Set me free

      «Только глупцы верят, что страдание…       Ночь — это единственное время суток, когда Чонгук по-настоящему счастлив. Не утром, не днём и не вечером, когда он должен проживать лучшие моменты своей жизни, а именно ночью, ведь только ночью ему снятся сны.       Прекрасные сны о прошлом, в котором у него всё хорошо. У него есть мечты, желания, стремления и самое главное — у него есть семья.       Во снах ему снова семь лет, и он прибегает домой, весь уставший из-за игр, но до головокружения счастливый, ведь дома его встречает папа. Любимый папочка выглядит измотанным, но всё равно самым красивым. Он только с работы, но, несмотря на следы усталости, он улыбается юному альфе, что чуть не сносит его маленьким ураганчиком. Чонгука гладят по голове нежные, аккуратные руки родителя, и на душе так тепло и спокойно от этого, от простого осознания, что его рады видеть. Что его ждали и любили. Дальше всё идёт по привычному сценарию: в дом заходит отец, серьёзный с виду мужчина в солидном костюме, но с добрым и ласковым сердцем, что души не чает в дорогом муже и любимом сыне, что растёт его маленькой копией.       Настоящий альфа.       Сильный и строгий, но в то же время справедливый с подчинёнными и коллегами. С семьёй он добрый и чуткий. Именно таким он запомнился Чонгуку, и именно из-за этого мальчик для себя решил, каким должен быть настоящий мужчина.       Защита, опора и поддержка для близких. Стена, за которой ты чувствуешь себя в безопасности, где тебя никто не сможет достать, обидеть или причинить тебе боль. Чонгук именно так себя и чувствовал. Любовь, забота и защита — это всё давали ему папа и отец, что делало его самым счастливым ребёнком на всём белом свете. Чего ещё можно пожелать в семь лет? Да, такие сны — это самое прекрасное, что случается с альфой ночью.       Но, к сожалению, всё имеет свойство заканчиваться.       Вот и прекрасные сны подходят к концу. С восходом солнца наступает утро, которому плевать, какие там сны снились парню, ведь ему пора возвращаться в реальность. А реальность такова, что в ней Чон Чонгук — альфа девятнадцати лет отроду, и у него давно уже нет ни семьи, ни мечты, ни стремлений.       У него, по сути, и жизни как таковой нет. И уже очень давно он не живёт, а существует.       Под тихую трель будильника парень всё-таки продирает глаза, сразу чувствуя тяжесть на веках, как будто песка насыпали. Голова разрывается от боли, но это уже привычное состояние; тело немного потряхивает от резкого пробуждения, но времени лежать и приходить в себя нет. Ему нужно вставать и идти на работу, поэтому, откинув тонкое одеяло, под которым он пытался спрятаться ночью от гулявшего по комнате сквозняка, ведь отопление давно не работает, а на улице уже глубокая осень, альфа подымается. Босые ноги опускаются на холодный пол, и это заставляет поёжиться и затрястись ещё больше, но Чонгук не даёт себе лишнего времени и, подрываясь с постели, хотя этот старый порванный матрас и постелью назвать трудно, быстрым шагом направляется в ванную, где первым делом умывается холодной водой, пытаясь заставить себя окончательно проснуться. Затем чистка зубов и утренняя порция ненависти вперемешку с жалостью к отражению в зеркале. Утренняя рутина. Из отражения на него смотрит осунувшееся бледное лицо с тёмными мешками под глазами, впалыми из-за явного недоедания щеками, а губы из-за холода потеряли красный цвет и приобрели фиолетовый оттенок. Чонгук больше походит на мертвеца, чем на живого и когда-то симпатичного альфу. На таких омеги не клюнут, как говорил папа, но ему плевать.       Плевать на всю эту чушь с отношениями, омегами и всякой всячиной. У Чонгука сейчас другие заботы и проблемы, о которых стоит волноваться.       Поэтому, поставив щётку на место и повесив полотенце, он возвращается в комнату. Джинсы, брошенные накануне вечером рядом с кроватью, и более-менее чистая футболка в этом же месте находятся быстро. Одевшись, парень спешит на выход из комнаты, в которой особо ничего и нет из интерьера, как, впрочем, и в остальных комнатах этой дыры. Назвать это квартирой язык не повернётся. Но ничего другого нет и не предвидится в ближайшем будущем. Выйдя из комнаты, Чонгук проходит в пустую гостиную, смежную с кухней и прихожей. Видимо, папа уже ушёл на работу, а на столе стоит тарелка с двумя бутербродами. Рядом лежит записка:       «Доброе утро, Гук-и. Прости, что опять убегаю, но меня срочно вызвали на работу. Вернусь вечером, и мне нужно будет с тобой поговорить».       Как обычно, если память ему не изменяет, он уже как лет с девяти завтракает в одиночестве. И вроде не должно быть обидно из-за этого, но неприятное чувство в груди иногда даёт о себе знать в такие моменты, царапая грудную клетку и причиняя дискомфорт. Он скучает по папе очень сильно. Из-за работы тот не может уделять сыну много времени, а из-за финансовых проблем он стал в своём отделении чуть ли не жить, чтобы брать и ночные, и дневные дополнительные смены. Вот и видятся они редко, несмотря на одну жилплощадь. Но жаловаться альфа не может, да и не имеет права, ведь старший омега старается ради него после ухода отца. Вся забота о ребёнке легла на его омежьи плечи, и с того самого момента по сей день папа старался дать ему всё, что ребёнку нужно в его возрасте. Последние деньги после выплат долгов уходили на одежду и еду для маленького альфы. Папа не хотел, чтобы его дразнили в школе из-за поношенных вещей или оборванных учебников и тетрадей, поэтому все новинки покупались исключительно для сына. Поэтому решение найти работу вместо дальнейшей учёбы было принято подростком ещё в средней школе. Альфа понимал, что продолжать висеть на шее родителя не собирается, хватит и пройденных лет. Пора и ему начать заботиться об их маленькой семье. Ведь еда тоже в основном была для него: он альфа, ему нужно расти крепким и здоровым, а папа может обойтись и маленькой чашкой риса с кусочками кимчи.       «Гук-и, сынок, всё хорошо. Кушай сам, а мне и этого хватит…»       Это даже оправданием назвать было сложно, но к этим словам прибавлялось уставшее и осунувшееся лицо папы и взгляд, который он бросал на сына. Взгляд, полный сожалений, боли, обиды и извинений. Чонгук читал в глазах родителя тысячи слов, в которых был только один смысл: «Прости меня, Чонгук». И именно это заставляло мальчишку закрыть спор и молча есть еду, поставленную перед ним.       Вот и сейчас альфа просто хватает один из оставленных бутербродов, а второй убирает в холодильник. Папа съест, когда вернётся, а ему и одного достаточно. Бутерброда хватает на три укуса, за которые он доходит до прихожей, где на полу стоит одна пара обуви. Белые поношенные кеды уже начинают рваться, а на вешалке висит чёрная ветровка, вид которой ничем не отличается от обуви. Но Чонгуку давно плевать на это, он обувается и надевает ветровку, хватает ключи и выходит из дома. Погода на улице встречает сильным ветром, что бьёт в лицо и забирается под тонкую несогревающую куртку, заставляя тело покрыться мурашками от холода. Чем ближе зима, тем холоднее становится, и альфа ловит себя на мысли, что надо бы отложить денег для покупки вещей потеплее, а то папа в своём пальто уже четвёртый год ходит.       До кафе, где Чон работает уже полгода, альфа доходит за двадцать минут. С виду ничем не выделяющееся здание серого цвета, как, в принципе, все здания, расположенные на этой улице. Но, в отличие от остальных строений, то кафе, где работает альфа, сразу выдаёт себя огромной вывеской в виде кошачьей лапы, украшенной цветными лампочками, и белой стеклянной дверью, украшением которой служит арка, так же обвешанная гирляндами.       «Кошачья лапка» значится на вывеске.       Чонгук открывает дверь, задевая музыку ветра, висящую со внутренней стороны, что обычно оповещает о приходе посетителей, и заходит внутрь, где его встречает небольшое, но уютное помещение и слабый запах кофе и лаванды. Светло-голубого цвета стены, молочного цвета потолок и пол с отделкой из тёмного дерева поистине являются прекрасным сочетанием и тем самым создают иллюзию с размером пространства. Кажется, что помещение выглядит просторным за счёт цветовой гаммы и естественного освещения. Возле окон располагаются небольшие столики с креслами бежевых тонов, ещё пара стоит посреди зала — они рассчитаны на одного-двух посетителей, — а в самом углу находится дверь, ведущая в уборную. Из украшений — в основном картины с изображениями времён года, где есть нарисованные дорожки кошачьих следов, что начинают свой путь от пола и заканчивают его под потолком, дополняя интерьер и оправдывая название кафе. Напротив двери, встречая посетителей, стоит барная стойка и витрины с различного вида пирожными и всевозможными сладостями. За стойкой находится кофемашина и две двери, одна из которых ведёт на кухню, а вторая отдана под кладовую и имеет запасной выход на улицу. За барной стойкой никого нет, но из-за двери, которая ведёт на кухню, доносятся звуки, похожие на лязг посуды. Дверь открывается, и первое, что видит альфа, — это гора тарелок и кружек на узком подносе.       — Хён, тебе не тяжело? — обеспокоенно спрашивает альфа, заходя за стойку и забирая поднос у вышедшего человека.       — А, Чонгук-и. Пришёл уже, доброе утро. — За горой посуды показывается светло-русая макушка, глаза-щёлочки и мягкая улыбка. — Я решил, пока жду тебя, сам всё расставлю, но чутка не подрасчитал.       — Доброе утро, Юнги-хён. — Чонгук ставит поднос на барную стойку и, кинув ветровку рядом, принимается расставлять кружки и тарелки по своим законным местам.       С Юнги они познакомились при не самых лучших обстоятельствах, и младшему до сих пор стыдно это вспоминать. Его в тот день уволили с очередной работы, и, проходя по улице, расстроенный данным фактом, он сглупил и не был осторожен. В итоге ему пришлось заплатить за свою неосмотрительность тем, что его в очередной раз поймали коллекторы и, припугнув, решили для закрепления результата наглядно показать, что с ним будет, если он не отдаст деньги. Альфа пытался дать отпор, но его хватило буквально на пару минут. Избитый, с одним заплывшим глазом и кровью по всему лицу, он смог дойти только до первой попавшейся подворотни, где по воле судьбы как раз и располагалось кафе. Прислонившись к стене, дабы перевести дух, он не заметил, как отключился, а пришёл в себя, когда его пытался привести в чувство незнакомец, хлопая по щекам. Тем незнакомцем как раз и оказался Пак Юнги, что был старше Чонгука и являлся омегой невысокого роста по сравнению с самим альфой. Старший в тот вечер выносил мусор и заметил его — избитого и без сознания. Затащив Чона на кухню, несмотря на его попытки отказаться от помощи, старший обработал ему раны и накормил пирожными, что ещё не успел убрать. Альфа, который уже и забыл, когда в последний раз ел сладкое, не мог поверить своему счастью. Поборов стеснение, он слопал всё, что омега ему предложил. После хён налил ему чая и, присев напротив, строго-настрого «попросил» рассказать, что с ним случилось. Чонгук до сих пор не знает, что с ним было. Может, это из-за вкусной еды, что оказалась у него в желудке впервые за неделю голодовки, или от доброты незнакомца, что был неравнодушен к нему и пытался помочь, чем мог, а может, просто в тот момент альфе нужна была какая-никакая поддержка, но он рассказал.       Всё рассказал. Про проблемы в семье, про папу, что работал на износ, про коллекторов и огромный долг. Рассказал и про голодовки, и как денег не хватало ни на что, как пришлось отказаться от учёбы в университете и скитаться по подработкам, пытаясь заработать на жизнь. Но жизнью это назвать было сложно. Чонгук часто вспоминал, как посреди рассказа по щекам скатились первые горячие слезинки. Он пытался сдерживаться, но от очередного осознания собственной беспомощности делалось только хуже. Но Юнги оказался очень понимающим и сострадательным человеком. Он обнял альфу за трясущиеся плечи и позволил разрыдаться на своём плече, а сам омега прижимал мальчика ближе к себе и гладил по голове, пока тело не перестало содрогаться в рыданиях. Тот вечер закончился тем, что омега дал свой номер телефона, вызвал Чону такси до дома, не слушая его жалкие попытки откреститься от помощи, и велел позвонить ему с утра. На вопрос, зачем ему звонить омеге, хён надулся и сказал не задавать своему начальству тупых вопросов, а просто позвонить и узнать, к какому времени альфу ждут на работу.       С того вечера и по сей день уже полгода альфа работает у Юнги. Общаются они, несмотря на разницу в возрасте и половой принадлежности, как закадычные друзья. Парень бы даже сказал, что хён стал для него чуть ли не старшим братом, но пока ещё рано такое говорить. Слишком смущает.       — Кстати, Чонгук, — голос Юнги возвращает альфу из воспоминаний, привлекая к себе внимание. — Ты уверен, что сейчас время для такой лёгкой одежды?       Пак поднимает брошенную ранее ветровку и критично осматривает её, а альфа лишь пожимает плечами. Ему нечего ответить, а жаловаться уже надоело.       — В самый раз. Тем более я альфа, мне тяжелее простудиться, чем омегам.       — Чонгук, — строго произносит Юнги. — Давай я выплачу тебе аванс раньше? Купишь хотя бы куртку потеплее.       — Хён, мы уже обсуждали это, и я сказал «нет». Всё хорошо.       — Упрямый засранец, — тяжело вздыхает омега. Ему эти его гордость и самостоятельность, которыми грешит чуть ли не каждый альфа, поперёк горла уже. Что муж его, что Чонгук — упрямые идиоты. — Ладно, но ты же помнишь? Я всегда рядом и всегда помогу. Деньгами, советом, чем угодно, только попроси. Хорошо?       — Хорошо, спасибо, хён.       Юнги видит краснеющие кончики ушей младшего и улыбается сам себе. Этот ребёнок такой милый и такой стеснительный… Прям сил нет. Альфа тем временем продолжает возиться с посудой и товарами на витрине, а омега, покачав головой, убирает одежду младшего в шкафчик, стоящий рядом, и включает кофемашину.       Скоро уже восемь, и нужно открывать кафе, а у них ничего не готово. Непорядок.       Рабочий день начинается как обычно. Запах кофейных зёрен, свежей выпечки и пряностей витает в воздухе. Наплыв посетителей всегда в основном с самого утра, когда перед трудовым днём заходят офисные работники, также забегают студенты, чтобы взять стакан бодрящего напитка перед утренней парой. Днём особо никого нет, поэтому Юнги с Чонгуком любят сделать себе по чашечке кофе и обсуждать последние новости. Хён, как обычно, рассказывает о своём муже, который вроде серьёзный мужчина, но ведёт себя иногда хуже дитя. Альфу всегда забавляет, как Юнги дуется, злится на мужа и ругает его, припоминая ему всё, чем тот мог задеть или обидеть омегу, но потом, несмотря на всё это, мягко улыбается, когда вспоминает милые моменты или то, как альфа поднимает ему настроение и прячет красные щёки. Юнги любит своего супруга, и парню становится завидно и обидно, ведь ему хочется, чтобы его папа так же сидел вечерами и рассказывал ему такие же смешные и глупые истории, а затем улыбался и смущался. Но самое главное — чтобы у него так же блестели и сияли глаза, переполненные любовью к человеку, который защищает, не даёт в обиду и любит в ответ безгранично. Всего этого он желает только папе, на себя Чонгуку давно уже наплевать. Он не верит в любовь, не стремится найти своего омегу и жить долго и счастливо. У него одна цель: сделать папу снова счастливым.       Больше ему и не нужно в этой жизни.       Так за разговорами подкрадывается вечер, и посетителей опять полно. Большинство после учёбы или работы, некоторые просто гуляют, но дел вновь становится достаточно. Заканчивая день, альфа, как обычно, собирает весь мусор в один мешок и протирает столы, а омега моет аппарат и убирает посуду. Протерев все столы, Чон заходит на кухню и кидает тряпку в раковину.       — Хён, я закончил в зале, пойду мусор вынесу. Вернусь и помогу тебе с посудой.       — Да ладно, — отмахивается старший. — Закончишь с мусором и можешь идти домой, отдыхай. На сегодня всё.       — Ты уверен? Я сильно не устал.       — Иди уже, ребёнок. Я и сам справлюсь.       — Ладно… Ладно, не ворчи, — улыбается альфа и выходит, пока ему не прилетело мокрой тряпкой за то, что опять упрямится.       Он знает, как хён не любит, когда Чон строит из себя упрямого барана, как его называет сам омега, но ему так нравится вид надутого Юнги, что он не может отказать себе в удовольствии пожурить старшего. Схватив мешки, Чон выходит через дверь, что ведёт на улицу, где стоят мусорные баки. Вечером становится прохладнее, но альфа старается не обращать внимания на мурашки, что бегут по телу, ведь вылетел он из тёплого помещения в одной только футболке. Он быстрее подходит к мусорке и, открыв крышку, выкидывает пакеты. Довольный собой, альфа отряхивает руки, поворачивается назад, собираясь вернуться в тепло и всё-таки помочь старшему, как его резко хватают за плечи. В следующий момент парень чувствует боль в районе солнечного сплетения. Из лёгких будто выбивают весь воздух, из-за чего альфа заходится в удушающем кашле, пытаясь сделать нормальный вдох, но всё, что у него получается, — это прерывистое дыхание. Ноги подкашиваются, и он уже готовится упасть и ощутить лицом холодный асфальт. Но вместо этого его крепко держат сильные руки. Прийти в себя тоже не выходит, когда чужая ладонь хватает за волосы, оттягивая пряди, тем самым причиняя боль и поднимая голову.       — Ты думал, что мы забыли о тебе, щенок? Или ты решил, что спрятался от нас?       Сквозь слезящиеся от боли глаза перед Чонгуком расплываются черты знакомого лица.       — Чего молчишь? Слишком сильно приложили, что ты все слова позабыл, а? Отвечать будем? Или ещё раз ёбнуть, чтоб желание общаться появилось? Донгюн, организуй.       Через секунду Чонгук снова чувствует боль, но уже ниже: чужой кулак приходится в живот.       Альфа снова заходится в кашле, полном боли, пара слезинок всё-таки скатываются из зажмуренных глаз по бледным щекам. Признаться честно, за те три месяца, что его не трогали, он немного отвык от таких горячих встреч с коллекторами, но сейчас ему освежат память и заставят вспомнить. Альфа в этом не сомневается.       — Где деньги, кусок ты дерьма? Твой папаша должен был заплатить ещё два дня назад, но что-то бабок мы так и не увидели. Вот и решили навестить вашу вшивую семейку отбросов.       — Не смей так говорить о папе, — шипит Чонгук в мерзкое лицо одному из альф.       — Что ты там тявкнул?       По лицу прилетает пощёчина, и от этого не так уж и больно. Скорее, это унизительно.       Он слаб. Он так, чёрт возьми, слаб.       Разговоров с ним больше не ведут: видимо, решают на деле показать. Дальше альфа запоминает только резкие удары и боль в каждой клеточке своего тела. Грудь, живот, ноги. Будто бьют по всему телу сразу, но Чон, стиснув зубы, терпит и только шипит, когда прилетает довольно сильно или в одно и то же место. Терпит и думает, что всё это пустяки, он и не такое выдерживал и сейчас потерпит, лишь бы только папу они не трогали своими мерзкими руками.       — Блять, ты даже звука не издаёшь, так неинтересно, — скучающе произносит один из верзил.       — Хуй с ним, нам его не убить надо, а бабки достать. Короче, слушай сюда, сучонок. — Парень чувствует, как его отпускают руки, что до этого удерживали, и Чон падает на холодный асфальт, прикладываясь лицом о неровную поверхность. — Либо ты приносишь деньги сегодня, либо мы заявляемся к твоему обожаемому папочке. Что ты думаешь насчёт пополнения вашего семейства?       Смысл фразы доходит до Чонгука не сразу, но под скрипучий смех ублюдка осознание сказанного подкидывает воображению яркие картины, как альфы ставят папу на колени и касаются его, такого светлого и хрупкого, своими грязными грубыми руками. От изображений, прорисованных в голове, кровь стынет в жилах, сердце прекращает стучать, а желудок застревает где-то в горле, пытаясь выбраться наружу вместе со всем съеденным за сегодня. Чонгука тянет блевать от того, как мерзко это всё выглядит в его голове, но его разуму картинок кажется недостаточно, и он подкидывает ему воспоминания из далекого детства, как крик папы в полной тишине отражался от стен и застревал где-то в ушах. Еле слышными шагами подкрадывается паника, и альфу накрывает.       Нет. Он этого не допустит.       — Я принесу, — голос хрипит от боли и больше похож на скулёж, но парню плевать.       — Во-о-от, другой разговор, — ухмыляясь, говорит мужчина и достаёт из пиджака маленькую чёрную визитку. — Мы будем ждать здесь. На входе скажи, что ты к Кану Донгюну, и тебя пропустят. Даю тебе время до полуночи. Если не успеешь, то сдерживаться мы не будем и отыграемся по полной.       Визитка падает на асфальт рядом с лицом Чонгука. Один из нападавших пинает парня в живот напоследок и, развернувшись, уходит вслед за напарником. Альфа продолжает лежать. Шевелиться сейчас больно, но непослушными пальцами он всё-таки цепляет чёрный бумажный квадратик с адресом клуба.       «Фортуна» переливается золотыми буквами на чёрном фоне. Красиво.       Читая название и адрес, он чувствует, как чувство безысходности накатывает всё сильнее. Где он, блять, достанет сейчас деньги? Чем он может заплатить? Его зарплаты не хватит, папа и так отдал всё, что было, а у хёна он просить не будет. Тогда что ему отдать? Все эти мысли терзают разум в попытках найти выход из ситуации, в которой парень оказался, но выхода не находится, и от этого становится на душе ещё тяжелее. Ненависть, жалость, отвращение… Парень не может сейчас сказать, что он испытывает по отношению к себе больше. Скорее, всё и сразу в большом количестве. Жалкая пародия на альфу.       — Господи, Чонгук!       Обеспокоенный голос Юнги заставляет вынырнуть из пучины мыслей, что отравляют душу, и, приподнявшись, альфа видит подбегающего к нему старшего, который, в свою очередь, пытается аккуратно подхватить Чонгука. Лицо Юнги искажает боль при взгляде на след, оставленный на лице, что в скором времени станет полноценным синяком, и у омеги даже тени сомнений нет, что под одеждой на ещё юном теле к завтрашнему дню расцветут такие же синяки, только насыщеннее и темнее. Пока старший пытается поднять альфу на ноги, тот старается как можно незаметнее спрятать визитку в карман джинсов, но от омеги не ускользает это действие, и он всё-таки замечает чёрную карточку в руках Чонгука.       — Как ты? Что произошло? И что ты там прячешь?       — Ничего. Всё в порядке, хён, не стоит волноваться.       — Какое «в порядке»? Ты, должно быть, шутишь, Чон Чонгук, — повышает голос омега.       Ну что за глупый и упрямый мальчишка?       Чонгук в руках старшего начинает ёрзать и пытается подняться, но Пак держит крепко и не даёт выбраться. Он решает оставить разговор до лучшего времени и сам помогает встать. Перекинув руку альфы через плечо, Юнги придерживает второй рукой того за талию и ведёт пострадавшего в кафе. Тот сопротивляться перестаёт, всё-таки понимая, что без посторонней помощи на данный момент он разве что ползти может, и послушно следует за омегой. Довести мальчишку и посадить оказывается намного легче, чем обработать его раны, на скромный взгляд омеги. Младший вертится как уж на сковороде и никак не даётся для лечения.       — Сиди спокойно, — уже начинает закипать омега. — Не веди себя как дитя неразумное, Чонгук.       — Спасибо, хён, но не нужно. — Младший встаёт и, схватив ветровку, сквозь боль ковыляет к выходу.       Всё-таки рёбра после ударов сильно побаливают, мешая резво передвигаться, но сейчас это меньшее, что волнует альфу. Все его мысли занимает папа, который сейчас, судя по времени, должен уже вернуться домой. Вдруг они и до него успели добраться?       Вспоминая слова головорезов, парень чувствует, как к горлу снова подкатывает тошнота. Нужно быстрее идти домой, чтобы убедиться, что всё хорошо.       Что у них всё в порядке.       — Ну и куда ты в таком состоянии побежал? Чон Чонгук, твою налево, — продолжает негодовать омега, но за младшим не спешит. Если его помощь не нужна, он настаивать не будет, тем более он знает альфу достаточно, чтобы понимать, когда нужно отступить. — Если буду нужен — звони.       — Хорошо, — сухо бросает в ответ парень, уже выходя из здания.       Даже не попрощавшись с омегой, Чонгук стремительно направляется вниз по улице, в сторону дома. По мере возможности альфа ускоряет шаг, дыхание даёт сбой, и грубые вдохи дерут и так болящее горло. Горящие лёгкие вкупе с болью в рёбрах причиняют не просто дискомфорт, а, скорее, тройную дозу боли, что отдаётся во всём теле, но альфе плевать. Его мысли полны тревоги и страха, но, опять же, не за себя, а за папу. Воображение уже давно играет на полную катушку, подкидывая картинки, где один сценарий развития событий страшнее другого. Что, если они всё-таки не сдержали слово и добрались до старшего Чона? Если он сейчас придёт, но будет уже поздно, и он застанет сцену, где его папу… эти двое…       Нет. Нельзя об этом думать. Альфа мотает голой, пытаясь вытряхнуть картинки, которые пытают его разум на протяжении всего пути. А вместе с картинками — желательно и все те мысли, что успевают родиться в его голове. И ему в этом помогает знакомая улица и очертания родного дома, что уже маячат перед глазами альфы. Он дошёл. Но чем ближе он подходит к двери, тем сильнее в страхе и каком-то липком ужасе сжимается сердце. Открывая дверь, первое, что видит перед собой Чонгук, — это небольшой напольный стол, за которым они с папой завтракали, обедали и ужинали. Только вот он разломан на несколько частей, что навряд ли можно собрать и склеить. Поднимая взгляд, альфа видит привычную глазу обстановку, но сейчас она напоминает больше заброшенную комнату, чем когда-то хоть и маленькую, но уютную гостиную. Весь пол в обломках вещей и мебели, осколках немногочисленной посуды, разорванных бумагах, что, скорее всего, были документами, хранящимися дома, и лоскутах порванной одежды. Складывается ощущение, что в их доме прошёлся ураган, не меньше. Но Чонгук решает, что разберётся с этим позже, ведь следующее, что привлекает внимание, — это тихие всхлипы из его комнаты. Парень закрывает за собой дверь и подходит к помещению. За дверью слышны шорохи и всё те же всхлипы, побуждая зайти, что Чон и делает.       Он открывает дверь и заходит внутрь, где его встречает дрожащий комок из тонкого одеяла на матрасе, который служил альфе постелью. Сомнений в том, кто спрятался в его комнате, не возникает. Это мог сделать только один человек.       — Папа?..       Старший омега вздрагивает, скидывает одеяло с головы и переводит взгляд на сына, а у того внутри всё обрывается, и стук сердца, кажется, тоже прекращается. Ведь на родном и любимом лице, таком красивом и нежном, что всегда улыбалось альфе, несмотря на все тяжести, что сваливались на их семью, не только кристальные слёзы. Синяк на правом глазу уже налился фиолетовым и отёк, рассечённая бровь и губа кровоточат, а щёки имеют непривычные тёмные пятна вместо румянца. Альфа сглатывает вязкую слюну, что скапливается во рту, и буквально заставляет себя сделать вдох. Он должен быть сильным, ведь в этот момент его папе нужна поддержка.       — Гук-и, мой Гук-и, — шёпотом произносит омега. — Что с твоим лицом, милый?       — Поцарапался на работе, но это всё неважно. Папа, что произошло? — какой же это глупый вопрос, Чон Чонгук, ведь по состоянию дома и виду папы можно и догадаться, не так ли? — Эти ублюдки всё-таки успели тебя перехватить, да? Эти твари… Что им надо от нас, мы же заплатили, так в чём дело?       Альфа подходит к кровати и обнимает омегу, прижимая к себе как можно бережнее, ведь это единственная драгоценность в его жизни. И теперь, когда эту драгоценность тронули, он не спустит это всё на тормоза.       — Успокойся, милый, всё хорошо, просто… — запинается омега и виновато опускает взгляд. — Я не заплатил за тот месяц, хотел отложить денег и купить тебе зимнюю куртку, всё-таки скоро похолодает, но… — старший берёт небольшую паузу и переводит дыхание. Подавив всхлип, он продолжает: — Мне задержали зарплату, и я не успел выплатить, в итоге они поджидали меня возле дома.       Всхлипы всё-таки прорываются, и омега, уже не сдерживаясь, рыдает взахлёб, прижимая сына к себе. Он так виноват перед ним. В свою очередь, альфа обнимает родителя в ответ, поглаживая по голове в попытках успокоить. Чонгук в своих мыслях для себя уже всё решил. Они довольно долго терпели издевательства со стороны коллекторов, лишения и нищета заставляли окунуться на самое дно, и, глядя, как тяжело приходилось папе, альфа не мог оставаться в стороне и также брал ответственность на себя. Они справлялись до этого момента, но сейчас, когда ситуация стала патовой, парень, слушая всхлипы омеги, принимает для себя важное решение. С него хватит.       Он положит этому конец.       — Пап, всё будет хорошо, слышишь? — ласковый шёпот в тёмную макушку заставляет омегу вздрогнуть и поднять на сына заплаканные глаза. — Верь мне, хорошо?       — Чонгук? Что ты задумал?       Омега пытается сдержаться, дабы не заплакать вновь, ведь решимость в глазах сына настораживает и порождает тревогу в груди. Ему хорошо знаком этот взгляд. Такой же был у его мужа, когда тот так же что-то для себя решал и не намеревался отступать от задуманного. А в том, что его сын задумал какую-то глупость, омега даже не сомневается.       — Ничего особенно, просто наведаюсь в одно место.       — В какое место? Чон Чонгук, что ты задумал? Хватит юлить, говори немедленно, — повышает голос старший, но его сын только улыбается, что настораживает ещё больше.       — Пап… — Альфа легонько целует родителя в лоб. — Я люблю тебя. — Отстранившись, парень встаёт.       — Чонгук?       Омега хватает сына за руку, не давая тому двинуться в сторону двери, но тот мягко освобождается, взглянув в последний раз на черты родного лица, разворачивается и, не произнося ни слова, выходит. Сзади раздаётся крик папы, приказывающий остановиться, но альфа всё для себя решил и отступать не намерен. Выходя из дома, Чонгук достаёт из кармана куртки телефон и печатает одно единственное сообщение своему — надо же, как иронично — единственному другу.       «Прошу, позаботься о моем папе, хён».       Вызвав такси на последние деньги, альфа направляется дальше по улице. На перекрёстке парня уже поджидает машина, и, сев в салон, Чонгук называет адрес и выключает телефон.       Назад пути нет.       Альфу встречает здание, увешанное неоновыми огоньками, что привлекает внимание полуночных гуляк, и они слетаются как мотыльки на свет. Синяя вывеска подсвечивает чёрные буквы, что складываются в название места, где Чонгук хочет поставить точку в этой тёмной истории его семьи.       «Фортуна».       Что принесёт ему это слово? Правильно ли он поступает или совершает ошибку? Наверное, стоило бы задуматься, но Чон не даёт себе такой возможности и, откинув ненужные мысли, устремляется к фейсконтролю, что представляет собой двух шкафов с не самыми приятными взглядами и уж тем более — лицами. Очередь стоит возле входа внушительная, но с каждым, кто подходит, очень быстро прощаются. Список людей, которые могут пройти без проблем, не очень длинный, но массовка всегда верит, что среди них каждый особенный и именно их пропустят. Но альфе плевать на эту серую массу, он подходит напрямую к амбалам и протягивает визитку, что всю дорогу до клуба сжимал в руках.       — Я к Кану Донгюну, — как можно более безэмоционально сообщает Чон.       Амбал берёт карточку и показывает её напарнику, тот, видимо, более сообразительный, сразу кивает и отступает, молча предлагая пройти в здание. Чонгук без лишних слов проходит мимо вышибал и заходит внутрь, где его встречает громыхающая музыка, что сразу даёт по ушам, а яркий свет ослепляет, заставляя жмуриться. Привыкнув к бьющему по глазам свету прожекторов и световых лучей, альфа видит, что перед ним открывается вид на толпу двигающихся в такт музыке тел. Духота, стоящая в помещении, пропитанная всевозможными ароматами, создаёт удушающий поток, который окутывает вошедшего с улицы парня. По обе стороны от входа стоят диваны со столиками, за которыми уже вальяжно развалились некоторые гости, а с левой стороны располагается винтовая лестница, ведущая на второй этаж.       Чонгук, пытаясь протиснуться сквозь тесно танцующую толпу альф и омег, доходит до бара, где лёгким движением руки подзывает бармена и спрашивает, где он может найти Донгюна. Тот оглядывает парнишку и кивает в сторону второго этажа с приватными столиками. Парень кивает в знак благодарности и направляется к лестнице.       Второй этаж окутан мраком, и единственными источниками света служат настольные лампы в центре, что освещают лишь поверхность стола и лица сидящих в костюмах мужчин. Обычные столики стоят ближе к лестнице, где можно отследить то, что происходит внизу, а вот приватные зоны находятся у стены. Тяжёлые красные балдахины укрывают от посторонних глаз то, что происходит по ту сторону. Чонгук подходит к одной из таких зон — единственной закрытой на данный момент — и, приоткрыв завесу, юркает внутрь. Перед глазами альфы оказывается такой же столик, что и снаружи, такое же освещение в центре, только вот лица за столом тоже оказываются такими же, как и те, которые совсем недавно оставили синяки на его теле. Расслабленные альфы даже не обращают на мальчишку внимания, крепкий алкоголь в стаканах и приятная компания в виде двух полураздетых омег, что крутятся под боком, намного интереснее.       — Я пришёл, — голос Чонгука рвёт атмосферу, что до этого царила в полумраке комнаты, в клочья.       Но ему откровенно плевать.       — А? Ты же?.. — Один из альф отрывается от омеги, с которым до этого болтал, и наконец обращает внимание на незваного гостя. — А, пришёл, но что-то я не вижу в твоих руках наличные, которые ты задолжал. Объяснишь? Или нам самим выяснить?       — У нас нет сейчас такой суммы. — Альфа не отводит взгляда. — Поэтому… — Чонгук пытается проглотить ком, что встал в горле, но выходит плохо. Сейчас его идея кажется ему настолько бредовый, что даже произнести её вслух стыдно, но он уже здесь, и путь назад отрезан. Всё-таки, проглотив вязкую слюну, парень опускается на колени и склоняет голову. — Прошу, дайте мне возможность отработать хотя бы часть долга. Я на всё готов и на всё согласен. Умоляю вас.       Унизительно.       Стоя сейчас на коленях, преклоняя голову перед этими отбросами и произнося такие слова, Чонгук думает, что он упал достаточно глубоко и дальше уже падать некуда. Хуже и быть не может.       Но как же он ошибается в этот момент.       — Хм. — Мерзкая ухмылка появляется на лице Кана, а затем тишину в комнате разбивает громкий смех мужчин, что заставляет парня вздрогнуть. От стыда и унижения Чонгук чувствует, как глаза застилает непрошеная влага, а щёки пышут жаром, но голову поднять не смеет. Он всё ещё на коленях перед ними. Он всё ещё умоляет. — Значит, хочешь отработать? Хорошо, я дам тебе такую возможность, только готов ли ты к этому?       — Готов, — незамедлительный чёткий ответ.       — Хм, сегодня в полночь начнётся аукцион в основном для омег. Соберутся любовники и дети влиятельных людей нашей страны для покупки альфы. Многие, у кого нет денег, приходят сюда и принимают в этом аукционе участие в надежде выиграть счастливый билет в лучшую жизнь под боком у какой-нибудь шлюшки, которую трахает дядя побогаче. Только в этом случае часть оплаты уходит самому альфе, а часть — клубу, но в твоём случае ты уйдёшь кому-то абсолютно бесплатно. Все деньги достанутся нам. Такой расклад тебя устраивает?       — Да, — в этот момент Чонгук, даже не задумываясь, даёт согласие, не представляя, чем это обернётся.       — Тебе придётся оборвать связь с папой и друзьями, ты станешь полностью зависим от чужого и незнакомого тебе омеги, без его разрешения даже поссать не сможешь. Всё ещё уверен?       — Абсолютно.       — Ого, — издевательски тянет Донгюн. — В каком же ты отчаянии, мальчишка?       «Ты ахуеешь, если расскажу».       Чонгук оставляет вопрос без ответа и просто ждёт дальнейших указаний. Выбора у него как такового уже давно нет, да и не в том он положении, чтобы дерзить. Сейчас на одной чаше весов его мнимая свобода, а с другой — папа, который сделал слишком многое для сына. Перед глазами снова предстают синяки на когда-то красивом, а сейчас болезненно бледном и осунувшемся лице. Альфа зажмуривается, пытаясь отогнать образ, что режет сердце лучше любого ножа, и чаша весов полностью склоняется в сторону. Решение принято ещё в тот момент, когда парень сел в такси, и сейчас, несмотря на унижение, он не сдаст назад.       — Хорошо, Лиен, проводи его к Хенсу. — Кан кивком головы указывает на парня, и второй альфа встаёт с места. — Если приглянёшься кому надо, то, возможно, сегодня выплатишь и весь долг. Правда, не могу тебе сказать, через что придётся пройти, но одно знаю точно. Если выгорит и выплата случится, могу обещать, что твоего папу мы оставим в покое.       Лиен хватает парня за ворот ветровки и грубо ставит на ноги, но Чону плевать. Основное он услышал, и это сильно облегчает душу, что ещё со стычки возле кафе металась и не давала дышать полной грудью.       Папа будет свободен.       Это главное.       Чонгук выходит из приватной зоны следом за старшим альфой, больше не оборачиваясь на оставшегося там Донгюна. Его ведут вниз по лестнице, на первый этаж, через толпу танцующих и мимо барной стойки в коридор, который идёт к туалетам. Сам коридор заполнен парочками, что, не доходя до кабинок туалета, начинают прелюдии у стен, а кто-то кому-то толкает маленькие зип-пакетики. Из самих туалетов выходят уже готовые товарищи, по чьим глазам и размазанным по лицу улыбкам можно понять, как им хорошо и как сильно они любят жизнь в данный момент. Чонгука от такого зрелища только воротит, для него все эти картины омерзительны и вызывают если не желание проблеваться, то хотя бы помыться, лишь бы не чувствовать смазанные взгляды, которыми его провожают в самую глубь коридора. Старший альфа наконец останавливается возле металлической ничем не примечательной двери и стучит три раза. Чонгук за его спиной с плохо скрытым любопытством наблюдает за махинацией, пока за дверью не раздаётся характерный звук щелчка, оповещая о том, что им открыли. Альфа отступает, пропуская Чона вперёд, а тот без лишних вопросов проходит, сталкиваясь в коридоре с ещё одним амбалом, который снисходительно осматривает молодого альфу.       — Кого ты привёл, Лиен? — с усмешкой спрашивает верзила у зашедшего следом за Чонгуком мужчины.       — Не твоего ума дело. Мы к Хенсу, он на месте?       — Как обычно, где же ему ещё быть?       Лиен оставляет громилу без ответа, подталкивает зазевавшегося Чонгука в спину, молча веля идти вперёд. Пока они идут, у парня есть возможность осмотреться, но ничего нового он для себя не подмечает: коридор точно такой же, как и тот, по которому они шли сюда; такая же тёмная отделка пола и однотонные стены красного цвета; из декора только светильники, что освещают путь, да и штуки две или три картины, и, судя по ним, у хозяина данного заведения совсем нет вкуса. Путь недолгий, так как они снова оказываются возле двери, что в этот раз из красного дерева, за которой находится лестница вниз. Видимо, его ведут в подвал.       Спустившись по лестнице, парень видит небольшое помещение, похожее на гримёрки айдолов, только похуже. Стены обшарпаны, и в некоторых местах краска уже слезла; пол также исцарапан, скорее всего, здесь было много перестановок; ещё открывается вид на другую дверь напротив лестницы, за которой раздаются приглушённые голоса. В самом же помещении возле стены по обе стороны от лестницы стоит по два косметических стола с зеркалами, освещением служат лампочки, развешенные по периметру зеркала, рядом приставлены барные стулья и небольшой косметический столик на колёсиках. На самих столах творится хаос из косметических средств: разнообразие баночек, тюбиков и всякого остального хлама вкупе с кисточками и спонжиками, по виду которых можно понять, что используются они часто, а моются довольно редко. Пока парень осматривает помещение, в которое его привёл Лиен, сам же альфа подходит к двери и открывает её.       — Хенсу! Подойди, для тебя есть ещё один клиент, — прикрикивает мужчина, и к нему спустя время выходит незнакомый омега.       — Чего ты разорался? — раздражённо ворчит парень. — Чего тебе? Кого ты там ещё притащил?       — Вот этого мальца надо привести в порядок. И на сцену его. — Кивком головы альфа указывает на стоящего в стороне Чона, и внимание омеги переключается на второго альфу. — Это будет лот Донгюна.       — Хорошо. Я понял. — На миловидном лице омеги расползается ухмылка.       Лиен кивает и направляется к лестнице, проходя мимо стоящего столбом Чонгука. Не говоря ни слова, старший поднимается, и, как только за ним захлопывается дверь, омега, что уступает альфе в росте, налетает на него ураганом. Парень ничего не успевает сообразить, как маленькие руки ощупывают его грудь и руки, Хенсу хмыкает каким-то своим мыслям и хватает парня уже за подбородок. Повертев его голову в разные стороны и оглядев лицо, омега наконец выносит вердикт.       — Личико у тебя ничего, — елейным голосом тянет Хенсу. — А вот тело среднячок, навряд ли ты на много потянешь. И что, интересно, Донгюн рассчитывает получить, используя тебя как товар?       Чонгук молчит, никак не комментируя слова омеги, просто молча ждёт своей участи. Парень это понимает и хватает Чона за руку, подводя его к одному из столов, пихает на стул и принимается перебирать баночки, что хаотично разбросаны по всей поверхности.       — Снимай верх, мне нужно оценить ущерб. Судя по лицу, сомневаюсь, что такой раскрас отсутствует на твоём теле.       Альфа подчиняется и снимает сначала ветровку, затем и футболку, красуясь синяками на теле, что к завтрашнему утру уже превратятся в гематомы. Омега придирчиво осматривает синяки и недовольно цокает. Видимо, замазывать придётся много. Он хватает чёрный бутылёк, что стоял у самого края стола, и выдавливает кремообразную массу прямо на тело альфы, не используя никаких спонжей или кистей. Вроде эта бежевого цвета масса называется тональником, ловит себя на мысли Чонгук. Его папа таким замазывал свои синяки после встреч с отцом, а впоследствии — и коллекторами. Чужие руки, что размазывают тональник по телу, приносят лишь раздражение и дискомфорт. Всё-таки это первые омежьи руки, не считая папиных, что трогают его обнажённого, но альфа стойко терпит и сидит смирно, ожидая, когда омега закончит.       Осознание абсурдности всей идеи дошло до альфы только в тот момент, когда они спустились в это помещение и его посадили на стул. Он, чёрт возьми, действительно собирается продать себя какому-то богатенькому омеге? Как сказал Донгюн, парень станет ручным пёсиком на привязи, которому только свистни — и он прибежит, неся в зубах тапки и целуя ноги хозяину.       Чонгуку пиздец как не нравится эта идея.       Но в голове, как назло, начинают всплывать картинки последних прожитых лет после ухода отца: как в доме постоянно не было нормальной еды, а только рис, и иногда папа приносил с работы кимчи; разваливающийся дом, на ремонт которого неоткуда было отложить деньги; постоянные папины смены, из-за которых он мог прийти домой только раз в неделю. Счастьем было, если удавалось вернуться на два дня. Ещё коллекторы со своими выплатами; долг, который, сколько не плати, всё никак не хотел исчезать, и вечные счета, что копились и создавали ещё один долг.       Счета, счета и опять счета.       Эти бумажки, что приходили на их почту каждый месяц, заставляли папу грустить. А однажды маленький альфа проснулся среди ночи и увидел, как папа плакал над этими злосчастными конвертами, что неустанно появлялись в их почтовом ящике. В тот момент маленький Чонгуки мечтал только об одном: чтобы они с папой уехали куда-нибудь далеко-далеко, где останутся только они вдвоём, не будет никаких долгов и счетов. Будет только вкусная еда, хороший и уютный дом, папа больше не станет так много работать и валиться без сил под вечер. И самое главное — где злые люди, что делают им больно, их не найдут.       Но, к сожалению, реальность оказалась страшнее и более жестокой, чем раньше представлялось маленькому Чонгуки.       Желание сделать папу счастливым привело его в этот обшарпанный подвал, в котором малознакомый ему человек водит своими руками по его голому торсу, пытаясь замазать синяки только для того, чтобы Чонгука захотели купить. И самое страшное, что, приняв такое решение, он поступает ничем не лучше своего отца. Он оставляет папу одного. Он такой подонок на самом деле. Но если для счастья родного человека ему до конца своих дней придётся таскать в зубах чужие тапки, ползать на четвереньках, унижаться, чтобы заслужить право поесть, и ссать по команде, то Чонгук готов. Ему уже давно плевать на своё жалкое существование, которое он волочит от зарплаты до зарплаты.       Самое главное — чтобы папу оставили в покое.       — Значит так, дружок, с телом я закончил, осталось только лицо. — Из раздумий альфу выводит голос Хенсу, что отставляет баночку с кремом в сторону и берёт в руки кисть. — Но времени у нас катастрофически мало, поэтому я замажу большие синяки, а там уже молись, чтобы то, что осталось, не отпугнуло будущих покупателей.       Альфа ничего не отвечает, лишь подставляет лицо под кисть, которой омега довольно часто сильно нажимает на самые тёмные участки фингалов. Чон правда понять не может, за что ему мстят, но стойко терпит, пока Хенсу работает над его лицом. Эта боль — ерунда, он и потерпеть может. В ожидании, когда же наконец это закончится, Чонгук старается больше не углубляться в свои нерадужные мысли, а просто смиренно ждёт своей участи. Которая скоро настанет.       Омега отходит от парня на шаг и придирчиво оглядывает его. Результатом он явно недоволен, но, видимо, что-то менять уже поздно, поэтому он откидывает кисть и отходит от стола к тумбе, что до этого даже не попадалась на глаза Чонгук, и, открыв первый ящик, принимается что-то искать там.       — Раздевайся. Полностью, — командует омега, доставая среднего размера кругляшок и возвращаясь к альфе.       — Что? — от услышанного голос подводит альфу, и вместо нормального вопроса из уст вылетает лишь жалкий писк.       — Что слышал. Или ты думаешь, что сидящие там омеги посмотрят на твоё лицо и голый торс и им этого хватит? — усмехается парень. — Какое же ты наивное дитя. Им нужно будет оценить, сможет ли твой член доставить им наслаждение во время течек, или у тебя там жалкая пародия на дилдак. Вот в чём заключается основная часть аукциона. Поэтому раздевайся.       Шок, стыд, страх. Альфа даже не может точно сказать, какое из чувств захватывает его тело и мешает трезво мыслить, поэтому на автомате парень негнущимися пальцами хватается за пуговицу на джинсах, как за спасательный круг, но расстегнуть её так и не удаётся. Пальцы всё ещё отказываются двигаться. Чонгук чувствует, как щёки снова пылают жаром, но в этот раз пожар на лице распространяется дальше, вниз по шее, доходя до ключиц. Видимо, со стороны он выглядит действительно жалко, так как Хенсу надоедает смотреть за его потугами. Подойдя к парню вплотную, он убирает руки альфы и сам хватается за застёжку, глядя прямо в глаза Чону. Омега снисходительно усмехается и спускает джинсы вместе с нижним бельём, одновременно с этим опускаясь вниз, и сам, где, всё так же глядя в глаза, хлопает по левому бедру, молча приказывая поднять ногу. Альфа подчиняется, и одна штанина слетает с щиколотки вместе с обувью и носком, а лицо омеги находится в непосредственной близости к паху, что делает ситуацию ещё хуже, чем она могла быть. Такая же махинация происходит и с другой ногой. Вещи летят в сторону, но старший не поднимается, наблюдая за горящим лицом парня снизу вверх.       Унизительно.       Вот что приходит на ум Чонгуку, и, дабы он избежал ещё большего позора, руки тянутся прикрыть пах, но ему не дают этого сделать.       — Куда? Я ещё не закончил.       Омега не даёт совершить задуманное, убирая руки парня. Сам же омега хватает кругляшок, что до этого отложил на стол, пока раздевал мальчишку. Отлепив задний слой, он аккуратно приклеивает наклейку с левой стороны выше тазовой косточки, и теперь Чонгук видит, что это чёрная наклейка с окантовкой золотого цвета по краю и такого же цвета цифрой посередине. На ней гордо красуется число «девятнадцать», поблёскивая на слабом свету от лампочек на зеркале, а альфе кажется, что это насмешка судьбы. Не иначе. После несложной махинации омега поднимается, а Чон с облегчением выдыхает и наконец прикрывает пах руками, чем вызывает снисходительный взгляд.       — Неженка.       — Заткнись, — пылая щеками, пищит альфа.       — Ладно, хватит шуток, теперь серьёзно. Твой порядковый номер — девятнадцать. Как только объявят — выходи на сцену, и без фокусов, пацан. Там сидят люди, которые, может, и повеселятся, но вот только у них есть покровители, которые уж очень туго понимают юмор. Усёк?       Чонгук кивает на пламенную тираду, которой омега, скорее всего, пытается настроить его и вправить ему мозги, но парень выглядит не особо впечатлённым. Его больше волнует выражение лица, которым Хенсу осматривает его с головы до ног, но альфа так и не может сказать, что это за выражение. Лишь позже, спустя время, до него дойдёт, что это было.       Это была жалость.       Хенсу жаль Чонгука, но и помочь мальчишке ничем не получится. Каждый, кто попадает в этот подвал, уйти уже не сможет.       Кивнув самому себе, старший омега еле слышно произносит «удачи» и пихает Чонгука к двери, где чей-то громкий голос объявляет: «Продано». И почему-то от этого слова внутри всё падает. Скоро так прокричат и для него. Альфа собирает оставшиеся силы и дёргает за ручку, заходя внутрь. Дверь за спиной захлопывается, отрезая путь назад. Перед глазами оказывается закулисье с выходом на миниатюрную сцену, на которой во всей красе предстаёт голый альфа явно старше Чонгука. На его торсе красуется цифра «восемнадцать», что ещё больше заставляет волноваться. Возле выхода на сцену стоят два амбала. «Видимо, помощь стеснительным кандидатам», — ловит себя на мысли парень.       — Продано господину под номером «тринадцать», уводите. — С другой стороны сцены находится трибуна, за которой с микрофоном стоит аукционер. Именно его голос слышал альфа, стоя за дверью. — И сейчас следующий лот под номером «девятнадцать», начальная цена — десять миллионов вон.       В этот момент, как объявляют его номер, альфу как гром средь ясного неба пронзает мысль, что он, чёрт побери, не готов. Совсем. Думать про это легче, чем наконец оказаться в шаге от реальности, в которой ему предстоит обнажённым выйти на обозрение людям, которые впоследствии станут торговаться за его тело.       Это слишком.       Слишком стыдно, слишком волнующе, слишком страшно, но хуже всего то, что это слишком унизительно для парня.       Альфу накрывает не по-детски. Пот скапливается у линии роста волос, и маленькие капли уже начинают своё путешествие вниз по лбу. Дрожь пробивает на холодный пот на спине, конечности будто онемели и не хотят слушаться хозяина, во рту сухо, и язык будто приклеился к нёбу. Лицо снова жжёт вместе с шеей, а глаза застилает непрошенная влага. Он не готов. Совсем. Это оказывается сложнее, чем можно было представить, да и представить такое было невозможно. Сейчас, стоя на краю, он осознаёт, во что он ввязался и куда завела его решимость и желание покончить со всем в один момент.       Это всё завело его в клетку, из которой выбраться окажется невозможно, ведь ключ будет находиться в чужих руках.       — Лот номер «девятнадцать», мы ждём.       Слова долетают до Чонгука, как сквозь вату. В ушах вакуум, что не даёт получить информацию и уж тем более обработать её, поэтому парень даже не двигается с места.       Но ему помогают сделать этот шаг в неизвестность те самые амбалы, что стоят рядом. Они подхватывают готовившегося потерять сознание парня под руки и практически выносят полуживого альфу на сцену. Чонгук оказывается перед абсолютно тёмным залом, где разглядеть хоть кого-то или что-то не получается. Свет прожектора направлен на него, и это усложняет возможность осмотреться. Свет слепит, из-за чего приходится жмуриться, и одна из слезинок всё-таки скатывается по щеке парня вниз. Дикое желание прикрыть пах колет сознание, но крепкие чужие руки не дают этого сделать, держат намертво. Дабы избежать ещё большего унижения, Чонгук опускает голову, скрывая за чёлкой влажные глаза, но спрятаться у него не получается. Один из сопровождающих его альф дёргает за волосы, и Чон с шипением поднимает голову. Глаза всё ещё закрыты, но кристально чистым слезам это не мешает. Они всё-таки скатываются по алым щекам к подбородку и падают на такую же алую обнажённую грудь.       Ему не спрятаться. Ему не скрыться. Он абсолютно открыт и у всех на виду.       Страшно.       Стыдно.       Унизительно.       Всё, что остаётся Чонгуку, — просто ждать, когда это закончится, а тем временем аукционер продолжает озвучивать новые суммы. Торги ведутся нешуточные, что ещё больше давит на парня. Альфа пытается вспомнить хоть одну молитву и помолиться, дабы это всё закончилось, но в голове ни одной связной мысли. Упавать на чудо — тоже неподходящий вариант. Госпожа удача давно отвернулась от их семьи, оставив противостоять целому миру, и даже сейчас чувства неизбежности и безысходности не пропадают. Помощи ждать не от кого и неоткуда. Это конец.       — Продано! За восемь миллиардов вон господину под номером «тридцать», — не скрывая радости, вещает мужчина.       До альфы смысл озвученной фразы доходит только тогда, когда его уносят со сцены в другую сторону. Он открывает глаза, в которых можно увидеть удивление вперемешку с неверием. Чон тряпичной куклой повисает на руках амбалов, чувствуя, как тело покидает напряжение, что всё это время превращало каждую мышцу, каждый нерв в натянутые струны. Теперь в теле чувствуется лёгкость, но разум не ощущает облегчения, скорее наоборот — тревожных мыслей становится намного больше, и они терзают и терзают, не желая исчезать и оставлять и так уже порядком изнасилованный переживаниями и волнением разум парня. За невесёлыми думами Чонгук даже не замечает, как его приносят в комнату, где посреди стоит двуспальная кровать, застеленная красным пледом, рядом пристроилась небольшая тумбочка, на которой стоит стеклянный бутылёк с прозрачной субстанцией и ещё что-то, что Чонгуку рассмотреть не удаётся, но по очертаниям напоминает серебристую ленту. Это вся мебель, что находится в комнате. Мужчины скидывают свою ношу на кровать, и, не говоря ни слова, один из них удаляется, в то время как второй не сводит с Чона взгляда.       — Жди здесь своего нового хозяина, — с нескрываемым отвращением произносит он. — Продажный щенок.       Выплюнув это в лицо всё ещё мало что осознающему Чонгуку, мужчина спешит уйти, оставив парня в полном одиночестве со своими мыслями и чувствами.       Продажный?..       Ах да. Теперь это действительно уместное описание для Чона Чонгука. Сегодня он совершил ошибку, за которую будет расплачиваться до конца своих дней. Ну разве не величайший глупец?       Проданный глупец.

…это наказание для необыкновенных».