Арс привык к «своей спальне», а у Окс всё было проще: две кровати, в одной — они с братом, во второй — мама с отцом. Бывало, начнут все ссориться за ужином, а потом вот так в кровати перебирались и, лёжа в постелях, продолжали между собой ругаться, только мирились всегда. Иногда, правда, только на рассвете, но мирились же.    Окс всё-таки немного не хватает на это всё, слёзы начинают течь из глаз, но она, как всегда, быстро в руки себя взять пытается. Она ни о чём не жалеет, она бы отправилась с Арсом снова, если бы ей дали выбирать второй раз. Она бы не изменила своего решения, Окс ни о чём, ни о чём не жалеет. Так почему так больно?

* * *

   К середине второго года на Шаста впервые покушаются. Это не было неожиданностью, он знал, что рано или поздно это снова начнётся. Хотел жить без покушений — надо было бежать с Арсом, выкопать землянку в лесу и не высовываться оттуда. Но нет! Антон же так не мог, у него же вина и чувство долга непомерные!    К середине второго года на жизнь Шаста впервые со времён Испании покушаются. Он знал, что так будет, но ему казалось, что в Майе чуть больше чести. Думал, что тот, кого она пошлёт, придёт к нему днём и примет достойный бой. Но Шаст, видимо, слишком привык к честным и людям на его стороне за то время, что провёл с Арсом, Димитрием, Сергио, Оксаной и Адрианом. Шаст совсем забыл, что, когда приходят забрать твою жизнь, это делается тихо и незаметно.    Он просыпается одной ночью от резкого удушья, быстро понимает, что происходит, немного медлит спросонок, но всё же находится. Душат. Подушкой. Такое у Шаста уже было, поэтому, что делать, он знал. Надо немного посопротивляться, побиться в конвульсиях, а потом резко обмякнуть, чтобы показать убийце, что ты уже отправился на Ту Сторону Моря, как называл это Сергио. Шаст так и думает сделать, сопротивляется показательно, ещё немного… Только вот что-то идёт не по плану, потому что Антон слышит сквозь глухоту подушки, резкий грохот и звон, как будто что-то разбили, а потом давление подушки на его лицо резко слабнет. Шаст откидывает подушку в сторону, взбирается вверх по кровати, смотрит во все глаза на Ирине с осколками глиняного горшка на окровавленных ладонях. Что произошло, Шаст понимает спустя почти минуту: Ирине разбила горшок о голову убийцы, а осколки поранили ей руки.    — Ир, ты…    — Не трогай, — отшатывается от него Ирине, когда Шаст пытается дотянуться до её ладоней. — Твою мать, в комнату забрался… Нигде теперь небезопасно.    — Скоро будет безопасно…    — Ну да, — смеётся зло она, — конечно, — Ирине подбирает с пола осколки, выкидывает их из окна. После того, как дом Майи был сожжён при побеге, они жили в старой крепости, оставшейся тут ещё с древних времён.    — Ты спасла мне жизнь, спасибо.    — Не обольщайся, — пыхтит Ирине, подхватывая под подмышки тело убийцы, тащит его к окну.    — Что ты?..    — Ты единственный, кто держит Майю и всё это сборище в узде, мне плевать на тебя, я думаю о себе.    — Спасибо за честность, — усмехается кисло Шаст, а потом забывает то, что хотел сказать дальше, потому что Ирине просовывает тело в окно и выбрасывает его долой. — Ты просто выкинула человека в окно? — шипит Шаст, подлетая к окну, смотрит вниз, где в кровавой луже лежит тело мужчины. — Твою мать, Ир…    — А его надо было тут оставить? Ну, хочешь принесу его обратно?    — Для начала стоило его обыскать хотя бы… Узнать, кто его нанял.    — А ты как будто не понимаешь, да? — с вызовом спрашивает Ирине, задирая подбородок. — Не будь идиотом и меня за идиотку не принимай.    — Спасибо… Ещё раз.    — Мне однажды спасли жизнь… И вот я здесь, иногда думаю, лучше бы меня убили на корабле, — Ирине отходит в угол, промывает в ведре с водой руки, порезы неглубокие, но место неудачное, раны на ладонях всегда неприятны и болезненны, а о том, что заживают долго, лучше вообще промолчать.    — Позволь, — просит Шаст, протягивая к Ире руку, а в другой держа бутылку с какой-то зелёной жидкостью. — Это настойка тысячелистника, — объясняет Антон. — Лекарство. Я его вообще для ноги пью, но ей и обеззаразить можно, Арс всегда… Промывал этим раны, чтобы воспаление не пошло.    Ирине протягивает ладони Шасту, смотрит на него с какой-то странной грустью, шипит и жмурится, когда настойка начинает жутко щипать, попав на порезы.    — Прости, — шепчет Шаст. — Но это того стоит, поверь. Я тоже всегда шипел и вырывался, когда он мне… — Шаст замолкает, продолжая обрабатывать порезы на ладонях, даже дует, чтобы не так щипало. Ира не может точно сказать, что происходит в душе у Антона, но она больше чем уверена, что глаза у него сейчас слезятся не из-за настойки.    — Почему ты вернулся? — спрашивает тихо Ирине.    — Не мог иначе. Она бы нашла. Со мной они бы не смогли быть в безопасности. Да и… Просто узнать о том, что планируется военный переворот и удрать?..    — Так это вина не только перед своими людьми, но и перед несчастными греками, что в войну окажутся втянуты? — дёргает бровью Ира. — И кто ты такой, что посчитал, что не можешь это так оставить? Пророк, мученик, мессия? На кой чёрт было возвращаться?    Шаст молчит, ничего Ирине больше не говорит, только разглядывает её молча, взвешивает что-то про себя. Ирине честная, прямолинейная, она только что спасла ему жизнь (неважно, что он справился бы и сам), она явно не поддерживает всё, что проповедует Майя. Из неё мог бы выйти сильный союзник, а Шасту нужен… Нет, никакого расчёта, Шаст просто понимает, что с ума от одиночества начинает сходить. После того, что ему подарили ребята, после того, как он узнал, что значит быть окружённым людьми, которые на твоей стороне, сейчас ему невыносимо одиноко. Ему необходим человек, с которым он сможет поговорить, человек на его стороне. Антон впервые в жизни чувствует настолько яркую необходимость в друге. Только вот Ирине от него не в восторге, она злится на него за возвращение на Керкиру, иногда даже кажется, что она Шаста ненавидит за это. Только вот она ведь здесь, она его спасла и сейчас говорит с ним. Он нужен ей для того, чтобы Майю кто-то мог сдерживать…    — Мне нужен человек, которому я могу доверять, — говорит вслух неожиданно для себя самого Антон. Ирине смотрит на него измученно, в ней нет удивления, смятения, она только вздыхает тяжело, смотря Антону прямо в глаза, не скрывая своих эмоций. — Мне нужен друг.    — Просрал ты своих друзей, — шипит раздражённо Ирине, отходя от Шаста.    Она уходит из комнаты, но Шаст более чем уверен, что это только дело времени. Они с Ирине точно подружатся. У Антона ведь так со всеми его друзьями было, все они на него, или он на них, поначалу шипели и огрызались, не доверяли и ждали предательства. Шаст уже привык к этому сценарию…

* * *

   В доме Арсения не осталось почти ничего: мебель явно вынесли, украли, а то, что вынести не смогли, сломали или сожгли. Особняк каменный, поэтому его сжечь не удалось, пытались его разгромить: окна выбиты, где-то стены чёрные, пропитавшиеся копотью. Но в целом тут можно было жить. Арсений не собирался тут оставаться, не хотел жить в доме, где всё напоминает о том, что здесь произошло. Только вот дом так разгромлен, что сам на себя не похож, ничего здесь Арсу почти о его детстве и юности не напоминает. Библиотека, где они подружились с Окс, сожжена, столовая с разломанными полу сожжёнными столами едва ли походит на ту, в которой Арсений завтракал и ужинал. Про спальни и говорить нечего, кровати и шкафы вынесли, шторы оборвали, ничего не осталось.    Оксана спрашивает у Арса, как он, ей было больно видеть свой дом в мёртвом его состоянии. Арсу же всё равно, он даже думает, что останься здесь всё так, как было, он бы сам всё разрушил на эмоциях. Он бы избавился от мебели, сжёг кровати, разломал столы. Даже хорошо, что здесь всё выглядит совсем иначе. Разве что на кладбище разруха Арсу совсем не нравится и откровенно его на гнев выводит. Могилы разрыты проклятыми мародёрами, надгробия разломлены. Этим они с Оксаной занимаются первое время: приводят в порядок кладбище, зарывают ямы после разграбления могил, чинят деревянные кресты или даже делают новые. На эту работу уходит неделя, в конце которой, после всех работ с чисткой и восстановлением кладбища, Оксана и Адриан молятся на кладбище вдвоём во имя упокоя потревоженных душ.    Всё это время они ночуют в особняке Арса, сооружают там что-то наподобие лежаков из еловых веток и не сгоревшей ткани, спят первые ночи все в куче, грея друг друга. А потом Арс с Димитрием решают, что можно попробовать дом протопить, кажется, дымоход и каминная система не разгромлены. Так что в конце второй недели они уже спят в прогретом доме.    Арсений говорит, что будет оставаться здесь, он хочет восстановить дом, не сделать его таким, каким он был когда-то, а сделать его своим. Таким, что ничего не напомнит о том, что когда-то здесь произошло. Оксана реагирует на это заявление с опаской, ей кажется, что Арс снова начинает замыкаться в себе, что он застревает в прошлом из раза в раз. Она говорит об этом с Димитрием, с которым Арс последнее время больше всего общался по душам. На слова Окс Дима только головой качает. Он говорит, что, скорее всего, у Арса совсем другие причины здесь остаться, о другом он думает. Это место, которое потом сможет найти Шаст. Оксане от этого не легче. А что если Антон не вернётся, что если не сработает его план и его там убьют, а если вся та рутина его затянет с головой? Что тогда? Арс будет в этом особняке до смерти чахнуть в ожидании? Дима верит, что лучше жить с надеждой, чем умирать от безысходности. Главное, не позволить Арсу утонуть в мнимом одиночестве, а с остальным он справится. А пока им всем надо помочь Арсению восстановить дом. Дима говорит, что это и в их интересах, им же надо где-то жить, а ещё спать бы он предпочёл не на еловых ветках. В этой работе они утопают с головой, а Димитрий тихо радуется, как понемногу оживает Арс, отвлекаясь на мысли о том, как из нарубленных поленьев делаются доски.

* * *

   Попытка убить Шаста, которую предотвратила Ирине, не была первой, не осталась и последней. Антон не знает, что делать, он не может пойти и предъявить Майе, потому что у неё ещё хватает власти в их кругу, чтобы обезопасить себя. Пусть от этой власти и осталась пара человек, которые Майю всё ещё слушают. Но ничего, скоро и их не останется. Терпение вознаграждается, Шаст это прекрасно знает.    Ирине постепенно к Антону смягчается, что не остаётся им незамеченным. Шаста это радует, так он больше не тонет в холодном одиночестве. У него много причин бороться и покончить со всем, что происходит на Керкире. Шаст хочет увидеть счастливую семью Оксаны, Серёжи и Хорхе. Хочет сыграть в кости или карты с Позом и Адрианом, хочет… Больше всего Шаст хочет ещё раз увидеть Арса. Даже так, просто увидеть, он понимает, что Арсений может после всего послать его куда подальше, он не обязан его ждать, никто из них об этом не просил, о таком они не договаривались. У Арса может сложиться прекрасная жизнь без Шаста, только это не меняет ничего в чувствах Антона: он до смерти по Арсу соскучился.    Сильнее всего Шаста сводят с ума сны с Арсом. В них нет ничего откровенного, нет даже поцелуев. В каждом из таких снов, едва Антон видит Арсения, он лишь сгребает его руками в охапку и обнимает до тех пор, пока слёзы из глаз течь не перестают.    О том, как Арсений читал то письмо, что у него сейчас на душе, что у него было на сердце после ухода Антона, думать страшно. Но эгоистично отмахнуться от этих мыслей Шаст тоже не может, он так надеется, что Арс смог его понять, что смог принять его решение. Лишь бы глупостей не натворил. Шаст вспоминает часто ту картину: Арс, сидящий на полу с приставленным к животу острием рапиры. Лишь бы отчаяние его не погубило… Антон верит, что Арс принял всё, что с ним всё хорошо, а ещё Шаст уверен, что Арс чертовски на него зол. Чувствует это сквозь огромное расстояние, словно души связанными остались и эмоциональные сигналы друг другу посылают. Если так, Антон хочет верить и в то, что душа Арса получает в ответ его раскаяние и вину, может, это немного его успокаивает…

* * *

   Старый дом общими усилиями ребят был восстановлен. Больше всех в этом, конечно, помогли Серёжа и его ребята: Хорхе, Бурый и Трёхпалый — пираты, что увязались вслед за капитаном с корабля. Они всё ждали обещанной свадьбы, хоть никому об этом вслух не говорили. Да, не говорили, зато орали, когда напивались. Димитрий не может сдержать радостной улыбки, когда Арсений, смотря на пьяных пиратов, уговаривающих Сергио прямо сейчас встать на колено перед Оксаной, смеётся. Спустя долгое время редких улыбок и вымученных усмешек он наконец искренне смеётся.    Только грустная улыбка с лица не сходит у Арса в те моменты, когда он остаётся для вечерних разговоров с Димитрием в своей спальне и смотрит на высушенные ветви сирени, лежащие неизменно на столе возле его кровати.    В часе от сгоревшей деревни была новая, которой не было, когда Окс с Арсом тут жили. Она относится к новому княжеству и лишний раз туда сунуться они боятся, но всё же ходят туда время от времени. Оксана с Арсом и Димой помогают больным, а те в благодарность за их помощь делятся едой. Оставшиеся у них средства ушли на то, чтобы приобрести у ремесленников ткани и стёкла в окна для окончательного восстановления дома.    Дом стал полностью обжитым, разве что во время восстановления Арсений там трижды чуть не убился. Один раз на него чуть не рухнула подгоревшая балка, что держала полы второго этажа. После этого чуть не рухнул вообще весь второй этаж — вот на восстановление балок ушло очень много сил и времени. Вторым таким разом стало то, что Арс вывалился из окна второго этажа, когда помогал ставить стёкла, отделался сломанной лодыжкой, с чем ему помогал, конечно же, Дима. Месяц Арс не мог ходить, лежал в кровати, и это время бездействия снова начало вгонять его в тоску по Шасту. Зато, когда встал и опять принялся за работу, очень быстро пришёл в себя. Димитрий не знает, насколько это хорошо: Арс не впадает в уныние только в те моменты, когда заваливает себя работой, а едва остаётся без неё и наедине со своим сердцем… Что будет, когда они восстановят дом до конца? Этот вопрос всё чаще всплывал у Димы в голове.    Третий раз Арсений едва не убился самым наиглупейшим образом: споткнулся у лестницы со второго этажа и спустился вниз кубарем. Чудом он не сломал себе шею, весь оббился, но потом встал, извинился за это с красным лицом и пошёл на улицу просить помощи с чем-то у Бурого. Диме вообще иногда кажется, что Арс пытается незаметно себя прибить в ходе этих строительных работ. Но взаправду всё дело лишь в том, что Арс остаётся периодически слишком погружённым в свои мысли и переживания, отчего становился невнимательным, рассеянным, что и приводит к вот таким ситуациям. По крайней мере, Дима очень хочет думать, что это действительно так.

* * *

   — Боже, — морщится с отвращением Ирине, заходя в комнату к Шасту с бокалом вина в руке. — Что это?    Она окидывает с недоверием стоящего посреди комнаты Антона со скрипкой в руках, тот прикрывает глаза, вздыхая тяжело, снова приставляет смычок к струнам, пытается вывести ноту, но всё так же ни черта у него не получается.    — Что ты делаешь? — продолжает показывать колючки Ирине, морщась. — Зачем ты мучаешь инструмент? Это музыка или попытка свести Майю с ума этими мерзкими звуками? Я вот точно скоро свихнусь, уже в петлю залезть охота, — посмеивается тихо она, отпивая глоток вина. — Чем вот ты вообще занят?    — Учусь. Играть. На скрипке, — раздражённо бурчит Шаст с расстановкой, пытается снова, вздыхает тяжело, закатывая глаза, когда скрипка воет, как умирающая. Он отбрасывает музыкальный инструмент со смычком на кровать, садится рядом с Ирине. Выглядит он слишком уж подавленным.    — Ладно, гений, это, конечно, интересно, но как ты учишься без учителя?    — У меня был учитель, — вздыхает Шаст. — Арс. Он учил меня играть.    — Тогда хорошо, что его здесь нет. За такую игру он бы тебе эту скрипку об голову разбил, — качает головой Ирине, пока Шаст тихо смеётся. — Эй, куда? — возмущается Ира, когда Антон забирает у неё бокал с вином и прикладывается к нему сам. — Это моё было!    — Зато я уверен, что не отравлено, — вздыхает тяжело Шаст, возвращая Ире бокал, но та только морщится. Хах, брезгливая не меньше Арса, тот бы тоже наверняка не захотел пить после кого-то.    — Может, оно как раз-таки и было отравлено, — бубнит Ирине. — Жить так невозможно. Ещё и ты со своей скрипкой.    Шаст снова смеётся коротко.    — Мне не нравится, как ты выглядишь, — говорит вдруг Ирине. — Ты… Как будто начал впадать в отчаяние. Это непозволительная роскошь, Антон.    — Ну да, — усмехается грустно Шаст, отставляя в сторону бокал. Он смотрит на Иру, которая рассматривает его внимательно, а в себе тихого тоскливого вопроса сдержать не может. — Ир… Можно тебя обнять?    Ира хмурится, продолжая рассматривать его странно, но потом, видимо, сдаётся, вздыхает тихо, пододвигая к Антону свой стул, обнимает аккуратно за плечи. Шаст обнимает точно так же, аккуратно и едва ощутимо, утыкается носом в плечо. Что-то он совсем размяк. Как Ира и сказала, для Шаста впасть в отчаяние сейчас непозволительно…    — Я так по нему скучаю…    Ирине глаза прикрывает, делает глубокий вдох, собираясь с силами, а потом отводит аккуратно голову Антона от своего плеча, держа меж своих ладоней его лицо, приближается к нему, заглядывая в глаза чуть ли не в упор. Шаст дёргается — решил, видимо, что Ира к нему с поцелуями лезет, Боже, больно надо, ей нужно лишь его глаза увидеть.    — Скучаешь по нему? — переспрашивает Ира, сжимая крепче пальцы у Антона на лице. — Хочешь его увидеть, да? Вернуться? Ну так соберись, Шаст, соберись, возьми себя в руки, возьми всё в свои руки! Соберись уже наконец! Сделай всё как надо и побыстрее, и вернись уже к нему! Это что? Господи, не смей реветь! — Шаст смеётся чуть подавленно, промаргивается, избавляясь от влаги, подступившей к глазам. — Соберись и делай то, что нужно!    — Ты меня пожалела? — смеётся тихо Антон.    — Что? — хмурится напущено Ирине. — Пф, делать нечего. Ты для меня — выход из ситуации и не больше. Только личные цели, не зазнавайся.    — Ну да, конечно, — смеётся Шаст, снова Иру обнимая. — Спасибо.

* * *

   После того, как дом общими усилиями был приведён в порядок, Арсений взялся за то, что дом окружало: сад и огород. Сергио шутит про то, что Арс стареет, а тот только отмахивается, посылая Серёжу с его шутками куда подальше. Димитрий с Адрианом понимают, что Арсений просто пытается загрузить себя хоть какой-то работой, лишь бы избавиться от мыслей, что будут его грызть, если он останется без дела. Поэтому помогают, как могут. Дима помогает Арсу с посадкой лекарственных трав возле грядок с редькой и репой. От посева моркови Арсений почему-то резко отказывается, вид у него, конечно, при этом, словно Димино предложение посадить морковку оскорбило его до глубины души. Поэтому к овощам Поз больше не лезет, ухаживает за растущей лекарственной ромашкой, поливает тысячелистник с бессмертником, Адриан полет зверобой и укроп. Смешно это, конечно, всё выглядит, особенно если учесть, что никто из них подобным никогда не занимался. Но Адриану, кажется, действительно нравилось возиться в земле. Дима улыбки, на него глядя, сдержать не может.    Возле окон Арсений сеет маки и майоры, которые он выпросил у одной бабушки из деревни неподалёку, но это знать никому необязательно. Арс как-то сказал Диме, что хочет высадить у крыльца сирень… Димитрий едва в себе тяжёлый вздох подавляет. Может, он ошибся? Может, на самом деле Арс нихрена не справляется? Иногда Позу кажется, что Арс перешагнул через ту боль, а иногда… Дима видит, как время от времени Арсений тонет в мыслях, а потом напускает на себя абсолютно беззаботный вид. Позу всё больше кажется, что Арс только делает вид, что справляется, только показывает это, а внутри у него на самом деле всё ещё разруха. А ведь уже почти два года прошло. Арсений задаёт как-то Диме очень странную загадку: что может сыграть с человеком самую злую шутку? Дима так и не понял, какой там ответ. У него в голове загадка другая: лечит ли время?

* * *

   Ирине проходит в комнату к Шасту с тарелкой еды, Антон отрывается от бумаг, которые изучал, смотрит на Иру с измученной улыбкой.    — Ужин? Я голоден как волк, спас… Что ты делаешь? — изумлённо спрашивает Антон, когда Ира открывает окно и выкидывает его еду.    — С кухни просили принести лично тебе, — кривится Ирине. — От неё за версту мышьяком разило.    — Чёрт… — Шаст вздыхает тяжело, потирая двумя руками лицо. Он совсем плохо выглядит, мешки и круги под глазами, бледный весь, как диск луны за окном. — Они не смогут меня отравить, но я всё равно скоро подохну от голода такими темпами. Я не ел два дня.    — А не спал все три, — хмуро говорит Ира, оставляя тарелку на подоконнике, садится напротив Шаста, смотрит ему прямо в глаза. — Правда ведь помрёшь таким темпами.    — Пора уже что-то делать? — едва шевелит губами Антон.    — Глядя на тебя, мне хочется сказать, что всё, что тебе нужно сделать, — это поспать и поесть наконец-то. Но ты прав. Останавливаться нельзя. Что это за бумаги?    — Это письма от предводителей… Считают, что я хорошо справляюсь и открыл им глаза на настоящее положение дел.    — Тогда в чём проблема?    — Мама, — вздыхает Шаст. — Она продолжает яро давить на них как по отдельности, так и вместе. Они хотят, чтобы я её успокоил.    — И?    — Я пытался с ней говорить. Она сделала меня своей оппозицией, даже видеть не желает. Последний наш разговор… Она просто подметила, что я перестал хромать. Я же не мог промолчать, чёрт за язык дёрнул, сказал ей, что вечный бег от наёмных убийц пошёл мне на пользу.    — А она что? — усмехается Ирине.    — Состроила крайне изумлённую физиономию: «Боже, Антон, на тебя опять начали покушаться? Дорогой, почему ты не рассказал мне?»    — Мегера…    — Знаешь, Ир… Я тоже поначалу разозлился, плеваться начал, но она была взаправду удивлена. Что если это не она? То есть, я ведь могу не нравиться кому-то из предводителей…    — Брось! — резко машет рукой Ира. — Именно этого она и добивается. Чтобы ты не верил никому вокруг себя! Она пытается сделать себя единственным человеком, которому бы ты верил, ты же не идиот, чтобы становиться на одни грабли дважды. Не идиот ведь, Шаст?    — Она выглядела весьма убедительно…    — Ну да, — закатывает глаза Ирине. — Знаешь, что? Если продолжишь в том же духе, начнёшь подозревать и меня в этих покушениях.    — Точно нет, — отмахивается Антон.    — Она пытается залезть тебе в голову. Пресеки это на корню. Пора что-то делать с этим, Шаст. Она осталась единственной оппозиционной силой. Никто не держится её стороны, но, если ты уплывёшь, она снова промоет им мозги. Надо сделать именно с Майей что-то. Я не говорю о радикальных мерах, но… Она в своей гордыни не может отступить назад, если убедить предводителей в том, что она невменяема…    — Её либо перестанут слушать, либо вообще запрут в каком-нибудь монастыре или лечебнице.    — Да, — кивает решительно Ирине.    — Пора что-то делать с этим, да?

* * *

   С момента прибытия на Русь прошло уже два года. Сергио и Оксана перебрались с концами в деревушку, что была неподалёку от старого и нынешнего дома Арсения. Наконец сыграли свадьбу. Праздник был весьма странным, но в хорошем смысле. Венчались посреди поля, венчал Адриан, вместо отца со стороны Окс был Арс, а вместо родителей со стороны Сергио были Бурый и Трёхпалый. А из гостей, то есть, зрителей остался один только Поз, который едва ли не ухохатывался со всей этой картины: краснеющий, но до безобразия счастливый Серёжа; почему-то надутая (из-за смеха Димы) Оксана в белом сарафане с венком из ромашек на голове; Арсений, который не знает, видимо, куда деть свои руки, поэтому меняет стойку каждую минуту. А Адриан так вообще чуть не запорол всю церемонию из-за того, что перед главным вопросом, главной клятвой, он сделал глубокий вздох и вдохнул комара, из-за чего чуть не задохнулся. Сергио принялся стучать его по спине Библией, а Оксана побежала в старый колодец за водой.    В целом, всё-то у них не как у людей. Но в этом нет ничего плохого, как кажется Димитрию, всё было забавно и до боли в животе смешно. И несмотря на это, мило, трогательно и очаровательно. Все немного перенервничали, хоть Поз и не понимает совершенно, почему. Так что, как бы там ни было, церемония венчания Сергио и Оксаны прошла прекрасно. Они даже где-то нашли кольца, пусть и серебряные, но это ничего ни для кого здесь особо не значит. После венчания все предсказуемо напиваются в доме у Арса яблочным самогоном и вином, сочетание не самое лучшее, но что делать, живут ведь всего один раз, а сегодня ещё и такой день!    Димитрий с Арсом кое-как провожают уже на закате повенчанных до их дома на окраине соседской деревушки, желают незабываемой первой брачной ночи и всего в таком духе. Они все пьяны, вот их и несёт без остановки и границ. После проводов Оксаны и Сергио Димитрий с Арсом вперевалочку, держась за плечи друг друга, доползают обратно к особняку Арса.    — Боже, как он так ухряпался? — смеётся тихо Димитрий, разглядывая Адриана, спящего лицом в клумбе с лекарственной ромашкой.    — Лекарственная ромашка помогает хорошему сну, — тянет пьяно Арс, пресекая попытки Димы вытащить Адриана из клумбы, в целом, поднять его с земли. — Оставь ты его.    — Ага, поспит на улице, опять простынет, будем лечить месяц, — отмахивается Дима, всё-таки подбирая сопящего пьяного Адриана и дотягивая его до крыльца дома. Арс открывает перед ним дверь, помогает дотащить пьяного сегодняшнего священника до кровати. — Арс, ты как? — спрашивает шёпотом Дима, помогая Арсу подняться и зайти в свою спальню.    — Прекрасно! Окс с Серёжей повенчались, до сих пор не верится, — смеётся тихо Арсений, тут же бухаясь на кровать и зарываясь горящими от алкоголя щеками в холодную подушку.    Дима этим ответом недоволен. Арс под алкоголем всегда начинает говорить о том, что болит, что его расстраивает, начинает вспоминать прошлое. И факт того, что сейчас он совершенно этого не делает, говорит о том, что Арсений держит в себе силой боль в обычном своём, трезвом состоянии. Долго Диме думать по этому поводу и сокрушаться над закрытостью Арса сам Арс не даёт.    — Интересно, как его нога? — тоскливо шепчет Арс, переворачиваясь на спину.    — Я думаю, он её лечит, — Дима усаживается на край кровати рядом с Арсом, рассматривает его какое-то время, а потом толкает того в бок, чтобы подвинулся, и ложится рядом с ним, принимаясь так же разглядывать потолок. — Он ведь узнал у меня на основе чего делается лекарство. Блять… Уже тогда надо было всё понять, он так незаметно из меня вытянул рецепт, а стоило уже тогда задуматься, что слинять планирует…    — Мне тоже стоило задуматься, — вздыхает Арс. — Он ведь… Слишком быстро, подозрительно быстро тогда успокоился, и я чувствовал, что что-то не так… Но подумал, конечно, где он будет в порядке, пережив всё это. Я облажался…    — Ты же знаешь, что в этом нет твоей вины, Арс. Он бы всё равно ушёл, никто из нас не смог его убедить в том, что он не виноват. Никто.    — Но если бы я был внимательнее…    — Перестань, Арс, не надо, пожалуйста, перестань себя мучить.    — Два года прошло, — шёпотом говорит Арс. — Мы и знакомы-то с ним столько не были, сколько я его теперь вспоминаю.    — Я был знаком с Кирой три года…    — С Кирой?    — Моя племянница, которая умерла во время операции. Ей было три года, то есть, три года я её знал. А вспоминаю по сей день, — Дима молчит какое-то время и Арс уже хочет в очередной раз выразить Диме сочувствие и сказать, что он был не виноват, но тот начинает говорить первее: — Но Шаст жив. Не знаю, как это объяснить, но точно жив, чувствую это. Этот гад себя так просто грохнуть не даст, — усмехается Димитрий.    — Даже не знаю, у него всегда был Адриан, который его спасал, потом все мы. А сейчас?    — То есть, ты его уже хоронишь? Или, может, уже похоронил, Арс?    — Что? Нет, конечно, нет, — мотает головой Арсений. — Дим…    — М?    — Ты уже спишь?    — Нет, я же с тобой говорю, вы, русские, с этим своим вопросом про «спишь», когда человек с вами говорит, очень странные. Так что ты хотел сказать?    — Ты думаешь, он вернётся?    — Я в это верю. А ты?    — Я этого хочу больше всего на свете, — с дрожащим дыханием говорит Арс. — Но при этом… Блять, Поз, я не уверен, что сам его не убью, если увижу.    — Во-первых, не «если», а «когда». «Когда его увидишь». А во-вторых, я уж прослежу за тем, чтобы ты хорошенько его поколотил, выбил из него всю дурь, но он остался после этого жив.    — Обещаешь? — с улыбкой спрашивает Арс.    — Обещаю. А теперь спи. Мне не нравится, что ты последнее время только на рассвете спать идёшь.    — Есть какая-то магия в рассветах… — с улыбкой говорит тихо Арсений, уже засыпая.

* * *

   На Керкире сегодня пасмурно, погода под стать общему настроению. Ирине и Шаст стоят под лёгкой моросью на заднем дворе храма. На кладбище. Антон смотрит пустыми глазами на каменную плиту надгробия.    — Когда я говорила, что надо что-то делать, я ведь сделала акцент на «не радикально», — говорит устало Ирине.    — Это не я, — глухо говорит Антон.    — Как же, — закатывает глаза Ира. — Она сама подушкой задушилась.    — Это правда не я, Ир, — поворачивается к девушке Шаст, смотрит прямо в глаза, не давая усомниться в своей честности. — Мы говорили о том, что её надо вывести из игры. Из игры, а не из жизни. Блять…    — Правда не ты? — чуть потеряно отзывается Ирине. — Чёрт… Значит, она всё-таки достала слишком сильно кого-то из предводителей, — Антон ей ничего не отвечает, возвращается глазами к надгробию. — В таком случае… Прими мои соболезнования, как бы там ни было, она была твоей матерью.    — Свою мать я потерял давно, — шепчет глухо Шаст с тяжёлым вздохом. — Я всё пытался понять… Понять её, что с ней стало. Мне казалось часто, что её надо от чего-то спасти. Мне казалось, её будто бы отравляет что-то, я думал, что смогу сделать её прежней…    — Ты слишком хороший, Шаст, — улыбается грустно Ира, приобнимая Антона за плечи.    Они молчат какое-то время, но Ира всё-таки не сдерживает в себе вопрос, пусть он и кажется ей сейчас не совсем уместным, потому что Шаст, несмотря на всё, скорбит.    — И что дальше, Шаст?    — Больше меня ничего здесь не держит, — вдыхает полной грудью судорожно Антон. — Я напишу письма предводителям, отвечу на соболезнования и… Всё. Потеря матери — хороший предлог для того, чтобы отойти от дел.    — Отправишься к нему?    — Я узнал, где был его дом, но ведь это не значит, что он там. Но даже если его там больше нет, я его найду, пойду по следам. Я всегда нахожусь с теми, с кем мне надо найтись… А ты как? Поплывёшь со мной?    — Нет, — качает головой Ирине. — Ионические острова решили ценить мир, по крайней мере, пока. И до тех пор, пока очередному политику не взбредёт в голову начать военный переворот, я буду здесь наслаждаться своим покоем.    — Оно и правильно, — кивает Шаст. — Ты покой, как никто, заслужила. К тому же, у тебя здесь есть уже связи, знакомые, друзья… Любимое вино.    — Именно из-за вина и остаюсь, — улыбается Ира. — Хотя и из-за друзей тоже, но не так сильно, как из-за вина, — Шаст только смеётся себе под нос, приобнимает Иру в ответ за плечи. — Друзья… Теперь на одного будет меньше.    — Да? — расплывается в улыбке Шаст.    — Да, слышала, что один мой друг собирается отплыть с острова, скрипач из него, скажу я тебе, просто отвратительнейший.    — Но подающий надежды?    — Нет, — качает головой Ира, хмурясь. — Скорее, его игра убивает все надежды напрочь.    — Буду знать, если его встречу, — смеётся тихо Шаст. — Ладно, я пойду…    — Я ещё тут побуду, — кивает Ирине.    Шаст уходит с кладбища за храмом, оставляет Ирине наедине с могилами.    — Ты спасла меня однажды, — говорит шёпотом Ирине, приседая на колено рядом с могилой, кладёт цветы на сырую землю. — Мне жаль, что я не смогла отплатить тебе тем же. Он бы никогда не нашёл в себе силы навредить тебе… Мне жаль, что всё так вышло. Я не смогла спасти тебя, зато смогла спасти твоего сына, может, это что-то да значит? Надеюсь, мы в расчёте. Прощай.

* * *

   К концу подходит третий год. Арсений соврал бы, если бы сказал, что не считает время. Только это становится единственным предметом его мысли, когда он остаётся без работы. Он восстановил в каком-то смысле библиотеку, и пусть там было от силы семь книг сейчас, но начало положено. Арсений продолжает лечить людей: сначала он сам приходил в деревушку, а потом люди стали приходить к нему в особняк, одну из комнат он сделал специальной для приёма пришедших людей. Без помощи Оксаны бы приходилось очень туго, только вот Окс его не оставляла, как и прежде помогала, а некоторые люди начали обращаться и лично к ней. В прошлом месяце они праздновали в той деревне Купальскую ночь, и одна девочка, прыгая через костёр, обожгла сильно себе ногу. Окс оказала ей более чем достойную помощь, а в деревне с тех пор она прослыла знахаркой.    Сергио построил в деревне свою маленькую таверну, вернулся к делам трактирщика, больше ему не надо было тянуть всю работу на себе, Адриан чертовски много помогал, сменял его через сутки за стойкой, помогал убирать столы. За это время они с Сергио сдружились особенно крепко, потому как оказалось, даже совместный побег не сближает так сильно, как оттирание чьей-то крови вперемешку со рвотой от пола в четвёртом часу ночи.    Димитрий помогал и Арсу с приходящими людьми, и Адриану с Сергио в трактире, и Оксане при сборке трав. В общем и целом, Дима был нарасхват, но самая значимая его роль, как ему казалось, начиналась вечером, когда они оставались наедине с Арсом в его вечерней спальне, и Поз слушал иногда и совсем короткие, но всё-таки рассказы Арса о том, что у него на душе. Как-то Арс поделился с ним тем, что оставляет сбоку своих записей о растениях значительное место, потому что была у Шаста такая мечта: зарисовывать растения у Арсения в книжке. Вот Арс и оставляет место для этих зарисовок… У Арсения есть для Шаста место в блокноте, в доме, в спальне, в сердце. А самого Шаста нет.    Время от времени Арсений вспыхивает злостью. И уже даже не на то, что Шаст сделал тогда, а на то, почему он никак о себе не даёт знать. Неужели так тяжело отправить письмо! Майя с этих островов же связывалась с Адрианом, а Шаст за всё это время не нашёл способ с ним связаться? Арс вообще в последнее время дико раздражительный. Дима понимает, что Арсения уже вымотали ожидание и постоянно гаснущая надежда. Но и сдаваться нельзя. Так что Поз из раза в раз старается Арса успокоить. Что иногда заканчивается у них ссорой, но это не так важно, главное, что при этих ссорах Арс выпускает пар и потом ему становится гораздо легче.    Сирень больше не стоит на столе, Арс её спрессовал в книге и засунул под стекло в рамку вместе с письмом, спрятал в шкафчик столика у кровати, старался не доставать каждую ночь, чтобы перечитать строки, в которых Шаст говорит ему и самые страшные, и самые нужные слова на одном листе бумаги. Боже, как же Арс по нему скучает. Обнять бы его. Но перед этим Арс, наверно, предпочёл бы ему врезать, хорошенько так. А может, и нет. Да и плевать, лишь бы вернулся.    — Слушай, Арс, там Адриан, походу, кучу навалил посреди столовой, — заходит в спальню к Арсу посреди дня Дима.    — Чего, прости? — вылупливается на Диму Арс.    — Ну, Адриан… Блять, не в смысле Адриан, который Адриан, а в смысле кот Адриан.    — А, — Арс смеётся коротко, встаёт из-за стола, за которым писал новые изученные свойства лютика ползучего. — Иногда такая морока с этими именами. Он хотел, чтобы котов звали в честь нас, но он явно не думал, что это будет звучать в контексте «Адриан навалил кучу посреди столовой».    — Ага, — смеётся по-доброму Поз. — А Арсений зассал мои сапоги.    — Чёрт, серьёзно? — выпячивает глаза Арс. — Три дьяволёнка, я выселю их из этого дома! Будут на улице жить! Ладно, кроме Димитрия, он примерный кот!    — Прямо-таки? — смеётся Поз, идя вслед за Арсом, который спускается вниз. — Неужто рука поднимется?    — Ещё как поднимется! Так и где куча?    — Я её убрал? — ведёт бровью Дима. — Надо было эту красоту оставить? Брось, Арс, мне несложно прибрать за твоими котами. Я это тебе пришёл сказать только затем, чтобы ты их к какой-то дисциплине приучал, что ли.    — Сергио сказал, что уже поздно, они уже якобы взрослые, их уже не переучишь. Так что единственный выход выставить их во двор с концами!        — Не горячись, Арс, — смеётся чуть хрипло Димитрий.    — Дим, тебе надо меньше курить, — строго говорит Арс, он отвлекается на стук в дверь, но тираду свою не прерывает, хоть и идёт открывать. — У тебя голос совсем охрип, знаешь, сколько боли будет, когда…    У Арса резко голос пропадает, он стоит несколько мгновений перед открытой дверью, а потом захлопывает её так, что стёкла в окнах даже дребезжать начинают.    — Арс, ты чего? — теряется Дима, смотря на то, как Арсений стрелой летит на второй этаж. — Арс!    Дима открывает дверь, и причина выхода Арсения из душевного равновесия очень быстро становится понятной.    — Твою мать, — выдыхает неверяще Димитрий. — Блять.    — И я рад тебя видеть, Поз, — улыбается совсем вымученно Шаст, стоящий на пороге.    — Твою мать, — повторяется Дима, загребая Антона в крепкие объятия. — Боже, как ты… Как я рад тебя видеть, — Дима отлипает только для того, чтобы снова обнять со всей силы. Шаст немного хрипит в руках явно от мощи этих самых объятий, хоть и сам обнимает ничуть не слабее. — Блять, Шаст, это пиздец, — снова отлипает Поз, смотрит на Шаста всё ещё неверяще. — Проходи, Боже ты мой…    — Это дом Арса, а он меня здесь видеть, судя по реакции, не очень хочет…    — Это он с перепугу, растерялся просто, — качает головой порывисто Дима. — А ещё он злится, но, поверь, он ждал тебя ничуть не меньше.    Антон улыбается мягко, смотрит на Диму с таким же неверием, с каким Поз смотрит на него.    — У него есть все основания на меня злиться, — вздыхает судорожно Шаст, проходя всё-таки в дом, Дима проводит его в столовую, усаживает за стол, садясь рядом с ним. — Что за запах…    — Адриан насрал, черти бы его побрали, — Шаст смотрит ошарашенно, а Диму смехом разносит. — Не тот Адриан, блять, кот Адриан.    — А, точно, Боже, а они как? Выросли небось, да? Они нормально перенесли плавание и дорогу? Как они вообще? А вы как? Как всё в целом, Поз?    — Так, остановись, — просит Дима. — Остановись, пожалуйста. Давай просто скажем всем, что ты вернулся. Хорошо? А потом уже будем отвечать все друг другу на вопросы.    — Я хочу поговорить с Арсом…    — Мне кажется, его реакция как бы намекнула, что он пока к разговору не готов…    — Но я должен всё объяснить и извиниться, — настаивает Шаст.    — Ладно, но, если он бросится на тебя с кулаками или сам из окна выбросится, я предупреждал. Первая дверь справа наверху.    — Хорошо, спасибо, — кивает Шаст, тут же уходя наверх.    Шаст поднимается на второй этаж с таким чувством, будто поднимается на эшафот. Впрочем, если Арсу взбредёт в голову его убить, Антон не будет оказывать никакого сопротивления, лишь бы рядом с ним. Так себе романтика получается, но у Шаста сердце (и голова) не на месте, ему необходимо просто наконец уже быть с Арсом рядом, после всего. Он только и надеется, что три года не шли для Арса так долго, как шли для него, может, они пролетели в компании ребят быстрее и приятнее. Шасту очень хочется в это верить.    Он застывает у двери, делает несколько размеренных вдохов и выдохов, успокаивая дыхание, как учил Адриан, и наконец стучит. С той стороны — тишина. Обычно это означает, что в комнате вам не рады, вас не хотят здесь видеть и вообще проваливайте к чертям собачьим, но Шаст так больше не может. Он открывает дверь, проходит в спальню Арсения, отмечает на закорках сознания солнечность комнаты, а сам видит только Арса сидящего за столом. Смотрит прямо в глаза, и сейчас до Шаста наконец доходит причина первоначальной реакции Арса: он не верит тому, что видит. Антону искренне больно это осознавать, он и сам это чувствует; когда стоял перед дверью в дом и услышал голос Арса там, за дверью, щипнул себя несколько раз в плечо, чтобы убедиться, что это не сон, что по-настоящему всё это, и вот он Арс, снова рядом, только руку протяни и постучи в эту проклятую дверь. В груди всё переворачивается, это непохоже ни на первую их встречу, ни на последний день вместе. Скорее, это походит на тот день, когда Шаст «предал» Арсения с Оксаной, а потом нашёл Арса с приставленной к животу рапирой. Так же смотрит, не осознавая реальность, почти пусто.    Шаст сглатывает плотный ком в горле, подходит медленно на дрожащих ногах к столу, словно спугнуть боится. Садится на второй стул; столик совсем маленький, так что, даже сидя по разные стороны, Арс остаётся совсем близко. Шаста прорывает, ему бы сбавить обороты, но состояние слишком взвинченное, и он слов остановить не может:    — Я знаю, как сделал больно, мне жаль, Арс, я знаю, что обманул тебя, но я не мог иначе, она бы вас нашла, она не раз давала мне понять и там, что всё ещё может вам как-то навредить. Да, я ушёл, да, я обманул всех, обманул тебя, — судорожно тараторит Антон, жестикулируя ломано руками. — Да, я тебя усыпил, но ты бы меня никогда не смог отпустить, ты чётко дал это понять при побеге с Керкиры, я-я знал, что в своём уме, в сознании ты никогда не позволишь мне уйти, но я не мог себе позволить остаться с тобой, со всеми, зная, какую опасность представляю для вас всех. Арс, я же как лучше хотел, мне правда жаль. Я понимаю, что сделал тебе больно, я понимаю, что фактически р-разбил тебе сердце, но я этого не хотел. Разбивать тебе сердце, мучить тебя, делать больно не хотел, но ты бы не отпустил, ты бы ведь никогда не отпустил меня, Арс. Чёрт, нет, я не хочу сказать, что это всё из-за тебя, я не обвиняю тебя в с-своём поступке, это было только моё решение, я знаю это. Я готов извиняться, хоть до конца жизни, но я надеюсь, хотя бы так ты поймёшь, что у меня не было выбора…    Арс встаёт резко из-за стола, отходит к окну, и сейчас Антон вовремя вспоминает слова Димы про то, что Арс выбросится из окна к чертям собачьим. Шаст подрывается вслед за Арсом на ноги, но не успевает подойти, как в него что-то летит со всего размаха Арсовой руки, он едва успевает уклониться — горшок со свистом пролетает рядом с плечом, разбивается о заднюю стену.    — Конченый идиот! — орёт Арс, замахиваясь уже следующим предметом. — Не было выбора?! Не было выбора?! — Шаст едва успевает отскакивать, когда в него летит предмет за предметом. — Перемещаться по материку, не оставаясь на одном месте — выбор номер один! — Арс бросает ещё один горшок, который разбивается о стену. — Спрятаться в Сибири — выбор номер два! — в Шаста начинают лететь книги. — Залечь в землянке в лесу, где нет ни души — выбор номер три!    — Арс, пожалуйста…    — Убить тех, кто представляет опасность — выбор четвёртый! — книги заканчиваются, Арс уже готов бросаться стульями. — Рассекать по морю на корабле Сергио — выбор номер пять! Дохрена было выборов! Дохрена! Но нет, нет! — смеётся горько Арс, переходя с крика на подавленно шипение. — Ты выбрал вот это, браво!    — Ты имеешь полное право злиться…    — Я и без тебя это знаю! — шипит яростно Арс. — Я знаю, на что я имею право! На честность, на нормальные отношения, на возможность выбирать! Ты меня всего этого лишил, ты у меня всё из этого забрал! Но даже так, если так, знаешь, на что я имел право при вот таком раскладе? Я имел право получить от тебя хоть одно блядское письмо, в котором было бы всего пару строчек! Пара строчек о том, что с тобой всё нормально, что ты, блять, жив и здоров, это что, так сложно было?!    — Я писал! Но я не мог отправить, у меня не было никого доверенного, кого можно было пустить к тебе, чтобы передать эти письма! — Шаст распахивает полы чёрного плаща, вытаскивает из кармана целую стопку писем кладёт их на стол. — Видишь? Я писал, каждый чёртов месяц, я пытался найти способ отправить, нашёл одного человека, только он до материка не доплыл из-за шторма! А потом некого было просить!    — Пустые отговорки, — зло качает головой Арс. — Хотел бы по-настоящему — нашёл бы способ. Твоя мать связывалась с Адрианом, а ты за три года не нашёл способа связаться со мной? Чушь.    — Я боялся, — признаётся Шаст. — Я не хотел отправлять тебе письма. Потому что я не знал, в каком состоянии ты сейчас, как ты воспринял всё, я не мог этого знать! Я думал, что ты можешь уже и не думать об этом, а письма бы потревожили память и сердце.    — Молчание твоё! — орёт Арс. — Вот, что мне тревожило сердце! Вы с Адрианом в своей трусости друг друга стоите! Платить лекарям, чтобы спасали любой ценой после покушения на жизнь — усыпить травяным экстрактом, чтобы уйти тихо, оба в своём молчании всё похерили! Мне, чтобы ты героя играл, чтобы спасал всех, было нихера не нужно! Мне ты был нужен, а ты ушёл, — качает головой Арс, опуская глаза, скулы сводит болезненно, но плакать Арсений не хочет — только кричать. — Ты ушёл… Знаешь, что сделал больно? Нихера ты не знаешь. Мне будто душу к чертям выжгли! Я почти три месяца не чувствовал вообще ничего! Только думал, лёжа на кровати, и спал! Как собака после смерти хорошего хозяина, блять, разве что болезного скуления не хватало! Испарился просто, оставил мне эту блядскую сирень. Надо было из неё веник сделать! А кольцо я тебя проглотить заставлю. Блять, да что с тобой не так? Ты больше не сын Великого инквизитора, Испания осталась слишком далеко, а ты всё равно продолжаешь себя каким-то высокостоящим считать, думаешь, ты в праве решать, кому жить, а кому на костре гореть? Потому что я именно так себя с того рассвета и чувствую, будто ты меня на костёр отправил, и я горю изнутри медленно до сих пор! Я бы уже предпочёл в Испании по-настоящему сгореть, чем вот это всё…    — Прости, Арс, — у Арсения от извинений Шаста уже глаз дёргаться начинает, он приближается к нему быстро, хватает за грудки, хочет встрясти хорошенько, но едва к Антону прикасается, замирает.    У Арса дыхание сбивается окончательно, ресницы дрожат, а в его глазах Шаст видит, словно Арсений лишь сейчас осознаёт, что перед ним действительно Антон. Живой, реальный, настоящий. Шаст очень аккуратно кладёт свои ладони поверх рук Арса, сжимает немного в своих пальцах дрожащие кисти. Кажется, он сам до этой секунды не верил в то, что это всё реально.    Арс в конечном счёте не выдерживает, забирается руками под руки Шаста, обнимает крепко за грудь, вжимается лицом в шею Шаста, пытается его запахом надышаться. Через мгновение отстраниться пытается слишком резко, порывисто, но Антон не даёт, прижимает обратно к себе, вырваться не даёт, успокаивает, прижимая крепко за лопатки к своей груди, чувствует своим сердцем бешеное сердцебиение Арса.    — Нет, — качает головой Арс, пытаясь снова вырваться. — Отпусти.    — Не хочу, — продолжает держать крепко в объятиях. — Я всё ещё слишком жадный.    — Отпусти, — Арс делает ещё несколько попыток вырваться, но в итоге сдаётся. — Терпеть это ненавижу, — вздыхает судорожно. Объятия Шаста успокаивают, как и делали это всегда, его руки — что-то дико опасное для жизни Арса, в них силы магической слишком много. Рассветов было сотни, а магия так и не прошла.    — Я всё починю, — говорит шёпотом, носом в шею Арса зарываясь. — Всё в порядок настоящий приведу, все обещания исполню, все клятвы. Все ошибки исправлю. Пожалуйста, Арс.    Арсений отходит медленно от Шаста, убирает аккуратно от себя его руки, только глаз от глаз Антона оторвать не может. Арс так устал давать всем и самому себе второй шанс. Он дал второй шанс Адриану, который был замешан в покушениях. Дал второй шанс Сергио, когда из-за него они с Оксаной чуть не лишились жизни много лет назад. Он давал второй шанс Димитрию, когда тот, преисполненный отчаянием и злостью, отталкивал всех от себя, потому что думал, что от него одни беды. Давал второй шанс Оксане, когда она поначалу не могла принять его отношения с Матвеем. Никто из них Арса не подвёл, второй шанс был оправдан. Но Арс так устал от этого, его лимит на вторые шансы иссяк. Но он, видимо, готов уйти в минус, потому что, несмотря на внутренний упадок, готов дать этот шанс и Антону. Второй шанс для Шаста, для их отношений, для их любви и будущего. Арсений в запасе вторых шансов уходит в минус ужасный, но всё, на что он может надеяться, это на то, что это окупит себя в будущем. Не дать Шасту этот шанс просто физически и морально Арс не может.    — Что это? — не понимает Шаст, когда Арс протягивает ему веник и металлический совок.    — Совок и веник. Хочешь привести всё в порядок, начни с комнаты, считай, она из-за тебя в таком состоянии, — Арс всовывает в руки Шаста инструменты и уходит из комнаты.    Шаст таращится на веник в правой руке и совок — в левой. Моргает растерянно, не понимая, как это вообще понимать. А потом в память врезается момент с их самого первого дня, проведённого вместе:    «Значит так, Тоша, раз будешь тут жить, будешь работать. Что? Да-да, а ты что хотел, спать на печи и еду Оксаны только есть? Отныне, пока живёшь в этом доме, ты не сынишка Великого инквизитора, ты подмастерье лекаря, усёк? Славненько. Считай, ты помощник лекаря. Ты сам от нас сбежишь через два дня работы, что тебе предстоит».    У Шаста губы в улыбке расплываются, он принимается убирать беспорядок в комнате, собирать осколки горшков, разбросанные книги. Бурчит себе под нос, улыбаясь широко, тихое и счастливое: «Придурок». Значит, начать всё сначала это не выражение, а буквально начать всё с самого начала, да? Арсений, видимо, это выражение воспринимает именно так. Но Шасту не обидно, какие обиды, он рад до трепета в груди. Вот уж чему, он думал, радоваться никогда не станет, так это уборке, но сейчас он действительно счастлив.    Все осколки сметены в совок; как-то мама говорила, мама, которую Шаст знал, что по русской примете побитая посуда — к счастью. Шаст очень на это надеется. Пока убирает книги, Шаст находит одну записную книжку, в которой Арс писал названия растений и их свойства. Антон с тихой улыбкой замечает, что правая сторона страницы оставлена пустой, ему не составляет труда понять, для чего. Шаст серьёзен и упрям в своём желании всё восстановить, он Арса больше не подведёт, Антон заполнит каждый пропуск, что Арс оставил специально для него, и речь не только об этой записной книжке.    Оксана смотрит на Арса как-то ошарашенно, она ещё на подходе к крыльцу слышала, как Арсений кричал на кого-то. Арсений срывался время от времени, его раздражал периодически и Димитрий, и люди, приходящие со своими болячками. Но чтобы при этом Арс крушил дом, а по звукам именно это он и делал — такого на памяти Окс не было.    — Арс, что случилось? — растерянно спрашивает Окс, разглядывая Арсения, с особым рвением прореживающего грядку с редисом.    — Проказа вернулась, — бухтит Арсений. Оксана понимает сначала буквально, думает о возвращении болезни, эпидемия которой лишь недавно стихла. Но бить горшки и кричать из-за возвращение очередной болезни не очень характерно для Арса. А потом до Окс доходит.    — Боже, — выдыхает ошарашенно она и бежит в дом, в три шага минует лестницу, останавливаясь у распахнутой двери.    — Окс… — улыбается Шаст скомкано, вот Оксана его точно убьёт, но она влетает в него неожиданно не кулаками, а объятиями.    — Боже, я так рада, что ты жив, — Оксана притягивает лицо Шаста к себе, целует его крепко в обе щеки, пока Шаст морщит нос забавно. — Слава Богу. Чего ты так сморщился? — смеётся с него Окс. — От другого ты такой реакции на своё возвращение ждал, да?    — Он пытался убить меня цветочными горшками…    — Не без причины, — тут же становится привычно строгой Оксана, только вот теплоты и радости во взгляде сдержать не может. — Боже, Шаст… Живой… Пойдём за Сергио и Адрианом, надо отпраздновать твоё возвращение!    — Настроение у большинства не очень-то праздничное, — нервно усмехается Антон.    — То, что по твоей арифметике Арс — большинство, я, конечно, промолчу, но поверь, он тоже бесконечно рад тебя видеть, просто это всё очень тяжело и… Ну, ты понимаешь.    — Понимаю, — кивает Антон с тяжёлым вздохом. — Все говорят, что на самом деле он рад меня видеть, а он меня, кажется, едва ли не ненавидит.    — Бу-бу-бу, — закатывает глаза Оксана, дразня бубнёж Шаста. — Пошли уже за Сергио и Адрианом.    Шаст спрашивает, куда девать осколки и мусор, которые он смёл в совок, Оксана показывает на металлическое ведро возле камина. Говорит Шасту с хитрой улыбкой, что у Арса в спальне забит камин и не греет, намекает, мол, Антон знает, что делать, чтобы заслужить расположение Арсения, а Шаст убеждается в том, что всё на самом деле начинается с самого начала. От этого не тяжело и не больно, наоборот — радостно и легко по-странному. Вера в лучшее в Шасте наконец начала понемногу восставать из пепла.    Они выходят из дома и Шаст подходит к Арсу, копошащемуся уже в травах: он подвязывает кустики ползучего лютика с особым усердием, поднимается на ноги и смотрит на проделанную собой работу. Антону дико хочется подойти к нему и обнять со спины, но ему почему-то кажется, что, если он сделает это сейчас, Арсений разобьёт ему нос затылком, поэтому подходит аккуратно с боку и говорит, что убрал беспорядок в комнате. Арс на него только щурится, как и несколько лет назад, а Шаст от выражения этого лица, когда Арс пытается показать, что это его нисколько не трогает, только улыбается шире.    — А кто это у нас?.. — с любовью шепчет Антон, замечая одного из подросших котов, валяющимся среди грядок. — Кто так вырос? Ты меня помнишь, да, ты меня помнишь, — урчит Шаст, нежась с котом, который, громко мурча, принимается тереться мордочкой о его ладони. — Гладить надо кота, да? Тебя тут никто не жалел без меня, да? Я слышал, что он вас хочет на улицу с концами выселить, да, мой хороший? Совсем вас не жалеет, моя ты прелесть, ай! — вскрикивает Шаст, когда ему прилетает сзади от Арса подзатыльник. — За что? — смотрит снизу-вверх обиженно на Арсения.    — За всё хорошее, — пыхтит Арс, возвращаясь к подвязыванию лютика.    — Он и вас небось бил, да? — продолжает нарываться Шаст, сюсюкая с котом, а тот, как будто в подтверждение мяукать начинает. — Бил, да? Вы мои бедные.    — Шаст, — рыком сзади предупреждает Арс. — Я не живодёр, а вот человека помучить умею, благодаря лекарской практике я знаю самые болезненные человеческие места, так что для твоего же блага…    — Бил и не любил, — продолжает Шаст. Делает он это (выводит Арса) вполне осознанно, ему надо, чтобы Арс разозлился в полную меру, чтобы выпустил весь пар, — ему это нужно. Потому что даже после побитых горшков он выглядит так, будто держит в себе большую часть эмоций. Чем быстрее Арс выместит всю накопленную на Шаста злость, тем лучше. — Не гладил совсем бедных котов, да?    — Пиздец тебе, Шаст, — шипит сзади Арсений, набрасываясь на Антона, он валит его на землю, но не бьёт, а тычет с силой пальцами действительно по особенно болезненным местам. Только с Шастом явно что-то не так, как с человеком, потому что ему от этого щекотно, судя по задыхающемуся смеху.    Арс прижимает его своим телом к земле, пытается сильнее нажимать на болезненные точки, но этот несчастный только громче смеётся, извиваясь под ним в попытке уйти от прикосновений. Окс смотрит за ними с улыбкой, почему даже попытки друг друга покалечить, у этих оболтусов перерастают в какую-то милую романтику и игры? Это вообще-то ненормально, что с ними обоими не так?    — В чём твоя проблема? — шипит Арс на смех Антона.    — Я люблю тебя, — говорит прямо Шаст, смотря в глаза замершего Арса. — Хотя я не считаю это своей проблемой, вообще проблемой не считаю.    — А я считаю, — резко хмурится Арсений, пытаясь встать, но Шаст успевает схватить его за руки, держит крепко.    — А вот и не считаешь, — улыбается Шаст. — Не знаю, когда полюбил Вас точно. В тот день, что пришёл в Ваш дом? Знаю только, что засели в сердце прочно и в мыслях мне нарушили покой…    Арс замирает, разглядывая растерянно лицо Шаста. Это были стихи только что?    — Я пытался со скрипкой подружиться, хоть как-то чтобы чувствовать Вас. Со скрипкой не суждено мне было подружиться, в стихах на русском начал находить я нас. Терялся в строчках, забывая русские слова, тонул во тьме холодными ночами, лишь в надежде встретить Вас, моя душа, согревался я в своей печали, — Шаст бегает взволнованно глазами по потерянному лицу Арса. — Стихи помогали с чувствами, не знаю, откуда это во мне, французов, вроде, в роду не было, — усмехается нервно Шаст. — Что думаешь?    — На что ты рассчитываешь? — снова сужает опасно глаза Арс. — Прочитать мне пару стихов, и я тут же размякну, всё забуду, и живём дальше, будто ничего не было? Я, что, впечатлительная молодая барышня какая? Вообще не тронуло, — фырчит Арс.    — Ага, а покраснел ты от жаркого русского солнца, — улыбается широко Шаст.    — Просто неудобная поза, кровь к лицу прилила, — отмахивается Арс.    — Ну да, — посмеивается с него Шаст. — Знаешь, эти твои колючки и фырчание ведь теперь не сработают, я знаю тебя, Арс…    — Тогда ты знаешь, как я на тебя зол.    — Знаю, — кивает едва заметно Шаст, ёрзая головой по земле. — Но ещё знаю, что ты хочешь, чтобы всё было у нас хорошо.    — Я закопаю тебя по шею на этой грядке.    — И сам же будешь следить за тем, чтобы я не умер.    — Передумал, по глаза закопаю, а то так говорить сможешь.    — А дышать как?    — Значит, по нос!    — Понос — это не хорошо. Надо выпить настой из коры дуба.    — Я убью тебя.    — Я люблю тебя.    — Мы пойдём к Сергио и Адриану сегодня или отложим это до завтра? — интересуется громко Оксана, потому что она больше чем уверена, что, если бы не вмешалась, эти словесные баталии бы не закончились.    — Ещё минуту! — кричит Шаст.    — И зачем тебе минута? — дёргает бровью Арс. — Для того, чтобы задушить тебя, этого времени маловато.    — Как показала последняя попытка покушения на мою жизнь: для того, чтобы задушить меня, нужно около минут четырёх, я неплохо задерживаю дыхание, — весело отзывается Шаст, только вот Арсу невесело от слова совсем.    — На тебя и там покушались? Майя, да? Поняла, что от тебя больше проблем, чем пользы?    — Как-то ты грубовато…    — Зато честно, — закатывает глаза Арс, слезая с Шаста. Антон с улыбкой отмечает, что Арс помогает ему подняться. — Как твоя нога, то есть, печень? — тихо спрашивает Арс, смотря в землю.    — Я пью настойку до сих пор, для профилактики, а нога уже не болит, главное — нормально спать и не скакать верхом больше пяти часов подряд. А всё остальное, — вздыхает тяжело Шаст. — Всё нормально, Арс.    — Мг… Где там, — отмахивается Арсений. — Ладно, иди, уверен — Адриан с Сергио будут рады тебя видеть.    — Ты не пойдёшь с нами? — удивляется Шаст.    — Конечно, пойдёт! — грохочет сзади Димитрий, отвечая за Арса. — Шаст, вон там — ещё два твоих кота, хочешь глянуть? — Шаст уходит смотреть на подросших Арсения и Адриана, а Дима смотрит на Арсения. Арсу от его взгляда физически тяжело становится. — Мы ночами пиздострадали, чтобы теперь его от себя отталкивать и избегать общения с ним? — строго спрашивает Дима, затягиваясь дымом из трубки. — Вымывай руки и пошли, — Арс только слово хочет вставить, но Дима не даёт. — Не выёбывайся, Арс. Пошли.    До трактира, в котором сейчас были Сергио и Адриан на своей смене, доходят под разговоры Оксаны и Шаста про свадьбу. Антон заметил у Оксаны кольцо, начал рассыпаться в поздравлениях, которые Окс принимала со смущённой улыбкой и лёгким румянцем на щеках. После конца поздравлений Димитрий, у которого свадьба Оксаны теперь была одной из любимых историй, начал рассказывать, как всё было, особенное внимание уделяя Адриану, вдохнувшему комара. Шаст смеётся тихо, представляя эту картину, в глубине души жалея, что он это всё не видел своими глазами, что его там не было.    В трактир Шаст заходит последний, надеясь смешаться с толпой, ему не хочется, чтобы его сразу замечали, он вообще сейчас чувствует себя ребёнком, которого впервые привели в людное место.    — Арманос! — слышится раскатистый смех Сергио, и у Шаста в душе теплеет моментально. Он скучал по Серёже, по его голосу и смеху, по теплу в этом его обращении к своим. Шаст скучал вообще по всем ребятам безумно и как будто только сейчас осознаёт, насколько сильно. — Боже, — замечает Сергио позади всех возвышающуюся голову Антона, прикрытую капюшоном плаща. — Армано! — чувственно восклицает Сергио, перепрыгивая вмиг стойку и обнимая крепко-крепко Антона за грудь, чуть приподнимает его на секунду даже, отрывая ноги Шаста от земли. — Как я рад тебя видеть! — Шасту, казалось бы, эти слова за день уже должны были стать равнодушны, но он радостью всё большей пропитывается, обнимает крепко Серёжу ногами и руками, вызывая у того громкий раскатистый смех.    — Сер, как я рад тебя видеть, — отвечает той же фразой Шаст, словно щенок от Сергио не отлипает. — Как ты?    — Всё как надо, армано, дела идут в гору, — Сергио подмигивает хитро Шасту. — Адриан! — зовёт громко Серёжа. — Посмотри, какая блоха прискакала обратно!    — Ну спасибо, Серёж, — фырчит Антон, впрочем, всё с той же улыбкой.    Адриан вылетает из задней комнаты трактира, где помогал готовить еду. Он знает, кого должен увидеть, потому что возвращение лишь одного человека они все так долго и яростно ждали. Адриан всё представлял эту встречу и думал, как он сам отреагирует на Антона, если он вернётся, но предсказать своих эмоций не мог…    — Адриан, — здоровается Шаст с братом, от которого ему тут же прилетает смачно кулаком в нос.    — Воу-воу, Адриан, тише, — оттаскивает, держа крепко за грудь, Адриана Димитрий. — Ты что творишь?    — Идиот, — рычит Адриан, порываясь снова к Шасту, но Дима его удерживает на месте. — Конченный идиот и эгоист!    — Только полы помыли от крови, — шепчет растерянно Сергио, смотря на подбирающегося с пола с разбитым носом Антона.    — Эгоист? — переспрашивает Шаст на повышенных тонах. — Я для вас это сделал!    — Ты для себя это сделал! — продолжает рычать Адриан. — Чтобы вину не чувствовать! Чтобы быть уверенным, что ты якобы сделал всё, о, наш герой!    — Адриан, тише, ну, успокойся, чего ты? — упрашивает Дима, всё так же крепко держа Адриана двумя руками.    — Встретить брата мордобоем это очень по-русски, — усмехается рядом с Арсом Оксана.    — Я тоже хотел ему врезать, даже рад, что Адриан это сделал, может, мозги на место станут окончательно, — отзывается бурчанием Арс.    — Я вернулся, чтобы всё исправить, — пытается прийти к примирению Шаст.    — О, наш мессия! — не успокаивается Адриан, вырываясь из рук Димы безрезультатно. — Ты вернулся, потому что мы тебе нужны!    — Ты прав, — кивает Шаст. — Вы мне нужны. Вы все мне нужны. Хочешь меня отколотить — пожалуйста. Я сопротивляться не буду, но я тут, Адриан. Я всё исправил там, хочу и здесь теперь всё наладить. Вы нужны мне.    Адриан убирает аккуратно от себя руки Димы, прожигает Шаста глазами с минуту.    — Проклятые Шастуны, — выплёвывает раздосадовано Адриан, уходя обратно на кухню.    — Он тоже очень рад тебя видеть, — улыбается с издёвкой Арс, хлопая Шаста по плечу.    — Можешь помочь? — смотрит слезливо на Арса Антон, указывая на кровоточащую разбитую переносицу и кровь, тёкшую из ноздри.    — Там под окошком подорожник растёт, приложи листик — и всё пройдёт, — всё с той же улыбкой говорит Арс. — Ты же у нас уже сам со своим лечением научился справляться, вот и молодец, продолжай в том же духе.    Шаст выходит из таверны раздосадованный, плюхается на землю у окна, на которое указал Арс, находит маленький кустик подорожника и срывает листики. Один просто прикладывает к рассечине на переносице, а второй сворачивает в трубочку и запихивает в ноздрю.    Антон чувствует себя точь-в-точь как в детстве, когда после массового сборища, на котором он боялся быть, все дети не захотели с ним дружить, потому что он был сыном Великого инквизитора и русской ведьмы. Точно так же сидит теперь, едва в себе слёзы сдерживая, обиженный ни то на других, ни то на себя, ни то на ситуацию в целом.    — Сильно болит? — слышится сверху голос Арса. Шаст не заметил за своими мыслями и чувствами, когда тот вышел и как давно уже тут стоит. Антон задирает к нему голову, чтобы в лицо заглянуть, но кровь из носа из-за этого начинает течь в горло, он морщится от неприязни, пытается выплюнуть, но не получается. — Не задирай голову, — командует почти строго Арс, оказываясь сидящим рядом на траве. Он опускает аккуратно голову Шаста, держа пальцами за подбородок, фиксирует её под нужным наклоном. — Вот так, не сильно вверх, но и не опускать, — Шаст держит голову, вздыхает тяжело из-за груза на душе, из-за чего опять кровь течь начинает. — Дай сюда, — Арс поворачивает осторожно к себе лицо Шаста, вытаскивает с нескрываемой кислой из-за неприязни физиономией скрученный подорожник из ноздри и прикладывает к носу холодную, смоченную в воде тряпку. — Надо немного подождать… Холод как бы сжимает сосуды. Если руку с царапиной опустить в горячую воду — кровь станет идти сильнее, если в холодную — остановится.    — Это ты тоже на себе проверял? — тихо спрашивает Шаст, цепляясь глазами за знакомые шрамики от искр, выглядывающие из-под ворота Арсовой рубахи.    — Нет, у меня был пленный подопытный, которого я резал и опускал в воду разной температуры, — язвит Арс. — А вообще, это был ты. Ты ведь не знаешь, что мы с тобой делали, пока ты без сознания после отравления мышьяком лежал. А мы вот решили, что твоё тело может ещё послужить науке.    — Ага, — вздыхает Шаст, едва удерживая себя от закатывания глаз.    — Конечно, на себе, — вздыхает Арс. — Но я не резал себя специально… Просто как-то чистил рапиру и поранил руку, вот и появилась возможность проверить.        — Спасибо, — шепчет Антон, прикрывая глаза. — За нос.    — Слушай, Шаст, — говорит Арс совсем уж тоскливо, заставляя Антона открыть глаза и посмотреть на себя. — Я злюсь на тебя, очень сильно злюсь. Но я не хочу быть ублюдком, просто я раздражён, вот это и вырывается… — Антон понимает, что Арс, видимо, когда вышел из таверны, успел Антона рассмотреть, заметить его обиженные мокрые глаза, увидеть, как он расстроен и подавлен. — Я очень злюсь, но я не хочу на тебя срываться… Правда. Прости.    — Ничего, — мотает головой аккуратно Шаст, чуть улыбаясь; он перенимает у Арса мокрую тряпку, сам её прижимает к своему лицу, в то время как головой жмётся к Арсовому плечу. — Я всё понимаю… Будь мы другими с тобой людьми, наверно, звали бы тогда друг друга какими-нибудь котятами или солнышками, а не чудовищами.    — Ты бы хотел быть котятами или солнышками? — не сдерживает смеха Арсений.    — Нет, слишком приторно, — морщит нос Шаст. — Чудовище мне подходит больше.    — Ты же помнишь, что я не в плохом смысле…    — Да, — прерывает Антон. — Помню. Мама часто меня там называла чудовищем. Я прочувствовал разницу. Между общим «чудовищем» и «чудовищем» от тебя — разница огромна.    Арс грустнеет на глазах, смотрит на Шаста обеспокоенно, едва в груди тяжёлый вздох подавляет. А Шасту от этой заботы и беспокойства в глазах у Арса поцеловать его хочется до ощущения колючек в губах.    — Они сейчас соберут еды и придут ко мне домой праздновать твоё возвращение, — вздыхает Арс. — Пойдём потиху, они догонят…    Арс помогает Шасту подняться, придерживая за локоть. Антон убирает тряпку от лица, кровь перестала идти.    — Не двигай носом, — хмурится Арсений озадаченно, смотря на то, как Шаст дёргает ноздрями и пытается шмыгнуть, чтобы избавиться от неприятного ощущения в носу. — Прекращай, ну правда, опять кровь пойдёт, — с тихим смехом просит Арс.    — Я люблю тебя, — говорит в очередной раз о том, что чувствует Шаст.    — И это прекращай, — хмурится Арс. — Я всё ещё зол на тебя.    — А если я ещё стихи прочитаю?    — Шаст.    — Ладно, — сдаётся Антон с тихим смехом. — Но, когда перестанешь злиться, я обязательно прочитаю тебе целый сборник своих сочинений.    — Из-за этого мне хочется быстрее перестать на тебя злиться, — бурчит Арс, плетясь от деревни по тропинке через лес к своему дому.    — На то и расчёт, — расплывается в улыбке Шаст.    — Прибью.    Под эти пререкания, разрежающие между ними обстановку, доходят до дома, Арсений прибирает что-то в столовой, Шаст пытается ему помочь, но на деле он больше мешает, путаясь у Арса под ногами и затевая игры со своими подросшими котами. Арсений успокаивает Шаста, мол, Адриан остынет и всё будет нормально, это он сгоряча, от эмоций, а сейчас успокоится и всё будет нормально. Антон и сам это знает, разве что он удивлён тем, насколько на самом деле Адриан, который обычно расчётлив и сдержан, на него обижен и зол, раз просто вмазал ему со всей дури при первой встрече.    — Он извинится за это, — вздыхает Арс, расстилая аккуратно на столе белую скатерть, Шаст помогает ему поправляя края с другой стороны большого стола. — Я тоже ведь растерялся… Дверь у тебя перед носом закрыл, это, наверно, выглядело совсем глупо.    — Скорее, странно, — отвечает с лёгкой улыбкой Шаст. — Я успел подумать, что ты меня не узнал.    — Я подумал… Чёрт, — Арс вздыхает судорожно, приносит из шкафа посуду, расставляет тарелки на семерых. Их вместе с Хорхе после ухода Шаста было шестеро, но Арс всегда хранил седьмой набор посуды в надежде, что Антон вернётся, вот и не прогадал. — Я подумал, что с ума сошёл окончательно, — признаётся почему-то шёпотом Арс. — Думал, совсем крыша поехала. Не поверил глазам. У меня такое уже было один раз, я проснулся посреди ночи и мне на мгновение показалось, что ты стоишь у окна… Я чуть не спятил в ту ночь. Вот и подумал, что опять галлюцинация. Мираж… А потом услышал сверху, как с тобой говорит Димитрий, понял, что нет, не мираж, а принять всё равно не смог сразу. Кажется, понял, что ты правда настоящий, только в тот момент, когда смог до тебя дотронуться.    Шаст слушает это всё с ноющим от тоски сердцем, не сдерживается, подходит к Арсу и обнимает его крепко двумя руками, повисая на плечах.    — Я правда здесь, — шепчет Антон. — Настоящий, живой и вернувшийся. Мне так жаль, Арс…    Антон немного отстраняется, бегает глазами по лицу Арса, а потом глаза прикрывает, прижимаясь лбом ко лбу Арса, как и пару лет назад — всё ещё чувствуют ту бесконечно сильную связь и единение душ.    — Магия не прошла? — спрашивает шёпотом Шаст, потираясь бережно кончиком носа о переносицу Арса.    — Ни на секунду не проходила, — отвечает так же тихо с прикрытыми глазами Арс. — Мне иногда казалось, что я чувствую тебя сквозь огромное расстояние, так же, как чувствую сейчас, стоя рядом с тобой.    — Да, я тоже, — улыбается Шаст грустно. — Части единого, помнишь?    Арса изнутри трясёт немного, он не понимает, что с Шастом такое, что с ним не так, потому что у Арсения совсем на него сейчас злиться не получается. Арсу хорошо слишком сильно и от этого страшно так же, как и в первое время.    — И кто из нас ведьма? — шепчет Арс, чуть головой качая.    Шаст отстраняется, открывает глаза, смотрит на Арсения, который точно так же веки открывает и смотрит на Антона слишком так. Слишком заботливо и обеспокоенно. Слишком нежно. Слишком любяще. Годы прошли, а бесконечность «слишком» осталась.    — Можно тебя поцеловать?    — Нет, — с тихой улыбкой отвечает Арс, сам к Шасту тянется губами, накрывает аккуратным медленным поцелуем губы Антона. Изнутри трясёт и не только Арса, он чувствует в Шасте дрожь не меньшую. Антон цепляется крепко пальцами в спину Арса, пытается его к себе прижать максимально близко, влить Арса в себя, чтобы уж точно никогда и ничто не разделило. Арс же сохраняет в поцелуе мягкость и нежность, приправленные грустью и тоской от разлуки. Хочется этим поцелуем и донести все свои чувства за последние года, и чтобы, когда он закончится, это всё осталось далеко позади, чтобы могли жить дальше, не неся на своих плечах злость и обиду. — Нет, — повторяет Арс, отстраняясь с мягкой улыбкой. — Никаких поцелуев, — снова целует коротко, теперь в уголок губ. Шаст урчит в губы. Плавится в руках.    — Никаких, — соглашается Шаст, прикрывая глаза, когда губы Арса начинают по всему лицу бродить короткими касаниями, останавливает Арса, когда его губы перетекают на шею, ловит его лицо за щёки, притягивает к себе и целует снова в губы долго и пылко.    Заставляет оторваться друг от друга звук открывшей входной двери. Арс уходит помочь ребятам, оборачивается на ходу, чтобы взглянуть на Шаста с улыбкой.    — И кто из нас ведьма, ещё ты спрашиваешь? — едва шевелит губами Антон, нервно поправляя волосы, которые Арс разворошил, зарываясь при поцелуе пальцами в отросшие кудри. — И кто из нас ведьма, Арс? — переспрашивает неверяще, открывая окно, потому что дышать ему нечем, и буквально перевешивается через подоконник, пытаясь подставить разгорячённое лицо потокам уличного ветра.    За ужином Адриан действительно просит у Шаста прощение за нос, никто ни на кого не в обиде, поэтому это быстро забывают. А вот поступок Шаста обсуждают все и очень активно. Антон рассказывает о том, что было на Керкире. Рассказывает о спасавшей не раз его жизнь Ирине и её поддержке, о Майе и о том, как менялось её общее настроение и отношение к сыну. Рассказывает о предводителях и мерзком священнике, который пытался втереть всем в голову то, что ему во снах являются ангелы, Бог и святые, благословляя их на войну.    — Но по итогу ты смог их убедить, — кивает задумчиво Адриан.    — Да, для них самое важное — богатство страны. Если они волшебным образом и отвоевали бы у турок свои земли, они бы пришли в ужасающий упадок, — продолжает рассказывать Шаст. — Огромные потери ресурсов…    — А люди? — хмурится Оксана.    — С политиками говорить о народе нет смысла, — вздыхает тяжело Шаст. — Они рассматривают население островов как тот же ресурс, а не как живых людей. Это рабочая сила, смазка для шестерёнок, они не смотрят на людей как на людей.    — Это всегда было известно, — фырчит Дима, прикладываясь к бокалу с вином.    — Я донёс мысль, что война принесёт ужасные потери даже в случае победы, это никак не окупится. Что останется от отвоёванных территорий? Куча пепла? Кто будет её вспахивать и сеять там поля, если все на войне полягут? В общем, получался абсолютно бессмысленный замкнутый круг очевидного упадка.    — Почему они сами этого не понимали? — хмурится Окс.    — Потому что на любую ситуацию можно взглянуть с разных сторон, — отвечает за Антона Адриан. — Кто-то вводил им в уши, что огромные возвращённые территории в перспективном будущем, и неважно, как далеко это будущее, окупят затраты и принесут гораздо большие богатства, — Шаст кивает в подтверждение слов Адриана. — В политике очень часто всплывает принцип «цель оправдывает средства», так что они были готовы пойти на это, зная, что когда-то это принесёт им деньги.    — Выходит, вся проблема Керкиры действительно была в одной лишь Майе? — качает головой Оксана.    — И в тех, кто дал ей запудрить себе мозги, — кивает Шаст. — Понемногу, по одному, по два предводителя начали прислушиваться ко мне, принимать мою сторону видения ситуации. Сложнее всего было с религиозным фанатиком и Афанасием.    — Что за Афанасий? — с полным ртом овощей спрашивает Сергио, отчего Окс пихает его в бок, чтобы прожевал сначала. — Хер, что хотел войны?    — Сложно сказать, что вообще хотел Афанасий, — хмурясь задумчиво, говорит Шаст. — У него словно не было никаких личных интересов, ему как будто было вообще плевать на то, чем в итоге это всё закончится. Часто его голос оставался решающим, а он выбирал наобум. Мне казалось, он на собрания совета приходит для забавы.    — И что с ним в итоге?    — Не знаю. В один день он просто исчез, — морщится Шаст. — Странный тип. Я не удивлюсь, если окажется, что он вообще был каким-нибудь разведчиком Османской империи. Но меня это больше не касается. Войны не будет, Майя мертва…    — Ух ты, — моргает удивлённо Адриан. — Не думал, что ты пойдёшь на такое.    — Почему все думают, что это я? — ошарашенно спрашивает Антон. — Не убивал я её… И не нанимал никого. Мы с Ирине думали, что её надо бы показать перед всеми помешанной, свихнувшейся, и её просто бы заперли для лечения души в монастырь. Я долго думал, как это организовать, а потом в один вечер приходит один из наёмников и говорит пройти с ним. Прошли… А там мама… Задушенная.    — Ты уверен, что она действительно была мертва? — спрашивает тихо Арс. — Она уже инсценировала свою смерть. Что если она просто поняла, что после её смерти ты уплывёшь с острова и она сможет взяться за старое?    — Я тоже об этом думал, — кивает Шаст. — Но в этот раз я видел её тело, проверял пульс, сердцебиение, я видел, как её гроб закрыли и закопали. Оттуда она уже не вернётся…    — И ты не знаешь, кто это мог быть? Кто мог заказать её убийство? — спрашивает осторожно Оксана.    — Она бесилась, вела себя слишком агрессивно и порывисто, видимо, кому-то из предводителей это надоело. Вот и всё, — качает головой Шаст, тяжело вздыхая.    — Ирине осталась на острове?    — Что? А, да, — кивает Шаст. — У неё там друзья и знакомые, связи. Она даже меня другом назвала, — усмехается Шаст. — Понимаю, как это звучит, но поверьте, для неё сказать, что ты ей друг — это большой шаг.    — Подожди-и-и, — тянет Поз. — Друг, значит? А чисто, ну, скажем, теоретически, могла она ради друга завалить его мать?    Шаст молчит какое-то время, смотрит на Диму удивлённо, эта мысль ему в голову не приходила. К тому же, как кажется Антону, Ира на кладбище выглядела достаточно искренне в своём удивлении, когда узнала, что это не Антон заказал убийство Майи. С другой стороны… Ирине показывала достоверно, что на стороне Майи, она притворилась, что не знает испанский при первой встрече с Антоном, чтобы его заманить, она постоянно играла на две стороны, оставаясь приближённой Майи, но при этом будучи на стороне Шаста. Как и Адриан…    — Наверное, она могла, — кивает растерянно Шаст, тяжело сглатывая. — Я видел, как она своими руками спокойно выбросила из окна человека. Так что… Силы в руках ей хватает, шпионских навыков тоже… Я совсем не думал об этом.    — Если это была она, — улыбается Оксана. — Я хочу встретиться, чтобы пожать ей руку.    — Мг, организуете клуб убийц моих родителей, — бурчит Шаст. — Впрочем, я сказал это Ире, скажу и сейчас. Мамы уже давно не стало, эту женщину я не знал. Мне жаль, что всё так, как сложилось, но это то, что есть. И с этим мне жить.    — Звучит как тост, — поднимает бокал Димитрий, ловит на себе несколько ошарашенных взглядов. — Блять, да будет вам! Всё, ребят! Плюнуть и растереть! Прожили и забыли!    — Вот это больше на тост похоже, — улыбается Адриан, подхватывая и свой бокал, все следуют его примеру, чокаются и выпивают до дна. Все, кроме Хорхе, у которого Окс вовремя отбирает бокал с вином, которое мальчишке налил Серёжа.    После праздничного ужина Адриан с Димой провожают домой Серёжу, Оксану и Хорхе. Шаст с Арсом остаются дома одни. Арсений проклинает тихо под нос Диму, который очень тактично ретировался и как бы невзначай потащил за собой Адриана, который вообще не хотел никуда идти, объевшись.    — Всё ещё злишься на меня? — улыбается грустно Шаст, опираясь бёдрами на подоконник в столовой, пока Арсений убирает со стола скатерть.    — Если ты думаешь, что моя злость — дело одного ужина, то спешу тебя разочаровать, — бурчит Арсений, убирая скатерть в шкаф; он хочет тут же взяться за мойку посуды, чтобы хоть чем-то себя занять, потому что привык уже так: грузить себя работой, когда нервы ни к чёрту. Но Антон его останавливает, обнимает со спины аккуратно, устраивает подбородок у Арса на плече. Арсению хочется головой о стену биться. Почему, несмотря на всё, объятия Шаста его успокаивают?    — А моё сердце чувствует, что твоё больше не злится, — улыбается в плечо Арсения Шаст, обнимая чуть крепче, плотнее к себе прижимая.    — Если ты на что-то рассчитываешь ночью, то я, видимо, недостаточно пьян.    Арсений язык прикусывает, когда Шаст отстраняется от него тут же, поворачивает к себе, хмурится не то обиженно, не то задумчиво. Арс сказал, что не хочет вести себя как ублюдок, но он отвык от тепла, он выстроил защитные стены, чтобы хоть как-то жить без Антона, а сейчас сам Шаст эти стены проломить пытается. Арс не тонет в противоречиях, он знает, чего хочет, знает, что любит и никуда отпускать больше не собирается, но его защитные механизмы выдают почти что оскорбительные вещи и это всё сломать может.    — Ты думаешь с моей стороны что-то изменилось? — расстроенно спрашивает Антон, заглядывая Арсу в глаза. — Мне не нужно одно лишь твоё тело, Арс, я не пользуюсь моментом, я просто тебя обнял.    — Прости, — качает головой Арс, пока глаза жечь начинает. — Я просто… с собственным языком не справляюсь, я не хотел это говорить.    — Пойдём, — тянет за руку Антон, ведёт Арса вверх по лестнице, проводит в его комнату, закрывая за ними дверь. — Ложись.    — Что? — у Арса пальцы испуганно сжимаются. Шаст замечает это и лёгкий испуг в голосе, понимает, насколько доверие Арса подвёл и разрушил, но он ведь хочет всё вернуть, поэтому повторяет.    — Ложись в кровать, Арс, пожалуйста.    У Арса сердце испуганно грохочет, он подходит медленно к кровати, стягивает с себя сапоги, штаны и рубашку, заползает под одеяло.    — Знаешь, о чём я думал; что я сильнее всего хотел сделать, когда мы снова встретимся? — спрашивает тихо Шаст, а Арсу от какой-то странной угрюмости в его голосе совсем не по себе становится.    Антон останавливается рядом с кроватью Арса, стягивает с себя одежду, бросая её на пол. Арс в тусклом свете со странным удовлетворением отмечает, что на Шасте, по крайне мере из того, что он видит, не появилось новых шрамов.    — Знаешь, что было самым сильным желанием, связанным с тобой? — Арс возвращается глазами к лицу Шаста, снова липкий страх изнутри окутывает. — Не стихи прочитать, не рассказать о том, как там было, нет, — качает головой Шаст, забираясь медленно под одеяло. — Больше всего я хотел этого, — шепчет Антон, укладываясь рядом с Арсом, устраивая свою голову и грудь на груди Арса, обвивает его руками за плечи, к себе прижимая. — Вот этого хотел, Арс…    Арсений не проронил сегодня ни одной слезы, а сейчас его прорывает слишком сильно. Испуг слишком резко отступает, а сердце грохочет с безумной скоростью. У Арса слёзы текут реками из глаз, Шаст потирается аккуратно кончиком носа о россыпь шрамиков, целует мягко ключицу.    — Просто обнять тебя всем телом и заснуть рядом, — шепчет Антон. — Кожа к коже. Чувствуя твоё тепло и запах. Вот самая откровенная фантазия, что у меня была, Арс…    Шаст приподнимает лицо, видит, что Арс плачет совсем тихо, трётся о его щёки лицом в попытке успокоить. Слёзы попадают на рану на переносице, которая начинает немного щипать от соли.    — Только это, — продолжает шептать Антон. — Мне тебя так не хватало, ты мне так нужен, Арс, представить страшно, — Арс зарывается ладонью в волосы, гладит пальцами бережно кожу головы, заставляя Шаста прикрыть глаза блаженно от такой простой, но необходимой им обоим ласки. — Никаких поцелуев? — спрашивает тихо Шаст, приоткрывая глаза.    — Никаких, — улыбается Арс, тут же приникая губами к губам Антона очень нежно.    Он чувствует улыбку Шаста своими губами, сам улыбается нерешительно. Антон отстраняется медленно, укладывается обратно головой Арсу на грудь, вслушивается в сердцебиение. Арс чувствует редкие слезинки, что роняет Шаст на его кожу, гладит его успокаивающе по спине. Антон просит спать, просит Арса отдыхать, потому что, признаться, тот выглядит очень измученным. Арс спать боится — что если приснилось только? Что если всё-таки с ума сошёл?    — Всё хорошо, — успокаивает Шаст. — Я никуда не денусь, — обещает. — Я больше никогда себе не позволю дать проснуться тебе одному… Жутко прозвучало?    — Нет, нормально, — смеётся с давящими горло слезами Арс. — Более чем.    — Засыпай, Арс, пожалуйста, завтра проснёмся рядом, вот увидишь.    — Обещаешь?    — Клянусь, — улыбается Шаст.    Арсений прикрывает глаза, успокаивает своё дыхание.    — Шаст?    — М?    — Спишь?    — Как бы я ответил, если бы… Ладно, не сплю.    — Тe quiero mas que a la vida.    Шаст улыбается робко, вдыхая наконец полной грудью.    — Te amo con todo mi corazón.

* * *

   Злость Арса прошла слишком быстро, как кажется только самому Арсу, он слишком быстро и легко после всего, что было, впустил Антона обратно, сам разрушая все защитные стены.    Что-то остаётся в мечтах, потому что они не живут на окраине бора в деревянной покосившейся хижине. У них каменный особняк возле густого леса и деревушки, в которой Сергио открыл свой трактир, а Адриан с Шастом сменяли его через день, Адриан на кухне, а Шаст за стойкой. Антон знал русский и точил лясы с приходящими выпить, те рассказывали ему о том, что у них на душе, выпив, а Шаст слушал их очень внимательно, а потом говорил, что думает. Потом пошли слухи, что Антон лечит души, наливая особым страдальцам эль за свой счёт. Впрочем, так и было, и за последнее Шаст частенько получал от Сергио подзатыльники, потому что он их так обанкротит.    Арсений с Димитрием принимали людей в особняке, лечили раны и болезни, переломы и сыпи. Арсений возился в огороде, а Шаст рядом зарисовывал с особым усердием листики зверобоя, высунув кончик языка меж зубов.    Оксана прослыла лучшей знахаркой на два княжества и даже сорвала куш, вылечив богатенького барина, после чего к ней начали приезжать и друзья этого барина. Сергио бурчал, что это опасно, что так скоро и сожгут за магию, но из раза в раз всё обходилось. К тому же, деревня за Оксану бы встала с вилами, так что вряд ли бы её кто-то бы сжёг, если бы и захотел.    Арсений с Шастом ритуально сжигают ветвь высохшей пурпурной сирени, обозначая таким образом, что никаких глупостей никто из них больше никогда не сделает. Конечно же, глупость делает Шаст, потому что он предлагает Арсу повенчаться, протягивая ему кольцо, а у Арсения от колец глаз дёргаться начинает, и сам он бесится жутко, поэтому Шаст приходит на следующий день с медальонами и пробует снова. Венчает их в том же поле, где венчались Оксана и Сергио, Адриан, слава Богу, комаров не вдыхает и всё проходит как надо, из-за чего Димитрий бурчит, мол, никакого веселья. Через четыре года там Адриан венчает Хорхе и Елену, девушку из деревни, ещё через год у Оксаны с Сергио рождается внук.    Простая людская жизнь, в которой переплетаются радости и невзгоды, забота и ссоры, болезни и их лечение. Простая человеческая жизнь, которая всегда имеет конец. Первым из них Смерть забирает Димитрия. Не было болезни или боли, он ушёл тихо, во сне. Они хоронят его на кладбище рядом с родителями Арсения, Оксана с Адрианом молятся за его покой, провожая в долгий путь. После Димы старость забирает Серёжу. А за ним и Арса. Шаст с Оксаной сидят на кладбище возле могил своих любимых людей, держась за руки, после похорон Арса. Их лица уже давно разбивает паутина морщин, должно быть больно и страшно, но Шаст чувствует только тепло. Он плачет тихо рядом с молящейся Оксаной и Адрианом, а в голове своя молитва, своё прощание. Шаст лишь в мыслях произносит свою прощальную речь, но уверен, что Арс его слышит:    «Тридцать пять лет без тебя и сорок три — с тобой. Я жалею лишь о том, что их не было всего на парочку больше. Я люблю тебя всем сердцем и душой, даже Смерть ничего в сердцах не меняет. Мы с тобой ещё встретимся, верно? Я всегда нахожусь с теми, с кем мне надо найтись. Нашёлся с тобой раз, найдусь всегда. До встречи среди звёзд, Арс».    — Покойся с миром, mi amor.