2018-ый – год Сатаны: Ветхий

Спустя четырнадцать дней после операции. 1930 год.

      В кабинете доктора Лилим в тот день мигала тусклая лампочка, озаряя скрючившегося маленького Маммона, он сидел на больничной кушетке, перебирая безвольными пальчиками. Он пытался украдкой следить за тем, как с него бережно снимали бинты, полностью покрывшие верхнюю часть его головы на несколько недель.       — Глаза в последние дни не беспокоили? — Лилим медленно убирала маски с лица Маммона, складывая кусочки в отдельную посуду. — Ну, не болели?       — Нет.       — Глаза тёр?       — Не тёр.       — А чесались вообще?       — Нет, — Маммон продолжил отвечать односложными фразами, сколько бы его не донимали расспросами. Скоро его глаза почувствовали слепящий оранжевый свет, и он поспешил их немедленно закрыть, прикрывая голову ладошками.       — Так, нет, открывай. Тебе что, больно? — Лилим взяла в руки фонарик со стола.       — Нет.       — Открывать глаза может быть непривычно, но тебе нужно привыкнуть. Открой глаза.       Строгий тон Лилим мгновенно повлиял на Маммона, он тут же убрал ладошки от лица. Попытавшись открыть глазки, он лишь приоткрыл их, наблюдая расплывающиеся перед ним образы. От яркого света глаза слезились, что до ужаса пугало и не давало покоя. Маммон открыл рот и неровно задышал, от страха хватаясь за щёки.       — Не бойся. Нормально, что ты плачешь. Это значит, что глаза прижились, — Лилим резким движением раскрыла веки Маммона, направляя на зрачки фонарик. — Радоваться надо, а не плакать.       Лилим схватила с табуретки белый щиток, прикрывая им поочерёдно каждый из глаз Маммона.       — Продиктуй буквы, которые можешь прочитать.       Маммон продиктовал. Лилим убрала щиток, параллельно записывая наблюдения в большую папку с файлами, настолько большую, что та посоревновалась бы размерами с библией. Она вела все записи по Маммону в его личной медицинской карточке, и прямо сейчас вписала в неё строку «острота зрения: 1,0», что ознаменовало очередную «маленькую победу».       — Люцифер придёт через час, и когда мы с ней поговорим, отправимся в лабораторию, и — конец. Всё закончится, — говорила это Лилим, скорее, не для Маммона, а для себя, настолько трепетно звучали произносимые ею слова. — Сиди тихо и не трогай глаза, иначе убьёт.       Она благоговейно выдохнула и растеклась в усталой улыбке, быстро сошедшей с её лица, когда все замечания были внесены в медицинскую книжку.       Внезапно в её голову ударило неистовое самолюбие за успех операции, за освобождение от тяжёлой ноши и выход в отпуск. Все вышеизложенные факторы сказывались на её настроении, придавая сладкий запах тщеславия её непреодолимой радости.       В порыве гордости и великого самомнения Лилим присела за стол, скрестив ногу на ногу, распахнула нижний шкафчик с личным дневником и пролистала до последней расписанной страницы. Она подробнейше записала дату, отмерила абзацы, прочертила их линейкой, как полагается, и застыла. Внезапно то обилие себялюбия и гордости, испытываемые ею сейчас, невозможно было передать на бумаге. Её тупая улыбка вновь засияла на роже, но уже не так амбициозно и красиво, как себе представляла Лилим минуту назад. Обмакнув перо в чернильницу, она сухим докладом описала, как у неё прошёл день, и в качестве особенного подарка для себя поставила в конце предложения восклицательный знак, означающий наивысшую степень её счастья. Идеальным витиеватым почерком, не имеющим с «врачебным» никакого сходства на первый взгляд.       Но что-то не давало Лилим покоя, она перестала обращать внимание даже на сидящего на кушетке Маммона, развлекающегося себя хрустом костяшек пальцев, полностью сосредоточившись на жевании кончика ручки и копошении в своих мыслях. Она не могла вразумить, а в какой же момент она перестала так радоваться за себя, что из головы улетучились абсолютно все хвалебные поэмы менестрелей и оды придворных поэтов в честь её исключительной природы ума. Нежели ей в самом деле нечего про себя написать в такой особенный день?       Мысли были одни хуже предыдущих, и, в конце концов, Лилим бросила затею с написанием поэмы во славу её имени. Ведь было ли что-нибудь, что могло посоревноваться по уровню самоутверждения с чтением своих прошлых записей в дневнике? Верно, ничто! И именно этой идеей руководствовалась Лилим, когда переворачивала одну страницу за другой. Как водилось, она выбирала самые обычные дни, самые непримечательные, пропускала грустные, тоскливые, удручающие, описываемые в моменты депрессии, предпочитая изложенным высоким стилем слезам какой-нибудь совершенно обыденный день. На его фоне нынешний покажется настоящим праздником, дату которого вполне можно было бы обвести красным карандашом в качестве официального праздника в календаре. В конце концов, Лилим осточертело принижать себя старую лишь по одному дневнику. Копошась в убранных впервые за долгое время полках, она обнаружила десяток других своих записных книжек, переполненных совершенно ненужными и, как казалось, бесполезными сводками, документами и всё теми же чеками, письмами от лиц, не представляющих для сердца Лилим никакой ценности. Но чем дальше она погружалась в написанное, тем больше её одолевало беспокойство. Погружаясь в воспоминания, она понимала, что живот её скручивается, волосы встают дыбом. В ходе чтения дрожащие тощие руки Лилим дошли до своего старейшего дневника.       Доктор перелистнула очередную страницу, и глаза её заметались в разные стороны. Она захлопнула за собой все дневники и сложила в пакет с намерением сжечь одной земной лунной ночью, чтобы ни одна живая душа не застала её за содеянным.       Найдя в себе вдохновение для продолжения своих мыслей, Лилим завела новую главу в прежнем дневнике и продолжила.       «(Того же дня, но взятое за скобки. Мне не нравится писать второй раз, я будто не могу написать на чистовик с первого раза. Я унижаюсь перед собой в дневнике, это уморительно). Я считаю, самое приятное свойство нашей памяти — забывать. Без сомнений, наш мир развалился бы, сохраняя живые существа все свои воспоминания от рождения. Какое счастье, что мы способны забывать и очищать свой разум от мусора. Это же откровенный мусор, как и этот ребёнок. Обе эти вещи в нашем мире не имеют никакого смысла и предназначения. А что не имеет смысла, то не должно попадаться на глаза, как и старые воспоминания, о которых я уже забыла. Всё, что не имеет логики и смысла, должно прекратить своё существование. Хотя, нет, я не забыла многое, но очень стараюсь, и пока у меня получается. Да, получается, я — великая доктор Лилим, работающая в КОЗА, крупной компании, получаю зарплату, которая соответствует моему уровню интеллекта. Вру, она никак не может соответствовать уровню моего интеллекта, он же безграничен. Я счастлива, потому что у меня больше не будет прошлого, но останется работа. Я и работа, я работаю, да, я и работа. Я должна работать, я работаю. Je travaille tous les jours. Je travaille tous les jours. Je travaille tous les jours. Je suis heureux dans ma vie de tous les jours. [1] А если Люцифер попросит и дальше заниматься этим существом? Я определённо сойду с ума. Я уже не чувствую, что могу себя контролировать. Я хочу забыть об этом, я не думаю об этом. Совсем ничего не думаю. Я ничего не думаю. Мои размышления не должны препятствовать моему развитию. И каждый день входит в мои планы, я образованная и великая личность. Я, в первую очередь, образованная коллега. Да, я же такая умная! Я образованная и умная! Самая лучшая! Я самая лучшая, я самая-самая-самая. Нет, я интеллектуальная, мой уровень IQ выше, чем у любого другого демона, даже у Люцифер. Сатана мне не ровня по уровню интеллекта, хотя она это не хочет признавать. Я умная. Я знаю физику, химию, математику, биологию, десятки языков, у меня грамоты и благодарности в шкафах разложены. Все мне благодарны, а никто не был бы мне благодарен, если бы не знал, какая я умная. Я ведь правда умная. Умные люди не думают о прошлом, они устремлены в будущее. Только будущее, только будущее. Я больше не говорю и не пишу на французском. Это дурная привычка, я должна выбрать себе другой основной язык. Ха, будто не существует других! Какой самый сложный язык для изучения? Китайский? Буду говорить только на китайском и писать на китайском, когда выучу его, и пусть все подстраиваются под меня великую, я диктую им, на каком языке говорить. А чтобы быть умной, я должна выучить китайский в совершенстве. А если углубиться в мёртвые языки? Нет, тогда никто меня не поймёт, и я буду смотреться глупо. А я умная! Умная!»       Лилим сама засмеялась от своих слов. Сдержанно хихикнув в кулак, она закрыла за собой дневник и отложила на край стола.       — Ты ведьма.       — Что? — Лилим затихла, оборачиваясь через плечо.       Перед ней на кушетке сидел Маммон. Как ни в чём не бывало он сверлил взглядом распахнутых глаз Лилим.       — Ты ведьма.       — Что? Нет, я не ведьма, — Лилим поднялась со стула, прижимая кулак к груди.       — Ты ведьма.       — Нет, не ведьма! — она взвизгнула.       — Ты ведьма.       — Нет, я не ведьма! Я не похожа на ведьму! Я вообще не ведьма! — кричала Лилим изо всех сил.       — Ты ведьма.       — Не ведьма! — Лилим схватила шкаф, с грохотом роняя его на пол.       И в этот момент всё померкло, погрузилось во мрак тревожной тишины. На миг Лилим потеряла сознание, очнувшись после характерного для ломающихся костей хруста, за которым последовал надрывный детский плач.       Приоткрыв глаза, Лилим в первую очередь заприметила рыдающего навзрыд Маммона. Она чувствовала, что при этом держала что-то в ладони, а когда повернулась, чтобы посмотреть, обнаружила, что сжимает в мёртвой хватке детскую ручку. Кожа малыша посинела от силы, с которой её сдавливали.       В ужасе Лилим разжала свой кулак и сделала пару шагов назад, прижимая ладони ко рту.       — Нет-нет-нет, — она бросилась к шкафам за перевязью. — Постой, не плачь, не надо! Только не плачь! Кому я сказала не плакать. Не заткнёшься, я ноги тебе повырываю вместе с руками!       Как на зло Лилим попадался под руки один хлам, все аптечки оказались разбросаны, а лекарства внутри перепутаны. В коробке подписанной, как «Переломы» лежали препараты от «ОРВИ». Незаметно гниль застоявшихся вещей утянула Лилим за собой, оставив её слушать детские крики. Кабинет окутала тьма. Она определённо точно совершила ошибку, но даже не помнила, как это случилось.       По обыкновению, Люцифер пришла десятью минутами позже назначенного времени. Она настежь распахнула дверь в кабинет доктор Лилим и невозмутимо прошла так, будто не опаздывала вовсе, с широкой улыбкой на лице. Заметив на руке Маммона гипс, Люцифер приобняла его за плечи.       — Здравствуйте! А что у вас случилось?       — Я с лестницы упал, — Маммон опустил голову вниз.       — Как упал? Бедняжка, сильно болит ручка? — Люцифер изумлённо приподняла брови и присела перед Маммоном, смотря на его заплаканное лицо снизу вверх.       Он помахал головой, отводя взгляд в сторону.       — Малыш, будь осторожнее в следующий раз, — Люцифер встала на ноги, целуя Маммона в лоб. — А глазки как?       Всё время, пока Люцифер говорила с Маммоном, Лилим стояла поодаль, как вкопанная наблюдала за ними и не могла даже пошевелиться. Она вжимала голову в плечи, от страха и сожаления, не в силах уйти или сбежать. Тело целиком парализовал страх, со лба тёк холодный пот, а тоненький хвостик не шевелился вовсе, припав к одной из недвижимых ног. Лилим ощущала дрянное покалывание в глазах, точно она сейчас собиралась расплакаться.       — Лилим, он падал с лестницы?       — Да.       — Лилим, ты хотела поговорить со мной. Давай лучше выйдем? — Люцифер повернулась к Лилим, поглаживая макушку Маммона.       Она кивнула, и вместе с Сатаной они проследовали из кабинета на лестничную площадку.       Лилим считала каждую минуту нависшей над ними жестокой тишины. Минуты становились всё короче и короче. Их с Люцифер шаги раздавались эхом в мозгах и узких коридорах. Тревожно колотилось сердце. Тишина свинцом давила на голову, душила что было мочи шею Лилим. Неизбежная, скорая смерть преследовала её по пятам, вышагивая марш вровень с Люцифер. Мукой было даже взглянуть на демонессу, идущую рядом с тобой. Белую и неизбежную, как самая настоящая погибель. Внутри Лилим уже давно провернула всевозможные сценарии своей кончины. Она представляла, как перережет себе горло до того, как её разорвёт на части гнев Люцифер. Она думал, что лучше уж самой покончить со всем, чем мучительно ждать своего черёда. Ноги Лилим дрожали, то и дело она спотыкалась, охая и вздыхая, когда понимала, что не сейчас, но совсем скоро какой-то из этих шагов станет её последним. Она прокручивала в голове страшные картины своего убийства и ужасалась им всё больше и больше, плача на ровном месте.       — Что произошло? — Люцифер нарушила зловещую тишину.       К тому времени они успели дойти до парка рядом с КОЗА, засаженного деревьями и высокими кустами. Они остались одни, и ни одной живой души не было даже близко. Не слышалось пения птиц и гомона реки Стикс, будто Лилим уже медленно умирала.       — Я очень сожалею о случившемся, я очень сожалению. Прошу, простите меня.       — Я не прошу у тебя извинений, я спрашиваю, что случилось, — Люцифер присела на скамейку, широко расставив перед собой ноги.       — Это моя ошибка. Прошу вас, я очень сожалею. Пожалуйста, — Лилим осталась стоять.       — Послушай, Лилим, я прекрасно знаю, что произошло. Не забывай, я всевидящая. Я просто хочу услышать от тебя правду, только и всего, — Люцифер приветливо ей улыбнулась.       — Мне очень жаль, — она опустила голову.       — Понятно.       В секунду тело Лилим исказилось. Вначале череп её сжался внутрь, локти вжались в грудь, и возрос гигантский горб. Взорвавшийся вместе с костями и плотью, он оставил на месте Лилим кровавый след и звенящую тишину.       Но несмотря на кончину, отчего-то Лилим до сих пор казалось, будто она видит перед собой темноту, собравшуюся тучами у её глаз. Как бы со стороны она наблюдала за тем, как медленно исчезает её тело, оставляя на поросшей тропинке оранжевые очки. Их стёкла искажали бездну сознания и даже саму суть времени вокруг, перекрашивая смолистые облака дыма в охровые тучи. Исчезая, они переносили Лилим в самые разные уголки её воспоминаний.       Покой и умиротворение. Спокойствие, равное самой смерти, оказало на Лилим благоприятное впечатление. Её утешал покой, но удручало осознание, что испытываемое ею вовсе не имело ничего общего с уходом духа из тела, ведь тогда бы она погрузилась в абсолютнейшее равнодушие, присущее мертвецам и всем душам после гибели их первичного осязаемого сосуда.       Жалела Лилим, чтобы бессознательность её не прекращалась. С другой стороны, страшно пугала её неизвестность, ведь однажды мнимый покой её души пройдёт, сменившись жизнью, настоящей тленной мукой.       Лилим прикрыла глаза, отдавшись увиденному однажды речному потоку горожан, собравшегося в единую ожившую толпу. Она безмозгло расплывалась вокруг острова Сите, наблюдая за видением прекрасного собора, из которого лились звуки колоколов — больших и маленьких, поддакивающих своим громким братьям. Они раскачивались из стороны в стороны, и звон их доносился от собора Парижской Богоматери вплоть до загнивших подмостей Парижа. То был и оставался дивный зимний денёк, наполнившийся звоном собора Нотр-Дам.