Мёд с орешками

      — Мать-перемать, — пробормотала Катрин, нервно сжимая трость.              — Согласен, — флегматично ответил Габриэл, доставая из глаза монокль и вытирая его о рукав пиджака.              Чинк, развернувшись в дверях, выбежал из дома. Габриэл, вставив монокль обратно в глаз, медным голосом сказал:              — Отлично. Я ждал, что ты г’асскажешь Чинку пг’авду, но не думал, что так г’езко. И уж точно не мог пг’едсказать, что он так отг’еагиг’ует.              — А чего ты ждал?! — вызверилась Катрин. — Большого «спасибо»?! «Спасибо, что последние несколько месяцев постоянно мне врали?» — так, что ли?!              — Не надо сг’ываться на мне за свои ошибки! – Габриэл раздражённо поморщился. — Если бы тебе хватило смелости сг’азу сказать Чинку пг’авду — нам удалось бы многого избежать!              — Конечно же, блин! — неубедительно огрызнулась Катрин. — А у тебя язык отнялся?!              Габриэл не ответил, но по его лицу можно было понять, что он на грани срыва.              — Ладно, каналья, с тем, кто виноват, разберёмся позже, — резюмировала Катрин. — Пока надо составить план, как сделать так, чтобы малой нас не возненавидел. А это с его стороны было бы вполне логично.              — Согласен, — Габриэл кивнул. — Есть идеи?              — Никаких, — призналась Катрин. – Чтоб мне в аду сгореть, я первый раз оказалась в такой ситуации! Ладно, не в первый, но всё равно… Общего решения тут нет.              — Общего г’ешения, может быть, и нет… — Габриэл многозначительно улыбнулся. – Но всё же безвыходных ситуаций не бывает.              — Ты предлагаешь что-то конкретное? — хмуро спросила Катрин.              — Пока — ничего, — Габриэл задумчиво постучал пальцами по столу. — Тут думать надо. Знаешь… Как-то г’аз мы с моим младшим бг’атом окапывали виногг’адные лозы. У нас с ним была пг’иличная г’азница в возг’асте, лет в двенадцать. Точно уже не скажу… Так вот, г’одители отпг’авили нас окопать виногг’ад. Для моего бг’ата это было ског’ее забавной игг’ой. Он носился по виногг’аднику с лопатой, пег’едавил к чёг’товой матег’и половину тех самых лоз, котог’ые нам надо было окопать, и лопатой едва не заехал мне по голове. В общем, в какой-то момент я отпг’авил его домой — в довольно гг’убой фог’ме. Мягко говог’я.              — Послал его матом? — уточнила Катрин, улыбаясь уголком рта.              — Типа того, — Габриэл кивнул. – Ну, не пг’ям матом… но, повтог’юсь, довольно гг’убо сказал, куда он может идти с такой «помощью». Бг’ату на тот момент было семь лет, кажется. В общем, г’аботу я заканчивал один. Потом, когда пошёл докладываться г’одителям, они спг’осили, где я потег’ял бг’ата. И тут начался фог’енный циг’к с конями, пг’ошу пг’ощения за вульгаг’ное выг’ажение. Бг’ата я искал часа два. Нашёл в итоге в дг’овяном саг’ае. Нечего и говог’ить, бг’ат был сильно обижен. Он спг’ятался там, сг’еди дг’ов, и довольно долго плакал, судя по всему… К тому моменту, как я его нашёл, бг’ат уже спал. Я не г’ешился его г’азбудить. Сел г’ядом и ждал, когда он пг’оснётся.              Габриэл вздохнул.              — Вг’емени подумать у меня было пг’едостаточно. Бг’ат… кто был виноват в том, что он был тогда г’ебёнком? Никто. И… чёг’т меня возьми! В тот момент я себя ненавидел. Бг’ат в конце концов пг’оснулся… Надо отдать должное — он к тому моменту пег’естал уже дуться, но всё же осадочек явно остался. Мы с ним пег’еговог’или, пг’инесли дг’уг дг’угу извинения… Истог’ию замяли. От деда, тогдашнего главы семьи, мне влетело тогда, конечно, знатно… и, не могу не пг’изнать, совег’шенно заслуженно.              — К чему ты клонишь? — мрачно спросила Катрин. — Обматерить на эмоциях — это одно… А мы малого всё равно что предали!              — Катг’ин, — мягко произнёс Габриэл, — пг’едательство — оно ведь тоже г’азное бывает. Вытег’еть ноги о своего близкого — это пг’едательство, и неважно, в какой фог’ме ты это сделал — высказав ему паг’у ласковых или столько недель скг’ывая от него пг’авду.              Катрин несколько минут молчала.              — Может, ты и прав, лягушатник, — медленно произнесла она наконец. – Чёрт возьми, никогда бы не подумала, что… ну, неважно… И что же ты предлагаешь? Пойти к малому и тупо…              — Не тупо. С умом. Пг’идя к Чинку и сказав: «Извини, мы ошибались», мы г’искуем узнать десяток новых мест, куда можем пойти, — Габриэл потёр лоб. — Тут нужно что-то пг’идумать…              — Что-то пг’идумать определённо надо, — хмыкнула Катрин, умело подделывая акцент. — Ты у нас по части мозговой активности.              — Спасибо на добг’ом слове. Катг’ин, сейчас не то вг’емя и не те обстоятельства, чтобы язвить.              Чинк не помнил, как выбежал из дома. Как запрыгнул на мопед, проехал несколько кварталов. Остановился возле клуба. Спрыгнул со своего «железного коня», зашёл в светлое нутро клуба. Клуб был практически единственным местом, куда Чинк мог зайти, будучи в плохом настроении. Тем более, что с клубным барменом он водил неплохое знакомство. Спиртного в клубе не наливали — всё-таки семейное заведение — но молочные коктейли бармен делал весьма неплохие.              Людей внутри почти не было — рабочий день. Пройдя через танцпол к барной стойке, Чинк угнездился на табурете. Жестом бывалого алкоголика бросил пару купюр, пробурчал:              — Молочный коктейль. Ореховый.              — Двойной? — уточнил стоящий за стойкой барсук Юрий, давний старший приятель Чинка. Ему было девятнадцать, и он не раз и не два выручал бельчонка — когда давал совет, когда просто слушал, а пару раз и денег одалживал.              — Тройной, — буркнул Чинк.              — Проблемы дома? — спросил Юра, запуская блендер.              — Не то слово, — буркнул Чинк, снимая шляпу и вытирая её полами лоб.              Наполнив три стакана, Юра воткнул в каждый трубочку и пододвинул их приятелю.              — Выкладывай, — сказал, поставив локти на стойку.              Практически залпом выпив первый молочный коктейль, Чинк неохотно сказал:              — Мама… Она врала мне всё это время!              — Интересное начало, — Юра пододвинул к себе табурет, сел. Достал из-под стойки пачку сигарет и зажигалку. Затянулся. Сказал, жуя фильтр: — Давай-ка поподробнее, кореш. Я не смогу тебе помочь, пока ты всё не изложишь.              Выслушав Чинка, Юра, хмыкнув, притушил пальцами сигарету. Положил окурок в блюдце, стоящее под стойкой. Достал чистый стакан, до середины плеснул туда какой-то тёмно-красной жидкости. Пододвинул её Чинку со словами:              — За счёт заведения.              — Что это? — подозрительно спросил Чинк.              — Расслабься, — Юра весело хмыкнул, закидывая в рот вторую сигарету. — Мой фирменный коктейль. Вишнёвый сок, немного кое-какой травяной настойки и пара капель кое-чего ещё. Абсолютно безвредно.              — Юр, — Чинк многозначительно посмотрел на приятеля.              — Расслабься, говорю тебе! — Юра отрывисто хохотнул. — Вкус специфический, но безопасно.              Чинк пригубил стакан. Напиток оказался тёплым, пряным и щекочущим горло. Закурив, Юра сказал:              — Так вот, кореш. Когда от тебя что-то скрывают — приятного в этом мало, спору нет. Но ты тоже сильно не перегибай… Вряд ли твоя мама стала бы что-то от тебя скрывать, если бы на то не было достаточно веских причин. Со временем ты начинаешь многое понимать иначе, и когда-нибудь ты поймёшь, что родители никогда не лгут детям, если их не заставляют обстоятельства.              — Что ты имеешь в виду? — спросил Чинк, потягивая третий коктейль.              Притушив догоревшую сигарету, Юра ответил:              — Со временем поймёшь, кореш. Словами этого не объяснишь. Это с опытом приходит… Короче, кореш, не забивай себе голову, а то уроки учить не сможешь. Ситуация не из приятных, но далеко не из ряда вон. Поэтому мой тебе дружеский совет: не парься. Езжай домой, перетри с матерью… Заодно узнаешь всю правду. Если припечёт и будет жить негде — переезжай ко мне в каморку.              Чинк недоверчиво посмотрел на приятеля. Юра, хмыкнув, пихнул бельчонка в плечо:              — Шучу, шучу, кореш.              — Смешно, — буркнул Чинк. — И что мне делать?              — Что делать? Смотрим по пунктам, — Юра поднял растопыренную ладонь и начал загибать пальцы. — Пункт первый: езжай домой. Пункт второй: поговори с мамой. Пункт третий: помирись с ней. И пункт четвёртый: заскакивай ко мне — отметить примирение за стаканчиком лимонада.              — Спасибо, — буркнул Чинк, осушая третий стакан. — Сколько с меня?              — За мой счёт, кореш, — Юра поднял сжатый кулак. — Если разговор не сложится — дуй сразу ко мне, вместе покумекаем.              Возвращаясь домой, Чинк держал более низкую, чем обычно, скорость и крепко размышлял о словах Юры. Возможно, он в чём-то был прав… Возможно… Заговорить с матерью бельчонку не позволяла гордость — всё-таки она столько времени врала ему. Но с другой стороны… с другой стороны… Чинк вспомнил свои недавние мысли. Катрин и вправду уже много лет, и вряд ли она стала бы что-то скрывать от сына, не будь на то серьёзной причины.              Остановившись в тени забора дома Люси, Чинк задумался.              Мама… Она ведь любит его — сомневаться в этом не приходится. Почему не сразу рассказала о Трасте — это понятно. Понимала, что Чинк, горячая голова, кинется искать его. Как тогда, в Виноградном Ущелье, он без раздумий начал копать старое дело, чтобы оправдать маму, а в итоге только нарыл на неё компромат. С Трастом всё было ещё хуже… Судя по всему, Траст вполне мог бельчонка придушить. Но вот почему про папу правду не рассказала?..              Сев на крыльце дома, Чинк поправил шляпу. Посмотрел на солнце. Вопрос о том, что делать, крутился в голове у бельчонка, требуя ответа и немедленных действий. В этот момент на крыльцо вышла Катрин. Села рядом с сыном. Поставила трость у стены. Достала сигареты, закурила. Всё это — не говоря ни слова. Молчание висело минут десять.              — Почему ты не сказала мне правду? — спросил наконец Чинк.              Выпустив струйку вонючего дыма, Катрин ответила:              — Хотела тебя защитить, малой, от своего сомнительного прошлого. Понимаю, виновата… виновата.              — «Сомнительного прошлого»? — переспросил Чинк.              — Именно так, малой. Тогда, после той клятой аварии, нас привезли в больницу. Лобовое столкновение на большой скорости — это не шутки, и… короче говоря, меня доставили сразу в реанимацию, в том ещё состоянии. Я была без сознания, с повреждённым позвоночником и внутренними органами, с переломанными костями в ногах… Мишелю досталось намного меньше. Когда машина во что-то врезается, водитель в последний момент всегда переводит основной удар на пассажира переднего сиденья — инстинкт самосохранения.              Бросив окурок в банку, Катрин снова затянулась и продолжила:              — Мишель был в сознании. Он понимал, что его спасут — травмы были серьёзными, но вполне излечимыми. Но, когда он узнал о том, что я лежу в реанимации, в критическом состоянии, что срочно нужна кровь и органы, он написал отказ от лечения. Фактически пожертвовал собой, чтобы спасти меня. А перед этим… — Катрин тяжело вздохнула. — Перед этим дозвонился своему старшему брату, Габриэлу. Габриэл в это время был в Виноградном Ущелье по делам своего бизнеса. Узнав об аварии, примчался в больницу. Переговорил с Мишелем… Тогда же Мишель и попросил брата подменить его.              Чинк молча слушал.              — Ты этого не помнишь, совсем мелким был, но Габриэл и вправду любил тебя. Своих детей у него не было — дела не позволяли выкроить достаточно времени. А к тебе он привязался. Всё-таки первый племянник… Габриэл, насколько я знаю, хотел поначалу забрать тебя к себе, но передумал по весьма простой причине — бандиты. Следовало сперва обеспечить вам безопасность. Да и в Виноградном Ущелье тебе оставаться было не комильфо. Поэтому Габриэл договорился с Люси, чтобы она забрала тебя к себе. Брата он умел изобразить, ничего не скажешь… Люси так и не поняла тогда, что перед ней не Мишель. От денег Люси отказалась — решила, что вырастит тебя сама. Ну и… просчиталась немного. А что было дальше, ты и так знаешь.              Чинк кивнул.              — Сейчас только у тебя есть право решать, что дальше, — признала Катрин, бычкуя вторую сигарету. — Если хочешь, чтобы мы ушли — мы уйдём. Если ты действительно этого хочешь.              Чинк довольно долго молчал.              — Хочешь, чтобы мы ушли? — хмуро спросила Катрин.              Сглотнув, бельчонок медленно проговорил, запинаясь:              — Хочу… хочу, чтобы остались.              Катрин грустно улыбнулась, потрепав сына между ушей:              — Малой-малой… Одно радует — теперь скрывать и вправду нечего.              Из дома вышел Габриэл. Сел по другую сторону от Чинка. Поправил монокль. Осторожно спросил:              — Чинк… Мама всё тебе г’ассказала, вег’но?              — Угу, — односложно ответил Чинк.              — И ты…              Чинк покивал. Габриэл, слабо улыбнувшись, обнял его за плечи.              — Семья снова в сборе, — прокомментировала Катрин, глядя на солнце. — Хоть бы и в таком виде. А знаете… это надо отметить.              — Согласен, — Габриэл поправил цилиндр. — Может, по коньячку?              Катрин молча показала ему кулак. Чинк зажал себе рот, чтобы не рассмеяться.              — Ладно-ладно, — со смешком поднял руки над головой Габриэл. — Пойдём в г’естог’ан. На месте посмотг’им.              Люси, стоящая у окна кухни, грустно улыбнулась, глядя, как уходят Катрин, Чинк и Габриэл. Похоже, что история заканчивается. Чинк снова обрёл семью… и не только он. Катрин в своё время заменила родителей для самой Люси, а Габриэл… что же, он стал достойной заменой своему брату. Для Чинка он стал вторым отцом, для Катрин — вторым мужем, а для неё, Люси — мудрым старшим другом.              Возможно, что это — действительно конец целой истории. Катрин продолжит воспитывать сына, Габриэл будет у неё на подхвате, Люси сможет расширить своё дело, а Чинк… Чинк выучится на настоящего детектива. Всё худшее осталось позади.