Вынужден быть его омегой

С того момента, как Хината получила приглашение Такемичи прийти к нему домой, чтобы поговорить, она знала, что это будет её последний шанс попытаться спасти своего друга. Это она отправила его в этот мир за глупые поступки, поэтому именно она спасет его из лап Томана. Кошмар начался, когда она увидела Такемичи беременным и Сано Манджиро обращался с ним, как с игрушкой, мучил его бесконечные месяцы. Она много раз посещала эксклюзивные бары, отели, рестораны и роскошные магазины, которыми, как известно, управлял печально известный Токийский Мандзи, однако она никогда не видела там Такемичи работающим в качестве сотрудника или что-то в этом роде. Как будто земля буквально поглотила его друга. Однако, когда ее вместе с Ацуши и остальными отвезли в пентхаус в одном из самых эксклюзивных небоскребов Токио, она просто не могла в это поверить. Тогда она, наконец, поняла, почему так и не нашла Такемичи во всех местах, где она его искала. Омегу буквально заперли в личном доме главы Токио Мандзи, поэтому она так и не смогла его найти. Хинате показалось, что она нашла Такемичи прикованным, избитым, напуганным и с отчаянным выражением лица. В худшем случае она даже боялась обнаружить его беременным. Она действительно боялась худшего; однако, когда она столкнулась с Такемичи, совершенно был отличавшимся от застенчивого, бедного и неуверенного в себе омеги, которого помнила, она была просто шокирована. Она не могла сказать ни единого слова; только Ацуши и остальные смогли поговорить с Такемичи. Они все были такими лицемерными в глазах Хинаты, разговаривая с ним, как будто ничего не произошло: как будто омега не был похищен японской мафией и пропал без вести уже полтора года. В этом пентхаусе все казалось настолько показным, легкомысленным и фальшивым, настолько, что шатенка осталась почти без кислорода. Ей казалось, что она задыхается. Хината знала, что ей должно было быть приятно видеть своего друга уверенным, сильным и счастливым; Однако… она могла чувствовать только обиду. Она не могла объяснить почему, но чувствовала, что все месяцы ее страданий, ежедневно мучимых этим повторяющимся кошмаром, были напрасны. Такемичи жил лучшей жизнью в роскошном пентхаусе, улыбался, пил английский чай и одевался в лучшую дизайнерскую одежду. Как будто он был членом королевской семьи, как будто он был совершенно другим человеком, чем кто-либо, кого она когда-либо знала. И хотя он был так счастлив… Неужели ее охватило чувство вины, когда у нее не было пальца? Было ли все, что она молча перенесла в течение этих полутора лет, напрасно? Как это может быть «справедливо»? В тот момент, когда Хината узнала, что Такемичи был беремен, она наконец взорвалась, больше не в силах выносить мысль о том, чтобы хранить молчание. Было достаточно плохо знать, что Такемичи промыли мозги, чтобы он стал частью этой группы преступников, но, кроме того, его пометили и заставили родить двух щенков? Если да, то как она должна была вытащить его из этого ужасного подземного мира? Даже если бы его просто отметили, проблема могла бы быть решена, если бы Сано Манджиро был убит, но омега была беременна и вынашивала близнецов? Его бедному другу придется вечно носить с собой два ублюдочных плода токсичных отношений, начавшихся с ужасного Стокгольмского синдрома. И как бы Хината ни ненавидела Токио Манджи… даже она не могла допустить мысли об убийстве двух невинных младенцев. Ох, но как ужасно было думать, что его другу Такемичи пришлось воспитывать двух отпрысков, имеющих лицо его насильника — Сано Манджиро. Одна только мысль об этом наполняла Хинату гневом и иррациональной внутренней ненавистью. В те моменты единственное, чего ей хотелось, это забить голову Сано Манджиро свинцом за то, что он навсегда разрушил жизнь Такемичи. Она также злилась на своего друга за то, что он позволил всем этим преступникам так легко манипулировать собой. И самое печальное, что он также ненавидел маленьких близнецов Сано и мысленно желал, чтобы они никогда не рождались. — Все сошли с ума?! воскликнул он наконец, вставая с дивана и со слезами на ясных глазах глядя обиженно на всех присутствующих. — Хината, успокойся… сказал Ацуши, пытаясь успокоить ее, но омега быстро отшвырнула его. — Не трогайте меня! — воскликнула она. — Я не ожидал многого от Ямагиши, Макото и Такуи, но… ты тоже, Ацуши? Вы действительно собираетесь участвовать в этом цирке? — Что ты подразумеваешь под словом «цирк»? — спросил Такемичи почти обиженно. Тогда Хината наконец посмотрела на него и не знала, испытывать ли к другу жалость или обиду. — Тебе промыли мозги, Такемичи. — сказала омега, покачивая головой. — Даже если ты попытаешься приукрасить свою историю… Я был там в тот день, когда тебя похитили на скамье подсудимых, ты забыл? — сказала она, подняв правую руку и показав Такемичи культю на месте большого пальца. — И хотя ты говоришь, что он с самого начала относился к тебе хорошо, я знаю, что это мафия… не долбанная НПО, ты, наверное, прошел через ад в этом месте! А теперь ты говоришь все эти хорошие вещи об этих социальных бедствиях… потому что ты страдаешь стокгольмским синдромом, ты болен, Такемичи! — Хината, заткнись, — сказал Такемичи, который, возможно, неосознанно протянул руку, чтобы нажать на отметину на шее. — Не говори о них плохо. Никто из них… ты не имеешь права. — Они преступники, Такемичи! — воскликнула она расстроенно. — Ты так же ослеп, как Эмма! — Не втягивайте в это Эмму-тян! — воскликнул он, вставая с дивана. — Остаться рядом с Майки-куном было моим решением, и у меня нет никакого чертового синдрома. — сказав это, Такемичи указал на советника, который использовался для входа и выхода из пентхауса. — Если ты не можешь уважать мое решение, то можешь покинуть мой дом! — Я пришла сюда сегодня, чтобы вытащить тебя из этого ужасного мира, Такемичи. Не «уважать» твое ошибочное решение, принятое под влиянием явного стокгольмского синдрома. — сказал Хината, заставив выделиться вену на виске черноволосого мужчины. Он был готов потерять терпение. — Но теперь тебя невозможно вытащить из этого мира… из-за того ужасного следа, который этот проклятый преступник оставил у тебя на шее. — сказала она, обиженно глядя на след на рубашке Такемичи. — Но даже это решаемо! Если бы этот ублюдок Сано Манджиро умер… Ты мог бы избавиться от этой метки! О, но Такемичи… ты забеременел от этого ужасного мужчины, и теперь тебе придется пережить эти две ошибки. Навсегда. Как ты жалок, мой бедный друг. — сказала Хината сквозь слезы, очень сожалея о ситуации другого омеги. Аккун, Такуя, Ямагиши и Макото просто хранили молчание, совершенно ошеломленные ужасными словами, сказанными их подругой. Сам Такемичи был потрясен, все еще обдумывая слова, сказанные Хинатой. Как ни странно, первыми отреагировали близнецы Сано. Малыши начали плакать во всю глотку из соседней комнаты, нарушив тем самым неуютную тишину, сложившуюся в гостиной после жутких заявлений Хинаты. Это было почти так же, как если бы брат с сестрой были оскорблены тем, что такая незнакомка, как Хината, считала их «ошибками, которые их матери пришлось бы тащить», поэтому из-за этого они выражали свое дискомфорт единственным способом, которым они могли на данный момент — плачем. Услышав плач своих детей, Такемичи наконец смог отреагировать. Вдобавок ко всему, он чувствовал сильную обиду на бред (поправьте, если знаете), который разделял с Майки. Манджиро был доминирующим альфой, поэтому у него были сверхразвиты пять чувств (например, слух), поэтому было очевидно, что он слышал, что о них говорил Хината. Альфа был невероятно зол, однако он все равно уважал желание Такемичи и не покидал комнату, где находились все четверо, как бы ему ни хотелось убить Хинату. Когда он почувствовал, как его метка болезненно пульсирует, и когда он услышал крики своих детей, ужасное чувство вторглось в разум Такемичи. В те моменты ему очень хотелось убить Хинату за то, что она посмела открыто оскорбить его семью. Несмотря на то, что Хината был его давней подругой на всю жизнь, Манджиро и его щенки были буквально его жизнью. Они были его настоящим и его будущим. Его стая, его всё. Внутренняя омега Такемичи рвалась выйти наружу и преподать Хинате урок, однако черноволосый мужчина знал, что если он выпустит свою омегу наружу, то, скорее всего, остальным его друзьям тоже будет нанесен вред. И они не сделали ничего плохого, это была всего лишь Хината. — Как ты смеешь оскорблять мою семью? Манджиро мой альфа, а те две «ошибки», о которых ты сказала… мои дети! Они моя кровь! — наконец воскликнул Такемичи, используя свой командный голос и удивив всех. Его глаза в то время были странными: один был светло-голубым, а другой насыщенно-темно-синим. Это было почти так, как если бы было два Такемичи в одном. — Встань на колени и попроси у них прощения, Хината. Или, клянусь, ты уйдешь отсюда не без единого пальца. — П-извини, — сказала Хината совершенно непроизвольно, практически вынужденная командным голосом Такемичи. Ноги её подкосились, и она упала перед разгневанным омегой на колени. — Ты осознаешь, какие жестокие слова ты сказала? — продолжил Такемичи, немного освобождая её от власти своего командного голоса. Достаточно, чтобы омега могла говорить свободно, но недостаточно, чтобы она могла подняться с пола, где стояла на коленях. — Ты была эгоистична, ты обидела мой народ, и отпустить тебя, как будто ничего не произошло после этого, показалось мне чертовски несправедливым. — Ты эгоистичный и несправедливый, Такемичи! — заскулила Хината, стоя на коленях, но обиженно глядя на омегу перед собой. Она действительно не могла узнать своего милого друга в том холодном и деспотичном омеге, стоящем перед ней. — Я искала тебя все эти месяцы и молча страдала, пытаясь решить проблему, которую я создала! И вот как ты мне платишь?! — И кто, черт возьми, просил тебя решить «задачу»? — сказал Такемичи гораздо более холодным голосом, заложив руки за спину и глядя на Хинату сверху вниз, как будто она была насекомым. Его глаза представляли собой идеальную смесь светло-голубого и темного. — Ты забыла, что я сказал тебе той ночью на причале…? Я тебе ясно сказал ничего не делать. — Я знаю! Но ты пожертвовал своей свободой ради меня, поэтому я почувствовала, что должна за это заплатить, и поэтому все эти месяцы я думала о том, как бы… Но как только Хината давала объяснения, она остановилась, потому что Такемичи начал открыто смеяться перед ней. Все его друзья окаменели, они никогда бы не подумали увидеть своего застенчивого друга в таком властном и даже немного деспотичном отношении к Хинате, как будто все её аргументы были пустыми и жалкими в его ушах. — Кто, черт возьми, сказал тебе, что я пожертвовал своей свободой ради такого ничтожного человека, как ты? — наконец сказал он, когда перестал смеяться, к тому времени крики близнецов прекратились, но его глаза были совершенно темно-синими. Внутренний омега вышел наружу, очень рассердившись, услышав плач своих детей. — НИКТО не мог заставить моих щенков плакать и покинуть дом без последствий. Знаешь, как меня здесь называют? Хару-кун, иди сюда! — Да, моя королева. — тут же воскликнул бета, выходя из соседней комнаты, где находился с Манджиро и близнецами. «КОРОЛЕВА?!» воскликнули мысленно все присутствующие, включая саму Хинату. Все они уже слышали, как Моти называл Такемичи «сар», но от «лорда» до «королевы» существует большое расстояние. — Хару-кун, иди возьми свою катану, — приказал омега, даже не видя Санзу и все еще скрестив руки за спиной, его холодные темно-синие глаза были устремлены на Хинату. — Мне это понадобится. — Как прикажете, моя королева воскликнул Санзу, слегка поклонившись, а затем побежал к комнате, где хранил свою всегда безупречную фиолетовую катану. Такемичи не видел появления Санзу, потому что был сосредоточен на том, чтобы пристально смотреть на Хинату, однако, если бы он увидел его, он был бы удивлен. Харучие слышал каждое жестокое слово, произнесенное омегой из соседней комнаты, а также воочию слышал мучительные крики близнецов, которые успокоились только тогда, когда почувствовали запах отцовских Феромонов Манджиро. Щенки были чрезвычайно восприимчивы к крикам, плохим настроениям со стороны людей и, что еще хуже, к феромонам других людей. Хината, даже не подозревая об этом, говоря все ужасные вещи, которые она сказала, бессознательно выпустила свои феромоны. Эти феромоны, полные плохих предчувствий, достигли ноздрей младенцев Сано и вызвали у них тошноту, дискомфорт и явное желание плакать. Санзу наблюдал, как Майки подавил свою жажду крови и лег на кровать в соседней комнате, обнимая по одному из своих детей каждой рукой и помещая их себе на грудь, очень близко к шее, где была его пахучая железа. Альфа, несмотря на то, что злился на слова, сказанные о них Хинатой, подавил все, чтобы начать выделять успокаивающие феромоны для своих малышей и шептать малышам на ухо сладкие фразы вроде: — Тсс, скоро мама снова будет с нами. Вы двое самое прекрасное, что случалось с мамой и мной, вы не ошибка. Вы наши сокровища. Не плачь, папа здесь с тобой, и мама скоро придет. Мама и папа любят тебя, икогда не позволяй им так думать. Пусть никто не заставит вас думать иначе. Вы свет этого дома. — все эти фразы, а также успокаивающие феромоны помогли успокоить младенцев, заснувших на груди Манджиро. Санзу увидел все это и впился ногтями в ладони, пока не поранился, из-за того, как сильно он сжал кулаки из-за огромного гнева, который он чувствовал. Его ненависть к Хинате была настолько велика, что он почесал себе шею до крови, просто чтобы сдержать огромное желание убивать, которое он чувствовал. У него даже было кровоизлияние в глаз из-за стресса, который вызвала у него вся эта ситуация, придавая мрачный вид его бирюзовым глазам, покрасневшим от небольших кровоизлияний, которые он перенес. Он считал, что лучшее, что случилось с ним в его жизни, после встречи с королевой и королем, это рождение двух его любимых щеночков. Это были два вундеркинда, которым было гарантировано блестящее будущее, они намного превосходили всех тех людей из низшего сословия, которые делили кислород со своей королевой в гостиной пентхауса, так что… Несмотря на все это, когда Санзу услышал, как Такемичи зовет его из гостиной пентхауса, его красные глаза засияли волнением. Манджиро посмотрел на него с кровати, где он лежал, а на нем спали двое его детей, и просто молча кивнул головой. Санзу больше не требовалось разрешение, он сразу же выбежал из комнаты в гостиную и воскликнул: — Да, моя королева! — от всего сердца. Когда он увидел темно-голубые глаза Такемичи, он сразу понял, что находится в присутствии внутреннего омеги своей королевы, тогда его сердце затрепетало от волнения, потому что он знал, что там будет течь кровь. Его подозрения быстро подтвердились, как только он услышал, как черноволосый мужчина попросил его принести катану, потому как черноволосый мужчина попросил его принести катану, потому что она ему понадобится. Ему даже не потребовалось, чтобы Такемичи повторил свой приказ, он буквально побежал в комнату, где хранил свою драгоценную фиолетовую катану. В конце концов, для него желания королевы были приказами. Когда он поднес омеге все еще находящуюся в ножнах катану, он просто схватил ее и обнажил перед ошеломленной Хинатой, которая все еще стояла на коленях перед Такемичи из-за приказа, который он отдал ей своим командным голосом. — Такемичи! — воскликнул Ацуши, который отреагировал только тогда, когда увидел блеск острой катаны. — Пожалуйста, не делайте ничего безумного. Я знаю, что Хината оскорбила твою семью и заслуживает за это урок, но убивать ее не обязательно и… — Заткнись, насекомое! — воскликнул Санзу, у которого на виске выступила вена. Ему всегда не нравился этот рыжий, который считал, что он имеет право считать себя «другом» королевы, и в такие моменты он не любил его только еще сильнее. — Хару-кун, молчи! — рявкнул Такемичи, а Санзу послушно промолчал, удивив всех. — Аккун, заткнись и не вмешивайся в это. Мать должна защищать своих щенков, и это естественно, как сама смерть. Поскольку Такемичи произнес это последнее предложение своим властным голосом, Ацуши не смог опровергнуть его слова и буквально почувствовал, как будто его горло пересохло. Как бы он ни старался, он не смог сказать ни единого слова, и тогда за ними открылись двери частного лифта. Моти вышел из лифта вместе с другими гангстерами, одетыми в черные костюмы. — Наконец они приехали, — сказал Такемичи, который, без чьего-либо ведома, отправил Моти через свой мобильный телефон предупреждение, чтобы тот поднялся. — Извините за задержку, сэр, — сказал Моти и друзья Такемичи были удивлены, как только увидели, как гангстеры слегка поклонились головами в сторону омеги. — Какие у вас приказы? — Отведите всех домой в целости и сохранности, кроме женщины. Она остается. — приказал черноволосый мужчина, глядя на дрожащего Хинату. — Как прикажешь. — сказал Моти, сделав последний поклон прежде чем направиться к напуганным друзьям Такемичи. Макото, Ямагиши, Такуя и Аккун не сопротивлялись, они просто позволили этим бандитам проводить себя до частного лифта. — Такемичи… — единственным, у кого хватило смелости что-то пробормотать, увлекаясь, был Такуя, потому что Аккун не мог говорить. Что касается Ямагиши и Макото, то они очень дорожили своей жизнью и предпочитали хранить молчание. — Пожалуйста… — Только для тебя, Такуя, — очень тихо прошептал Такемичи, чьи глаза на несколько секунд поменяли цвет на более светлый, — А теперь уходи тихо. — снова приказал он своим командным голосом, и его глаза снова потемнели. Такуя просто молча кивнул головой, как будто благодарил Такемичи. Четверых друзей омеги двумя партиями выпроводили гангстеры, и пентхаус снова остался один. В большом зале этого места присутствовали только Такемичи, Хината и очень взволнованный Санзу. Манджиро, в свою очередь, все еще лежал на кровати в соседней комнате с детьми на груди, что мирно спали после того, как много плакали. Весь этот сценарий напоминал затишье перед бурей. — Вам придется заплатить кровью за ужасные слова, которые ты посвятила моей семье. — сказал Такемичи, прикладывая кончик катаны ко лбу Хинаты. Она была настолько острой, что от легкого прикосновения у омеги пошла кровь из лба; затем тонкая струйка жизненной жидкости появилась и скользнула по лбу, между бровями, носом, ртом и, наконец, упала на пол, достигнув подбородка Хинаты. — Такемичи… кем ты стал? — сказала Хината, дрожа и выпуская несколько слез. — Тебя превратили в монстра, это не ты! — Ты все еще не понимаешь? — сказал омега, уже глядя на нее с некоторым пренебрежением. — Ты хочешь сказать, что мой альфа украл мою свободу?.. — Вспомнив, что омега говорил ему раньше, черноволосый мужчина не смог удержаться от смеха еще раз. — Никогда в жизни я не чувствовал себя более свободным, чем сейчас! — воскликнул он с широкой улыбкой, раскрывая обе руки и все еще держа катану, кончик которой уже был запятнан кровью перепуганной Хинаты. — Даже если они назовут тебя королевой и заставят поверить, что ты обладаешь свободой и принадлежишь этому миру… это неправда! Ты Ханагаки Такемичи, застенчивый, бедный и добрый омега, которого я когда-то считала своим лучшим другом. Невинный мальчик, который наивно влюбился в меня, ты действительно тот самый Такемичи! Затем послышался удар, и это произошло потому, что Такемичи сам ударил Хинату. Пощечина была настолько сильной, что перевернула лицо шатенки и даже оставила следы на ее коже. Хината выплюнула кровь, потому что она также порвана верхняя губа, никогда за всю свою жизнь ее не били так сильно, как в тот момент. Затем омега вспомнила о пощечине, которую она сама однажды дала Такемичи в тот день, когда отвергла его. Может быть, это была… карма? — Я ЗДОРОВ, Я ТАКЕМИЧИ! — воскликнул он сердито. — Никогда больше не смей называть меня этой грязной фамилией. Она больше не представляет меня. — заявил он, вспомнив, что эта фамилия принадлежала его чертовой биологической матери, которая, как он надеялся, гнила в трех метрах под землей. — И теперь я наконец понимаю, что тебя так во всем этом беспокоит… ты ревнуешь, да? Тебе нравилась мысль, что я бедный парень, вечно работающий на твою семью, наивный идиот, бедный дефективный омега и беспомощный перед обществом. И, очевидно, ты хотела, чтобы я продолжал слепо любить тебя. Это заставило тебя почувствовать себя могущественным, что ты имел определенную «власть» надо мной… не так ли? — Это неправда! — раздраженно воскликнула Хината, возможно, потому, что в глубине души знала, что то, что говорит Такемичи, правда. — Я никогда этого не чувствовала! — Мое опасное положение заставило тебя почувствовать себя менее несчастным, — сказал омега, презрительно смеясь, глядя на Хинату так, будто она была не более чем надоедливой пылинкой на его пути. — Тебе было приятно узнать, что я любил тебя безответно, так же, как ты любишь Эмму совершенно безответно. Это заставило тебя подумать: «Ну, я облажалась, но этот бедняга облажался так же или даже больше, чем я. Значит, жизнь не так уж и плохая» В этот момент Хината не могла ничего сказать, потому что омега Такемичи попал в самую точку. В глубине своих мыслей омега действительно всегда так думала. Каждый раз, когда она чувствовала себя ужасно, потому что знала, что Эмма любит Дракена и никогда не ответит взаимностью на ее чувства, она видела, как Такемичи изо всех сил пытается свести концы с концами, и тогда она думала: «Жизнь трудна, но Такемичи гораздо тяжелее, так что у меня она не такая уж и тяжелая, да?» Тот факт, что ее разоблачил омега, поверг ее в полный шок. Она была настолько потрясена, что не могла больше ничего сказать и просто пустила слезы. Все ее лицо покраснело от смущения, которое она почувствовала, увидев себя обнаженной. Ни один хороший друг не должен радоваться несчастью друга только для того, чтобы почувствовать себя лучше. В эти моменты она наконец осознала, что всегда была эгоистичной и лицемерной, когда дело касалось Такемичи. — Но знаешь., что самое смешное во всем этом? — снова начал говорить омега, лукаво улыбаясь откровенному молчанию Хинаты. — Что пока ты в дерьме, я поднялся очень высоко в небо. Я не только чертова королева Токио Манджи и мать будущих наследников Сано Манджиро. Я тоже потерянный и недавно найденный сын одной, если не самой влиятельной семьи в России. Почему получив это только сейчас? Даже если завтра с Томаном ничего не получится, я вполне могу забрать свои вещи, вернуться в Россию и прожить там жизнь своей мечты. Я никогда ни в чем не буду нуждаться, никто никогда не будет относиться ко мне неуважительно, я никогда больше не буду страдать, чтобы свести концы с концами. Я никогда больше не доставлю эгоистичным людям, вроде тебя, удовольствие выставлять себя в плохом свете, Тачибана Хината. — Мне очень жаль… — сказала Хината между рыданиями, наконец осознав свою ошибку. — Уже поздно сожалеть. Хару-кун, держи ее. — Как прикажете, моя королева. — Я хочу, чтобы ты знала: единственная причина, по которой ты не потеряешь свою жизнь сегодня — это Такуя, — уточнил он без тени колебания в голосе. — Но мне интересно… насколько тяжёлой будет тебе жизнь без двух рук? Услышав это, у Хинаты застыла кровь, и она вспомнила, как той ночью на причале она храбро кричала Сано Манджиро, чтобы тот отрубил ей руку в обмен на то, что он не сделает Такемичи своей сукой. Но тогда она кричала это просто для того, чтобы хорошо выглядеть (а не потому, что она действительно хотела, чтобы ей отрубили руку), ее поощряли сделать это, потому что она знала, что добрый Такемичи избежит отрезания ей руки любой ценой. И действительно, Такемичи спас ее. Но теперь, видя перед собой напряженные и холодные темно-синие глаза, омега не увидела и следа того доброго Ханагаки Такемичи, который спас ее тогда. — Карма — сука, да? — сказал омега с жестокой улыбкой, украшавшей его лицо. Играя с острой катаной, которой он собирался отрезать обе руки эгоистичного омеги, — точно такая же катана, которой Санзу полтора года назад отрезал тебе большой палец. Та ночь на пристани, когда все это началось. Жизнь действительно шла своим чередом, и иногда ты возвращался к тому же месту, с которого начал. …Будет продолжать…