«Apotheosis, a glass of milk and a Cassiopeia theory.»

«Апофео́з, арх. апотеоз, апотеоза, апофеоза — обожествление, прославление, возвеличение какого-либо лица, события или явления.»

«Не Санс, но тоже какой-то умный чувак.»

Кажется, с самого начала своего осмысленного морального житья, ежели понятнее, с появления Папайруса на свет, Санс разделял существ на особенных и не не очень, а после выискивал из них бриллианты, с которыми, по итогу, и контактировал, приобщая свою экстравагантную натуру к обществу. Не обходилось и без непредвиденных исключений. Таким единичным, первым и последним случаем стал младший брат, всем своим «я» заявляя о врожденной значительности в качестве второго светила на небе. И это было абсолютно оправданно. Если бы скелета попросили нарисовать свое виденье «особенных и обыденных», то бумагу бы разделила толстая черная диагональ маркера, на одной стороне которой, скорее всего, на левой, зернистым слоем волокли существование серые обыватели, а на правой части листа красовались разного цвета фигуры, которые даже не имели элементарного названия. О, нет, они не просто находились бы в белом пространстве, у всех этих штук была бы одна цель — окружить большую оранжевую сферу посредине. Точнее, в правой середине бумаги. Папайрус был олицетворением всего самого яркого, неординарного и, как считает старший брат, добросердечного в этой вселенной. Типа, как большая-большая звезда. В любом случае, Санс об этом знал явно больше, нежели о каких-то других примерах, которые можно было привести. Возвращаясь к звездам, да, всё верно, это, несомненно, была бы… — кассиопея. Скелет с характерным глухим ударом свалился на диван, зачем-то вдумчиво всматриваясь в потолок. В черепной коробке не было ничего стоящего, кроме наименования созвездия, и, по сегодняшним прогнозам, не появится ближайшие сутки! Берите с собой зонты, дождевики и отправляйтесь на прогулку по неправильным, по мнению блеклого общества, мыслям и мечтам — это несомненно подарит чудесное настроение и заряд на неделю. Черт, у Санса нет дождевика. Так же как и стоящего аргумента, почему он не должен представлять своего младшего брата в виде очеловеченной богемской рапсодии с пылающим нимбом на голове. И у него будет микрофон. «Я легко отношусь и к победам, и к поражениям, Жизнь — череда чёрно-белых полос, И мне не столь важно, куда подует ветер.»* Где вы еще увидите скелета-ангела в белой майке с темными усиками? * Хотя, скорее всего, вы даже говорящего вряд-ли застанете. А Санс застанет. Прямо сейчас. Без усов, майки, без нимба над головой, в самодельной броне и в кухонных прихватках: в полусожженной и в целой. Он держит в руках какую-то увесистую кастрюлю, из-под крышки которой едва пробивался горячий пар. Значит сейчас либо обед, либо ужин. Одно из двух, тут выбирать не приходится. — Санс!!! — Ежесекундно вскрикивает младший брат, и тот самый «Санс!!!» готов поклясться, что если не кастрюля с содержимым, то Папайрус принялся бы нервно расхаживать с нотациями от гостиной и обратно, до кухни. — Давай, прекращай лениться и помоги мне! А-а-а… Ты вообще когда-нибудь встанешь с дивана?! И, знаете, старший скелет даже не пытался спорить с этим. Более того, он принимал высказывания в свою сторону, а в случае с Папайрусом ещё и соглашался, еле заметно кивая головой. Не то, что бы у Санса был выбор, но он в нем толком и не нуждался. По сути, выбора не было всю вот эту долгую-долгую самостоятельность, начиная с формирования позвоночника. Можно ли считать это совершеннолетием? — с лёгкостью, бро. По сути своей, каламбуры никогда не были смешными, разве что забавненькими, но то-ли из уважения к своему старшему брату, то-ли из-за притупленного чувства тонкого юмора Папайрус иногда посмеивался. Правда, совсем редко, пуская смешок в ладонь. И скелет постарше искренне считал, что в такие моменты «папс» выглядит очень хорошо. Лучше, чем обычно. Даже ощущается по-другому. Нечто бесценное и невесомое. Когда-то младший брат мимолетно бросил утверждение, которое, по неизвестной причине, крепко въелось в память, оседая на подкорке вместе с миллиардом незначительных заметок в мозгу. «Конечно! Скелеты тёплые и мягкие, а вот призраки, эм... Жуткие.» В чем и оказался прав. Ах, как и всегда. Папс, безусловно, пусть был и не совсем мягким, в силу огромного количества кальция в костях, конечно, но тёплым - однозначно. И Санс видел эту теплоту во всем, чувствовал, как волна добра накрывает всех с головой, да так, что стоило бы наконец-то достать свои разноцветные доски для сёрфинга и отправится в невероятное плаванье по волнам душевного экстаза, и желал окунуться ещё глубже, растворяясь без единого остатка. — Санс! О, снова витаешь в облаках, я во-об-ще не удивлен! Ты меня слушаешь?! Угадал. Прямо сейчас твой братец мечтает о килограмме ванильного мороженого, о парочке корндогов, о дополнительных каналах по телеку, об отсутствии коммунальных услуг, о стальной вафельнице, о гамаке с задним двором, и, конечно, о тебе самом, разодетым в одежду Фредди Меркьюри. Ошалеть. — да, бро. конечно.