Среди отраженных огней

Минерва Макгонагалл встретила Гарри и Гермиону прямо в вестибюле: — Мистер Поттер, мисс Грей… ох, простите, миссис Уизли, добрый день! Директор виновато улыбнулась: — Сложно отвыкнуть от старых привычек. Полагаю, что лучше мне называть вас по имени. — Здравствуйте, госпожа директор, — тепло отозвалась Гермиона. — Конечно. Я думаю, что условности нас не должны сильно волновать. — Моя девочка, — Минерва крепко обняла ее. От привычной изумрудной мантии пахло пергаментом, нагретой кошачьей шерстью и имбирем. — Гарри? Поттеру тоже не удалось ускользнуть от объятий. — Итак, вы хотите провести ревизию артефактов? — после короткой светской беседы задала уточняющий вопрос директор. — Это довольно сложный проект. Однако перспективный. Полагаю, что мы сейчас быстро отсечем большую часть вашего списка. Обход действительно шел без заминок. Галочки торопливо впархивали в список, и Гермиона чувствовала, как душу греет осознание, что сегодня проделана большая и значимая работа. Они с Гарри то и дело задерживались у преподавателей на разговор, вспоминая минувшие дни. Маленький Флитвик, который до сих пор, несмотря на преклонный возраст, преподавал, впал в такой восторг, увидев их, что упал со своей подставки и был подхвачен Гарри буквально за пару сантиметров до пола. Сивилла Трелони вопреки опасениям Гермионы встретила их приветливо и с удовольствием продемонстрировала цепочку Кассандры. Профессор Слизнорт предъявил богатый арсенал артефактов зельеваров, рассказал несколько баек, в том числе и ту, где ложку Агриппы пытались похитить Лили Эванс и Северус Снейп. Гарри после этой беседы долго недоуменно качал головой и повторял о том, как маловероятно, что его мать была способна на такой шпионский триллер, да еще и в такой компании. К пяти часам они уже сидели в кабинете директора и пили чай с Минервой, расслабленно беседуя о жизни. Гермиона краем глаза покосилась на заполненный список и подумала, что, похоже, сегодня вернется домой, хотя полагала сначала, что придется задержаться… — Мы не проверили Выручай-комнату, — вдруг сказал Гарри, разглядывая портретную галерею директоров. Портреты Альбуса Дамблдора и Северуса Снейпа так картинно спали, что было понятно — притворяются, чтобы не беседовать с ними. Гермиона заинтересованно посмотрела на него: Исчезающий шкаф она сразу отметила в списке, как утерянный, а других вещей, местоположение которых они бы не уточнили в Хогвартсе, и не было. — Вы не пробовали в нее заходить? — спросил Гарри у профессора Макгонагалл, а Гермиона вдруг вспомнила, что Рон вчера рассказывал про попытку побега Гойла… Ведь и Гарри мог принимать участие в операции по перехвату… — Выручай-комната отзывается, похоже, что Хогвартс сохранил ее, но то, что там хранилось, — Минерва погрустнела и сплела пальцы в замок, — погибло в том страшном пожаре. Так что не знаю, какие артефакты вы бы хотели там найти. — Мы все равно заглянем, — кивнул Гарри, усмехнувшись краешком рта. — Хогвартс умеет удивлять. Насколько Гермиона могла понимать выражение лица своей бывшей преподавательницы и декана, ей эта идея совсем не понравилась, но в то же время она не стала высказывать недовольство. На восьмом этаже было пустынно. Гермиона все еще терзалась любопытством, зачем Гарри это делает. Неужели думает найти что-то необычное в обгоревшей комнате? Гарри несколько раз прошел вдоль стены, слегка хмурясь. С забытым, однако таким запоминающимся звуком треснула стена, выпуская дверь, которая выглядела по-обычному, но Гермионе вдруг вспомнился гул пламени, который их чуть не поглотил, и она отступила на шаг назад, будто подумала, что огонь сейчас вырвется и втянет их к себе. — Рискнем? — пальцы Гарри нашли ее руку, сжали. — Тут есть один секрет, который я хочу тебе показать. — Да, — прошептала Гермиона, позволяя ему повести себя вперед. Во рту пересохло, а сердце вдруг сбилось с ритма, забившись чаще. За дверью было необычно пусто: огромное пространство, которое явно когда-то было тем самым местом, где прятали все и вся, но голое, слегка закопченное хлопьями сажи, но с исправно сияющими магическими светильниками на стенах. Когда они двинулись внутрь, Гермиона заметила золотой отблеск: прямо из зыбкого полумрака к ним выступало высокое зеркало в тяжелой раме, покоящейся на когтистых лапах. Торопливо она вскинула глаза вверх и увидела ту самую отзеркаленную надпись, зафиксированную в документах: «Я показываю не твое лицо, но желание твоего сердца». — Как это возможно? Гермиона сбилась с темпа и остановилась, как вкопанная, не находя в себе сил приблизиться к темной зыбкой зеркальной глади, за которой плыли в воздухе отблески магических огней. — Я нашел его пару лет назад, — внезапно осипшим голосом пояснил Гарри, стискивая ее руку сильнее. — Не стал никому говорить. Думаю, что профессор Макгонагалл его тоже видела. — Но… но почему ты привел меня сюда? — теперь Гермионе стало не на шутку страшно. Во всем этом виделось нечто зловещее и опасное. Она не могла сформулировать, что именно, но ощущение возникло такое, будто она встала на край бездны и вот-вот сорвется. — Чтобы и у тебя была возможность посмотреть в лицо своим желаниям, — тихо ответил Гарри. — Посмотри, Гермиона. Это совсем не страшно. Может быть, даже облегчает душу. — Зачем это тебе? — она умоляюще сжала его руку двумя ладонями. — Что, если я стану жертвой этого зеркала и потеряю себя? — Я этого не допущу, — в хриплом голосе прозвучала удивительная мягкость, а его левая ладонь накрыла ее дрожащие пальцы. — Все будет хорошо. Поверь мне. Гермиона судорожно вздохнула и кивнула. В конце концов, несмотря на страх, ей было интересно столкнуться с этим артефактом лицом к лицу, узнать, в чем же его привлекательность и пройти испытание с честью… Гарри подвел ее на расстояние пяти шагов, а затем вывел вперед перед собой и чуть подтолкнул. — Что ты видишь? — его дыхание скользнуло вдоль шеи, и Гермиона, вздрогнув, подняла голову. …она всматривалась долго, достаточно долго, чтобы рассмотреть все в малейших деталях. Ее пальцы сжались в кулаки, чтобы подавить дрожь, а сердце так отчаянно заныло под ребрами, что в уголках глаз набухли капельки слез. — Я в-вижу себя Министром магии… — она вздохнула полной грудью, чтобы быть уверенной, что голос не подведет ее. — Я выступаю перед всей магической Британией. В ней нет больше места ксенофобии и неравенству… Она почувствовала мягкое теплое прикосновение к завитку волос на шее. От него брызнула россыпь мурашек по коже… — Ряд-дом со мной… Рон… У нас двое чудесных детишек — мальчик и девочка… Мы так счастливы и влюблены… Он поддерживает меня во всем. Тепло исчезло, оставив горький холод. Так резко, как задувают свечу. Гермиона развернулась: — Зачем это, Гарри? Зачем ты хочешь от меня такой откровенности? Это… — Я просто хотел быть уверенным, что все правильно понимаю, — бесцветным голосом отозвался друг, отступая в тень, словно торопясь скрыть лицо от ее взгляда. — Министр Магии — прекрасное желание, да? — Да, — Гермиона обернулась на миг к зеркалу, но поторопилась отвернуться, отрезая себя от сладостных видений. — А что видишь ты? — Как и тогда… — голос Гарри был тихим и наполненным тоской. — Я вижу свою семью. Это то, что я всегда хотел иметь больше всего на свете. Повисла тягостная пауза. Гермионе вдруг стало так зябко, что она даже наколдовала согревающие чары и обняла себя, пряча подбородок в ворот свитера. — Прости меня, — заговорил Гарри после нескольких томительных минут. — Я напугал тебя. Просто хотел застать тебя врасплох… Мне показалось это, хм, «забавным». — Приведи сюда в следующий раз Малфоя, раз так хочется позабавиться, — несколько отрывисто отозвалась Гермиона, обдумывая поведение своего лучшего друга и видения из зеркала. — Обязательно. Они молча покинули Выручай-комнату, снова дошли до директорского кабинета. Минерва Макгонагалл с неодобрением покосилась на Гарри, но вполне радушно предложила выпить еще чаю. Гарри едва пригубил чашку и вскоре засобирался домой. — Тебя проводить? — спросил он шепотом у Гермионы, но та покачала головой: — Я решила остаться на ночь здесь. Поработать с записями и отчетами. Так что увидимся завтра в Норе. — Хорошо, — вздохнул Гарри. — До завтра. — Спасибо тебе за сегодня, — торопливо сказала Гермиона, когда он уже почти покинул кабинет. — Ты очень помог! — Всегда рад, — нежно улыбнулся Гарри в ответ. — Здорово было побродить здесь с тобой. …в нежном букете доброты и привязанности что-то горчит… оседает на языке… и тает, ускользая от того, чтобы когда-либо быть озвученным. Когда Гарри ушел, Минерва проводила Гермиону в свои комнаты на первом этаже. Однако вопреки желанию работа не шла от слова совсем. Поэтому Гермиона, устроившись напротив камина на диване, задумчиво рассматривала языки пламени. Так и застала ее директор после завершения школьного ужина. — Вы ничего не ели, — констатировала она, посмотрев на поднос, который Гермионе принесли эльфы. — Неужели не проголодались за такой тяжелый день? — Нет, — тускло отозвалась Гермиона. — Мне не хочется, извините. — Вам показали зеркало Еиналеж? — вздохнула Минерва, присаживаясь рядом. — Истинное отчаянное гриффиндорское безрассудство. — Вы знаете о зеркале, да? — Конечно, каждый директор Хогвартса знает о нем. Это давнее наследие… Значимый артефакт, о безопасности которого обычно пекутся, если не стремятся использовать, как хранилище для Философского камня. В этих словах проскользнул беспомощный укор небрежному обхождению Альбуса Дамблдора с древним артефактом. — Его действительно создала Ровена Равенкло? — спросила Гермиона, припоминая сияющую огнями поверхность зеркала. — Это легенда, но думаю, что у нее есть основания. Видите ли… Говорят, что Ровена прокляла им себя. Ее решение о судьбе далось ей такой и своей, и чужой болью, что она создала артефакт, который бы ежедневно показывал, чем она заплатила и за что… — Она отказалась от любимого? — слова царапали горло, не желая звучать, но Гермиона упрямо выталкивала их. — Многие могущественные ведьмы отказывались от любимых, — Минерва посмотрела в огонь, и вдруг стало отчетливо заметно, какая горечь прячется в уголках ее глаз и губ. — Многие поступали «разумно», боясь столкнуться с пламенем. Кто захочет рискнуть и сгореть, повторив путь оступившихся до него? — Никто… — ответила Гермиона, притягивая к груди колени, и поспешила занять себя более практическими вопросами: — Почему зеркало осталось целым после адского пламени? Почему и его поверхность невредима? Ведь оно было разбито давным-давно… — После полного уничтожения оно, как феникс, возрождается из пепла, чтобы вновь и вновь сталкивать нас с самими собой. Таково вечное проклятие… Они еще какое-то время сидели и молчали, вглядываясь в пляшущие языки пламени, а потом Гермиона осталась одна, наедине со своими желаниями, отражение которых застряло осколком в глазу, как проклятый дар Снежной Королевы… ...он стоит перед ней и улыбается, как дурак… счастливый смешной дурак… невозможные зеленые глаза лучатся теплом и любовью… — Гарри, — срывается с ее губ. — Будь со мной… с тобой мне ничего не страшно… — Я люблю тебя, Миона, — твердо и радостно произносит он и склоняется с поцелуем…терпким, сладким, нежным…Она ловит его губы и следует за ним в этом легкомысленном танце… руки обвиваются вокруг, чтобы соединить и срастить, обратить в единое целое, что не рассечь. Это следовало бы сделать давным-давно. Наверное, еще на пятом курсе… или на шестом, когда его надежное плечо было так близко? Это еще можно было бы сделать на войне, когда они остались один на один… Но разве можно это сделать сейчас? И позволяя ему осыпать ее жадными поцелуями, в которых в полной мере чувствуется, насколько она нужна ему, Гермиона осознает, насколько же это нереальный и шаткий мир… Им нет возможности жить долго и счастливо. Им нет пути друг к другу. Есть долг и обязательства. Есть дружба и верность. Нет места предательству. Разве может она причинить боль Рону? Разве может ранить Джинни? — Гарри… стой, Гарри… …она видит то, что полумрак скрыл от нее, когда он отступил тогда у зеркала… Горькие слезы прочертили дорожки на его щеках. — Ты тоже… И как давно? — Слишком давно, Миона. Слишком… И это срабатывает как спусковой крючок. Она притягивает его к себе, сцеловывает слезы, ласкает. Он смотрит сначала настороженно, будто думает, что она в любой момент ускользнет из его объятий… У них есть только одна эта ночь. Неслучившаяся. Нерассказанная. Рожденная воображением по следам горьких никогда не высказанных и оттого медленно умирающих желаний. И Гермиона отпускает себя в эту ночь. Она знает, что не простит себе этой слабости. Знает, что будет наказывать себя ежедневно, вглядываясь с лучезарной улыбкой в образцово счастливую пару. Знает, что никогда и никому не расскажет о ней… И понимает, что не сможет и забыть. Гарри алчен в прикосновениях, поспешен в том, чтобы избавиться от одежды. Это даже забавно. И она серебристо смеется, пряча лицо на его плече. Гарри и сам фыркает, но тут же подхватывает ее за подбородок и вовлекает в очередной поцелуй, рождающий игристые, как пузырьки шампанского, искорки в низу живота. А его ладони оглаживают ее тело, вызывая томительную дрожь от предвкушения. Они соприкасаются всей кожей, вжимаются друг в друга до упора, будто хотят слиться воедино, но потом чуть отстраняются, и Гарри входит… Гермиона чуть шипит, царапает его плечи, настолько он жаден и неумолим… Он отзывается и меняет темп на более медленный, тягучий, обволакивающий, как мягкий поток летней прогретой солнцем реки… Его ладонь соскальзывает по ее телу вниз, нащупывает бусинку клитора и плавно оглаживает, соскальзывает дразнящими движениями на внешние губы… Его ласки вызывают в ней жидкий огонь, который расплескивается лоскутами на кожу… И она вся трепещет, как струна, зажатая смычком. — Гер-ми-о-на, — тянет Гарри по слогам и наклоняется вперед. Его язык скользит по ее открытой шеи, вызывая всхлип. Затем он прижимает ее ноги к груди и снова ускоряется, подгоняя их к самому краю… — Гер-ми-о-на… Они летят в бездну, окруженные отблесками роящихся огоньков — отражений магических светильников на поверхности зеркала Еиналеж. Утро Гермиона встретила с тяжелой свинцовой головой. Несколько минут она растерянно потирала виски, пытаясь вспомнить, каким заклинанием можно прогнать досадную боль. К своему стыду не вспомнила, но, подняв глаза, увидела, что Минерва оставила ей на столике у дивана зелье. Его часто применяли студенты после похмелья, и скорее всего основной его эффект заключался в детоксикации организма. Однако оно же и снимало боль. Гермиона залпом выпила зелье и стала приводить себя в порядок. Ей стоило бы прибыть в Нору пораньше… Чтобы избежать Джинни. Чтобы не столкнуться в дверях с Гарри. Чтобы спрятаться в дальний угол на кухни и делать вид, что она усердно учится кухонным чарам у миссис Уизли… или на самом деле сосредоточиться на этом процессе и подтянуть умения по движению кисти, чтобы тарелки сразу двигались по дуге и красиво складывались, не ударяясь и не бренча? Отговорившись сложными делами, она не осталась на кофе с профессором Макгонагалл и поспешила покинуть территорию Хогвартса, предаваясь по дороге тревожным размышлениям. Было довольно отчетливо заметно, что Гарри заставил ее посмотреть в зеркало, потому что сам видел нечто похожее. Но зачем тогда он молчал все те несколько лет, что сам заглядывал в зеркало? Как он мог так поступать с ней? Как мог так поступать с Джинни? Неужели совсем не любит?! — Подлец! — громко крикнула Гермиона, возводя глаза к небу. — Ты слышишь меня, Гарри Джеймс Поттер?! Ты — подлец! Но ей ответила только птица с кустарника, причем довольно удивленной трелью. Еще полгода назад они были довольно свободны. Их, конечно бы, осудили… Все-таки долгие доверительные отношения построили. Но они не были еще связаны магическими клятвами. Да, сейчас возможно и развестись… Но к чему это приведет? А что, если Гермиона сама придумала себе всю эту взаимность? Что, если Гарри просто хотел, чтобы она увидела зеркало Еиналеж? И все… и никаких постыдных тайн и секретов, а все остальное — игра воображения… Гермиона остановилась посреди дорожки, снова почувствовав пронизывающий холод. Ответ был довольно прост и лежал на поверхности… Они оба не могли так поступить. Не могли наплевать на все и быть вместе… Не могли бросить все то, что так долго и нежно взращивали и лелеяли, не смея надеяться, что любимы теми, кого желали своим сердцем… Они берегли друг друга, но Гарри зачем-то прошелся по тонкой грани, почти столкнув Гермиону в пропасть. Ведь она и не признавалась себе в порочащих их дружбу чувствах… Что произойдет, если Гермиона разойдется с Роном? О, он не простит им… не простит ничего и не поймет. Это будет воплощением того самого жуткого кошмара, навеянного крестражем. И они утратят то, чем Гермиона на самом деле дорожила больше всего на свете — Дружбу. Ту самую особую связь, которая золотой нитью скрутилась вокруг их рук. Зародившаяся с безрассудного поступка двух мальчишек, решивших без плана и поддержки спасти ее от тролля, она была важнее ломких желаний сердца. Наверное, Гарри тоже это понимал, поэтому принял то, что она вчера сказала, сделав вид, что не заметил, что она солгала… И хотя Гермиона все понимала и во всем отдавала себе отчет, она позволила слезам пролиться. Они хлынули горячими потоками по щекам, горькие, торопливые и, казалось, бесконечные. Поддавшись им, она брела вслепую, и ей очень повезло, что в воскресное утро никто не торопился из Хогсмида в Хогвартс…

***

Нора встретила Гермиону привычным ощущением уютного тепла. Она даже нашла в себе силы улыбнуться при виде родного разномастного домика, под крышей которого умещалось столько любви и радости, несмотря на все сложные перипетии судьбы. Ее прибытие заметили очень быстро: от дома к ней бежал Рон. Слегка неуклюже, едва не теряя равновесия, когда поскальзывался на сырой траве, но с такой счастливой улыбкой, что Гермиона почувствовала себя совершенно беспомощной. Он добежал, сгреб ее в объятия и закружил: — Миона, моя Миона! Я так скучал по тебе! — Пришлось приложить его головой об прилавок! Так ныл! — крикнул от покосившегося заборчика сада Джордж. — Вовсе не ныл! — возмущенно гаркнул ему в ответ Рон, а потом добавил смущенно: — Я просто волновался. У тебя глаза красные… Ты плакала? — Нет, — Гермиона покачала головой, чувствуя, как ноют уголки губ от вымученной улыбки. — Просто работала всю ночь и почти не спала. — Безобразие, — вздохнул Рон. — Если бы я не знал, как это для тебя важно, то сгреб бы в охапку и запер дома. Но обещай мне, что сегодня будешь сидеть на диване и отдыхать, а когда вернемся домой, то сразу ляжешь спать. — Хорошо, — Гермиона приникла к его груди, вслушиваясь в гулкий и родной стук сердца. В голове мелькнула сцена из последнего просмотренного фильма… Она ее не видела, только слышала, но помнила голос, проникнутый печалью, решительностью и чувством королевского достоинства: «Я прошла испытание. Я смирюсь и уйду на Запад. И останусь Галадриэлью». Что ж, знакомство с зеркалом Еиналеж стало ее испытанием Кольцом… И она останется той же, кем была до встречи с ним — верным другом, преданной и любящей женой, амбициозной и устремленной в будущее сотрудницей Министерства. Хотя, где-то в уголке своего сердца, она все равно будет мечтать о запретном, как мечтала когда-то эльфийская владычица стать прекрасной и грозной, как рассвет, Королевой, овеянной всеобщей любовью и страхом…