2018-ый – год Сатаны: Ветхий

Франция. Осень 1465 года.

      Что бы вы делали, если бы проснулись и обнаружили себя погребёнными заживо? Наверняка вы бы запаниковали и принялись ломиться наверх, стучать по крышке и тратить кислород на крики «на помощь, я тут по ошибке», но, к прискорбию, все, кто были когда-то на вашем месте, оказывались здесь не по своей воле. Согласно инструкциям, в современном мире находящимся в свободном доступе в сети интернет, вам необходимо следующее: успокоиться, завязать рубашку на голове (чтобы на ваше лицо не попала грязь), сломать гроб у ног, постепенно утрамбовывая землю под ними. Постоянно проделывая последние пункты, по итогу вы должны будете присесть в могиле, а затем и встать. Благо, земля над вами рыхлая. Но сомневаюсь, что кто-то продвинулся дальше первого пункта, он уже вызывает недюжинные трудности. В связи с этим спешу задать ещё один вопрос: многим ли пригодилась чудо-пошаговая инструкция из интернета? Пробуждение в гробу почти всегда гарантирует вам смерть. И ключевое слово здесь — почти.       Доктор Лилим с самого рождения знала, что судьбой ей предначертано преодолевать немыслимые препятствия на своём пути, будь то материальные или нравственные испытания. Очнувшись под землёй, новорождённая демонесса сама разгребла себе путь на поверхность. Пусть похороненной она не проснулась, но рождаться в земле тоже не вершина удовольствия. Лилим самостоятельно откопала своё погребённое пухлое, несуразное тельце из толщи земли. Ей не повезло даже с почвой, к удивлению, она трудно поддавалась когтям и упорно не желала пропускать малышку наверх. Но по мере того, как та вырывалась из земляной ловушки, рядом появлялись величественные и совсем крохотные корни. Издали слышался вой ветра и запах свежего воздуха, он манил, игрался с крошкой Лилим, мечтавшей узнать великий мир, раскинувшийся по ту сторону света, что был во всех отношениях лучше непроходимой почвы. В сущности, малютка не знала, что её ждёт впереди, но в глубине души она чувствовала, что обязана двигаться вперёд.       Это произошло лунной ночью на лесной поляне, в центре которой стоял молодой дуб, при подозрительных обстоятельствах очутившийся вдали от других деревьев, своих братьев. Словно его посадили преднамеренно, зная, что однажды из его корней покажется светлая рогатая головка.       Первоначально из земли показались именно рожки, а уже затем целиком крошка Лилим, юная демонесса, минуткой отроду. В кошачьих узких глазёнках читалась потерянность. Вокруг было абсолютно всё и ничего, потому что не имело под собой никакого обозначения. Лес не был лесом, поляна не была поляной, даже небо не считалось небом.       Заметив ползущего по ладошке паучка, Лилим плюхнулась на землю лицом вниз. В эту секунду тело её разбухло, руки и ноги удлинились, приобрели вид паучьих лапок и покрылись тоненькими ворсинками. Встав на новые конечности, Лилим помчалась пробовать на вкус древесину и траву, прыгать вверх, пытаясь достать лапками Луну. Ей упорно не хотелось признавать своего поражения перед космическим телом, но уже спустя какое-то время обеим жалкие потуги осточертели.       В очередной раз проиграв Луне, Лилим бросила любые попытки её откусить. А потом заприметила красный огонёк, мелькнувший в глубине леса. Мигом опомнившись, Лилим вприпрыжку поскакала в его сторону.       Между тем, ещё пару часов тому назад, на том месте расположился кочующий цыганский табор. Вокруг лагеря, храпя и посапывая, спали под повозками собаки с их щенками, а внутри ободранных, но видно, что в прошлом узорчатых и дивных шатров — люди с их дитятками. Вместе они охраняли сон друг друга под небесами, создавая уникальную по своей природе какофонию звуков.       Там, между обвешанными коврами колёсами и развалившимися вокруг огня семьями, догорал костёр. Поодаль от развернувшейся картины сидела пухлая, крупная женщина, обвешанная диковинными амулетами. Её тяжёлый взгляд был задумчиво устремлён в догоравший костёр.       — О, Агата! — испуганно прошептал женский голос за её спиной.       Агата развернулась. Увидев перед собой старую подругу свою, Пьедади, даже в самые жаркие ночи укутанную в тёплые тряпки, она улыбнулась ей, жестом приглашая присесть рядом на самодельную низенькую скамеечку.       — Снова ты не спишь, Агата, что же с тобой такое, — ворча и хрустя костями, Пьедади примостилась к подруге за костром и укуталась в платок.       — Годы, годы съедают мой сон. Я уже не так молода, чтобы спать до полудня.       — Я вот, заметь, тоже не молода, но отлично сплю до полудня, — Пьедади держалась за плечи, содрогаясь от холода.       — Значит, здоровье у тебя хорошее. А ты чего из-под одеял вылезла? Хочешь, углей тебе принесу под простыни?       — Не в этом дело, не спится, представляешь, впервые за всю мою жизнь. Что-то нехорошо мне. Кажется, в этом лесу нас ждёт нечто проклятое, говорю. Не зря я не сплю, что-то ведь не даёт уснуть.       — Что ждёт? Тихо, благодать, в такую пору только гулять, а не у костра сидеть, как мы с тобой, две старушенции.       — В молодости гуляли с тобой, даже слишком много мы с тобой гуляли под Луной.       — Не смеши меня, гуляла ты, подруга.       Пьедади открыла рот, чтобы снова возмутиться склонностям своей подруги говорить о них с таким пренебрежением, будто обе они уже подошли к безоглядной старости и ветхости, но тут же её заткнул девичий визг с противоположной окраины лагеря. Табор незамедлительно раскрыл глаза. Шумная толпа поднялась на ноги, подбегая к кричащим девочкам, и заорала сама. Мужчины разбежались по повозкам, хватая крестьянское оружие: вилы и лопаты. В поднявшейся суматохе в ту ночь каждый рот хотя бы раз вскричал «хватай чудовище», «убивай чудище», «хватайте его». Даже люди рядом с Агатой и Пьедади, не успевшие узреть монстра, от которого бежали девушки и дети, поддавшись всеобщей суматохе, кричали ему вслед те же самые слова, совершенно не разумея, кому они были посланы. Собаки на цепях истошно лаяли, пуще тревожа сердца проснувшихся. Животный рёв и скулёж сливался с творившимся хаосом.       Подняв подол своих юбок, Агата поспешила к толпе, не слушая ворчаний Пьедади, видимо, уговаривающей её вернуться к костру. Она бежала так быстро, насколько ей позволяли её пышные формы. Добравшись до толпы, ногами пытающееся придавить пищащее под ними существо, не видимое из-за чужих голов, Агата схватила одного из стоящих мужиков за плечо, второго, третьего, крича и бранясь нежно от волнующегося сейчас сердца.       — Что там у вас! Уберите же собак и накормите их наконец, вы сами уже уподобились зверям! — Агата подвинула последнего человека на её пути.       Никто не смел препятствовать Агате. Окружающие тотчас затихли, прижали кулаки к сердцам и в ожидании запечатлели свой взгляд на ней.       Перед Агатой, сжавшись в комочек, тряслась крошка Лилим, прибежавшая на свет костра. Она прикрывала голову всеми четырьмя конечностями, щуря глазки от страха и ожидания кончины. Но Агата даже не думала вредить крохотному существу. Она смягчила черты своего лица, загрубевшие в хаосе, и опустилась на колени, протягивая перед собой округлые мягкие ладони.       Ведомая глубинным, иначе говоря, демоническим чутьём, Лилим рискнула раскрыть глазки. Она принюхалась к Агате и вобрала назад паучьи лапки, обнажив голое тельце. Лилим с разбегу плюхнулась на женские тёплые ладошки, сворачиваясь в них калачиком. Отчего-то всё её нутро говорило о сердечности и благодетели большой женщины.       — Это же ребёнок, разуйте глаза! — вскричала Агата.       — Это дьявол! Сам дьявол! — выкрикнул низкий голос из толпы. — И Сатана!       — У него рога, он сам отрок дьявола! — выкрикнул другой, повыше.       Агата взглянула на Лилим, у той в самом деле росли хвост и рожки, но женщину это ничуть не заботило. Волновало её совсем иное.       — Не он! Это же девочка, дурни!       — Это дьявол! — завопила девушка, стоящая впереди всех, чей крик и поставил всех на ноги.       — Она и дьявол, и отрок его, и всё сразу! — начала Агата. — Но это же и ребёнок. Подумайте, что станет с вами за убийство этого дитя. Оно тоже живое, я чувствую, как колотится её маленькое сердечко в моих руках, как она дышит. Она же живая, дурни, одумайтесь же наконец. Вы чуть не затоптали новорождённую душу.       Из толпы вышла взволнованная Пьедади с широко раскрытыми мокрыми глазами. Как никогда она тряслась подобно древесному листику, кутаясь в отданные одеяла. Пьедади подошла вплотную к Агате, нашёптывая ей на ухо слова, услышанные всеми.       — Старая подруга, не будь дурой сама, и ты одумайся. Ты совсем не думаешь о том, что на твоих руках демон. Он может сожрать наших собак и детей.       — Разве она сожрала хоть кого-то здесь? Кажется, вы чуть не сожрали её сами, — Агата ответила Пьедади, но повернулась ко всем. — Я буду беречь этого ребёнка. Если не вы, то я присмотрю за девочкой, дам ей имя, одежду и нашу свободу. Она бедна и пуглива, она уже пострадала от вас, решивших напасть на беззащитную малышку, взрослые крепкие мужики пошли топтать младенца! Пусть такого, пусть с рожками и хвостом, но ей тоже нужна помощь, об этом вы не подумали? Я дам слово за неё и буду растить, как вы растите своих дочерей. Я буду растить её, как свою дочь, которой у меня никогда не было и уже не будет.       Вокруг повисла чуждая их семьям тишина, только собаки лаяли, срываясь с цепей. От возросшего гнева они двигали за собой целые повозки. Никто не смел перебивать Агату, и даже по завершении её речи ни один не заявил против.       — Пьедади, пожалуйста, одолжи свой фартук на ночь.       Та покорно сняла с себя белый фартук, который она носила поверх юбки, отдавая его в руки подруге.       Агата обмотала им ребёнка, обняла Пьедади, а Пьедади сжала её плечи в ответ. Они прошли вперёд, прямиком на расступающихся перед ними людей, и направились внутрь шатров. Всё время Агата не могла отвести взгляд от заснувшей малышки, она наблюдала за тем, как морщится её носик, извивается хвостик и надуваются щёчки. Маленький чертёнок приглянулся Агате. Он грел её груди и ладони, к которым припадал, такой жар исходил от его кожи, а может, и от души. Кто знает этих демонесс? Уже заходя внутрь за одеждой для малышки, Агата прекрасно понимала, какое имя даст ей. И будет оно отражать всю её суть и сущность людей, что будут пытаться строить против неё козни.       Тогда Лилим была вовсе не Лилим, а другой. Она сама считает, что не была совсем собой. Будто имя её «до» и имя «после» повлияли на первооснову её мышления как индивида, будто наименование твоё влияет не прото на судьбу — и на твою душу тоже. Однако никаких очевидцев времени «до» так и не сохранилось, кроме меня, а значит, и судить некому.       Скажу лишь, что имя её «до» не отдавало таким могущество и статусом, как сейчас. Оно было на слуху едва ли у сотни человек, но всюду следовали за ним любовь и счастье, каким не располагало «после».

Франция. Париж. 6 января 1482 года.

      Каждый чумной осведомлён, что мучительная хворь далась ему от проклятья. Всякий неудачник в глубине поганого умишки замечал хоть раз, что все неуспехи его не от лени и скупердяйства, а от того, что тёмные силы когда-то прокляли его в младенчестве и отныне преследуют его по пятам. Любой гнойный прыщелыга знал, что уродство его не иначе, чем от цыганской порчи. И никак иначе!       Всеми истинами в последних инстанциях прекрасно располагал юноша, затаившийся под широкой скамьёй, скрывая лицо за толстенной книгою. Ему нельзя было дать больше сорока и меньше одиннадцати. Случайный прохожий мог вполне бы обратиться к нему в одно время «мальчик», в другое — «мужчина», смотря, какого человека требовала сложившаяся ситуация или поставленная проблема. В рукописи на его руках развивался религиозный сюжет, который в своё время юноша — а звали юношу Уго — повидал десятки и сотни раз за ту пору, что он провёл в соборе Нотр-Дам де Пари. Искушённый читатель на его месте бы давно взялся за другие литературные труды, но этому мальчишке нравилось чувство гармонии с собой и своим чтивом. Чем привычнее и чем более похожие друг на друга тексты он изучал, тем спокойнее он воспринимал события, описываемые в них.       Его келья, скромная, узенькая «норка», тяжело умещавшая внутри даже небольшие смастерённую скамейку и хилый стол, держащийся на трёх ножках и одной слегка неподходящей по высоте доске, располагалась в самом укромном уголке собора. И так редко попадал солнечный свет на пристанище Уго, что никто, будучи частым посетителем собора, даже не мог предположить о её существовании, кроме священнослужителей, само собой. Они лично были знакомы с мальчиком-сиротой. Но даже пространством кельи Уго пользовался редко. Вопреки, а именно так и никак иначе, даже не ради чего-то, он предпочитал скрючиться под своим спальным местом — иначе это не назовёшь — и, приставив свечку впритык к страницам, рисковал своим наслаждением, осанкой и головой. Уго предпочитал сидеть не за столом, а забираться под него. Его глаза словно сторонились света и, даже когда облака заслоняли солнце, прятался от целого мира, как сейчас.       Дочитывая последние стихи, Уго услышал с улицы гомон и визг народа. Из ночной тишины отчётливо доносились смешные голоса и топот пляшущих ног.       Раздражённый и оскорблённый чужим весельем, Уго поднялся к выдолбленному в каменной стенке оконцу, замечая яркие огни на Гревской площади, такие яркие, что видны были с той стороны реки.       Уго был чрезвычайно рад тому, что сейчас он томился в соборе, заточённый в четырёх стенах, — познании, учении и вере, а не вместе с пьяными и вольными сверстниками, развлекающимися на празднике вином и любовью. Однако на таком расстоянии невозможно было рассмотреть представление целиком. И Уго был так доволен собой в тот момент, что решился самолично наведаться и посмотреть мельком на развернувшееся торжество народа, ведь ему необходимо было доказать самому себе, что вот, он один — светлая голова среди всего сброда пьяньчужек и распутных горожан, совершенно не ведающих, как нужно верить и где. Да, возможно, парижане с Уго разделяли одну и ту же церковь, но в душе мальчик уверял себя, что он верит, как бы это сказать, «лучше», чем остальные, ибо не преступает греховный порог и чтит святые заповеди по их канонам да никак иначе. А прямо сейчас он спустится к лихим школярам, окинет надменным взглядом, и кто-нибудь поймает его осуждение и раскается. А затем Великому Уго, как блаженному, молились бы за спасение. «О, пренизкий Уго, ты дал мне свет, а я отдам свою душу» — такими материями рассуждал юноша, надевая старый плащ с тридцатью заплатками от разных ковров. Он накинул на себя мрачный капюшон, в темноте зловеще скрывающий его лицо. Уго в своих одеяниях сам выглядел, как тень, не хватало ему только обмазаться в масле, тогда его точно никто бы не приметил в ночи.       Он пролетел лестницу башни, громадные стены собора и со всех ног помчался в сторону моста, соединяющий остров Сите с другой частью города. Дубак стоял жуткий. На миг Уго даже засомневался в своём желании надменно покривляться перед пьяницами, но тут же он опомнился, понимая, что идти ему не больше десяти першей.       По мере того, как он приближался к Гревской площади, усиливались счастливые дурные вопли парижан, собравшихся вместе вокруг огромного костра. Они любовались чем-то, аплодировали и визжали. Но из-за голов и чужих ног нельзя было разглядеть происходящее у огня. Бог обделил Уго высоким ростом. Судя по словам горожан, они подзывали некую «Иру», «Иру танцующую», «Иру красавицу», разыгрывая воображение мальчишки.       Тогда он прилёг на живот и ползком начал пробираться под чужими ногами. Он был скрытен, как мимолётный силуэт, и тих, как штиль. Такие определения он давал себе в крайние минуты самолюбования. А в тот момент как раз наступило время похвалить себя за крайнюю находчивость пролезть под вонючими ступнями толпы. Никто не мешал ему, кажется, в действительности не замечал, позволяя пролезть в первые ряды, что были слишком заворожены выступлением загадочной «Иры».       Уго изумился увиденной им картине. Окинув взглядом пространство вокруг колоссального пылающего костра, он заметил, что рядом с огнём на подобии деревянного трона восседала расплывшаяся жиром крупная бронзовая женщина, полностью увешанная драгоценными камнями и безделушками, что служили ей амулетами. Даже на чёрных кудрявых волосах висели заколки с перьями птиц. Она устремляла свой взор на костёр, словно заговаривая его — старческие губы беспорядочно лепетали на французском, время от времени поворачивая голову то в одну сторону, то в другую, ведомо пляшущей вокруг огня фигуре.       То была молодая танцовщица. Её стройную, воистину девичью фигурку подчёркивала туго подвязанная на талии юбка, а на голове красовался пёстрый платок, скрывающий волосы короткие светлые волосы. Ножки пляшущей так бойко и игриво отбивали ритм, что Уго не поспевал за ними. И каждый раз, когда подол её приподнимался, он смущённо отводил взгляд. Юная танцовщица кружилась в разные стороны, то с бубном, то с вуалью. Она грациозно исполняла каждое движение, от ступней отлетали искры. Её грация завораживала Уго. Сердце колотилось в такт босым ножкам. А когда взгляды молодых случайно встречались время от времени, как случалось с каждым присутствующим в первых рядах хоть раз, она сжигала его душу, до того страстным казался проникающий во всё тело взгляд. Уго раскрыл рот, продолжая созерцать пляски.       Они вновь встретились взглядами, но в этот раз Ира, как уже можно было догадаться, неотразимая красавица в глазах собравшихся горожан, подбежала к Уго. Она протянула платок за его шею, раскрутила неповоротливое тело в такт разыгравшейся мелодии с другой стороны Гревской площади, доносящейся до них своими игривыми мотивами, и помчалась обратно к костру. И она запела, дивным, манящим голоском, не похожим ни на один из тех, что доводилось слышать человеческому уху. Она была самим ангелом, если не дьяволом. Элегантная спинка изгибалась порой в движениях подобна пламени костра.       Пальцы Иры на миг коснулись кожи Уго, но они обожгли его, как укусы огня. Он едва не упал на колени, когда его раскрутили, а голову чуть не обронил на разложенные на дороге ковры.       Его сознание одурманивало с каждой секундой всё больше. Постепенно вскружившая его мозги обаятельная девушка дала ему шанс очнуться.       Тут же он услышал голоса, взвывшие к очаровательной Ире.       — Ведьма! Это же две ведьмы!       — Колдунья, упырицы! — подхватил другой, женский.       Вскоре поднялся небывалый шум, заглушивший мечтания Уго.       Мигом его возбуждение сменилось ужасом, и он убежал, расталкивая людей в разные стороны. Они уже не мешали и не создавали препятствий. Изначально цель Уго заключалась в том, чтобы поглумиться над простым людом, посмотреть на них с подобающим презрением «образованного» человека, которым он в сущности и являлся для самого себя, но от чего-то поставленная задача улетучилась из его сознания и обернулась против него. Уго сам слился с реками парижских горожан, качаясь с ними по единому течению, что отталкивало, почти пугало.       Он вырывал себе волосы, убегая на мост. Про себя он твердил одну лишь брань.       — Вот дурни, — прошептала Ира, невольно заприметив уносящегося со всех ног мальчика.       Её острый глаз проследил за ним до моста, соединяющийся с Сите, а затем зацепился за собор Парижской Богоматери, спрятанный в темноте городских витиеватых улиц, ведь в этот день, казалось, воспылала лишь Гревская площадь. Ира тут же подскочила к шапке, наполненной брезжащими монетами, и подала её в руки Агате.       — Мама, мама! Можно я посмотрю собор? Я никогда не была в таких местах и вряд ли однажды снова встречу похожее! Пожалуйста, я обещаю, что не задержусь.       Агата повернула голову, заботливо проводя ладонью по сокрытым за головным платком рожками, а затем и по щеке, нежно очерчивая черты Ириного лица.       — Я отпускаю тебя, но дай слово, что вернёшься до того, как мы покинем Париж. Ты должна вернуться ко мне.       — Да вернусь я! — Ира пощупала рожки сама.       — И береги себя, не попадайся страже на глаза, держи хвостик под юбчонкой. Никому не показывайся, прошу.       — Мам, я… — её перебили.       — Береги себя, пожалуйста, мой вольный ветер. Я уже не так молода.       — Мама, ты вообще не стареешь.       — Ты льстишь мне, Ирочка. Иди уже! Иди! — она вскинула руки перед собой, подставив их к огню.       На прощание они крепко обнялись, и Ира убежала на середину ковров.       — Парижане! Пора по домам! — она лихо провернула свой трюк, прыгнув через голову в сердце костра.       Ира скрылась за языками пламени, а толпа охнула, погрузившись в непродолжительное молчание.       Нарушил его прервавшийся крик одного из гуляк:       — И правда ведьма!       Его слова пропали во взрыве, поднявшим в воздух сотни тысяч огоньков и фейерверков. Бесконечно чёрное небо расцвело дивными цветами. Ира затерялась среди них, пролетев в воздухе через Сену. Она кошкой приземлилась на четыре лапки, а затем вновь обратилась человеком и поскакала, как козлик, по выложенной каменной дорожке по Сите.       Ира на секунду остановилась у порога собора Нотр-Дам: на входе стояли возведённые три порталы — Богоматери, Страшного суда и Святой Анны. На центральном панно глядел в пустующую ночь Христос-Судия, оттого казалось, что взгляд его устремлён одновременно на всех и тебя одного. Вокруг Иисуса трубили ангелы, поднимающие женщины и мужчин из милого упокоения.       Ира аккуратно перепрыгнула на крыльцо, притворила врата, стоящие между Богоматерью и Святой Анной. Ни единой живой души не было видно в поглощённых тьмой воздвигнутых стенах собора. Ира уже пожалела о том, что вошла ночью, но в эту секунду из глубин помещения донёсся стук. Она обернулась.       В тусклом лунном свете различался силуэт того самого мальчишки. Сейчас он выронил из рук несколько мётел и старое ведро. Их взгляды встретились.       Ира и Уго завороженно глядели друг на друга, не решаясь заговорить, а потом он шёпотом завизжал:       — Ведьма!       — Я не ведьма! — таким же громким шёпотом ответила ему Ира.       — Женщина!       — Нет, мужчина, — она закатила глаза.       — Женщинам запрещено входить в стены этого святейшего места!       — Чего! Это ещё почему! Никогда о таком не слышала. Ты это только что придумал? — она состроила оскорблённую гримасу, сощурив глазки, как она это всегда делала.       В ответ одна из метёлок полетела в Иру и стукнула ей по лбу.       — Ай! Ты дурной, что ли! — она схватила метлу, направив её на Уго, как саблю, рукоятью вперёд.       — Убирайся!       — Нет, это ты убирайся!       Они сцепились в ожесточённой схватке на деревянных палках. Не спеша Ира отступала к лестнице, ведущей прямиком на вершину северной башни, а всеми своими силами Уго пытался отбить её удары, что давалось ему тяжело. В его голове не возникало чёткого плана сражения, он лишь видел цель и не замечал препятствий.       — Ведьма, египтянка, упырица!       — Я не ведьма и ни то, ни другое! Я цыганка!       Уго уступал Ире в силе, но не в упорстве, что, между нами говоря, никак не помогало ему выгнать девчонку из собора. Они продвигались вверх по лестнице, как благородные рыцари, сражаясь на мечах-метёлках, пока не вышли на улицу, на то место, где сейчас, эдак в году 2018-м, будет расположена галерея химер.       За секунды до Ириной победы холодный жёсткий ветер подул на них, едва не сбрасывая с крыши собора. Тогда Уго взял всю волю в кулак и сделал последний, самый отчаянный рывок, резко помчавшись на Иру. Он отбросил её от себя, а она выронила свой «бравый меч».       — Ты сгоришь на восходе Солнца!       — Что! Нет, я же цыганка, а не вампир!       Оба они выжидали, у Уго подгибались колени, дрожали от напряжения руки, а Ира завороженно глядела на пропасть под собой, отчего-то вдруг почувствовав от человека перед собой неведомую угрозу.       Они оба рухнули на пол. Ира присела, схватившись за парапет, Уго присел рядом. Он выбросил из рук метлу и сжал рубаху у груди, тяжело дыша. Двое долго сидели в тишине, переводя дух. В конце концов, одному из них было суждено прервать напряжённое молчание. Постоянно переглядываясь, они то и дело перекладывали эту ответственность друга на друга.       — Ты убиваешь меня, — решился Уго.       В горле его было сухо, а холодный воздух обжигал изнутри. За их спинами завывал сильнейший режущий ветер.       — Я, что, приставила к твоему горлу саблю? — Ира удерживала на своей голове слетающую косынку, прижимаясь к холодному полу.       — Нет, — Уго приподнял брови, язык сам не находил слов, чтобы ответить вразумительнее.       — Вот! Ну и что теперь? Значит, не убиваю. А может, пойдём уже отсюда?       — Что? — Уго вмиг вышел из раздумий, возвращаясь к разговору с Ирой.       — Ясно, — она обречённо вздохнула.       Вскоре ветер стих совсем, вновь наступила тишина.       Мигом встав из-за парапетов, Ира с ногами взобралась на них. Выпрямившись, она расправила свои плечи перед башнями Дворца правосудия и дивными красотами часовни Сен-Шапель.       — С какой стороны встаёт Солнце?       — С другой, — Уго вздрогнул.       Ира повернулась в противоположную сторону, уперев руки в боки. Она пристально глядела на горизонт, ожидая появления долгожданного света, раскрывшего бы ей все прелести Парижа.       Вскоре встало Солнце. Город, усыпанный стоящими вплотную домиками, развёрнутыми боком к любым площадям и набережным. Океан черепичных крыш и старых кровель светился на солнце. Перед носом у Иры взлетела в небо белая птица, удивительно бойкая. Она летела высоко над Парижем, старым Городом, Университетом и Сите, в деталях познавая их перепутанные улицы, имеющие общую черту сводиться в одном месте, словно то были реки, входящие в один большой водоём. А шнырявшие горожане напоминали уж больше бегающих муравьёв, чем грациозный косяк рыб, вихрем захватывающий волны. Все три объединённых города создавали единое целое из океана труб и мостов, колоколен и башенок.       Завороженная видами утреннего Парижа Ира — а мы ни в коем случае не имеем права винить её за это, любой на нашем месте замечтался бы так же — совсем забыла про платок, что слетел с её головы и унёсся диким порывом в рассвет. Ветер оголил её рожки и вновь возбудил в мальчишке бешеное сердце.       — Демон, это же демон! — Уго отшатнулся, отползая к башне.       — Нет, я не демон!       — Убирайся! Умоляю, сгинь! — он взялся за метлу.       — Что, хочешь ещё один бой? — Ира соскочила на пол, хватая свой «клинок». Она встала в воинственную, выдуманную на ходу позу, слегка комичную, учитывая её неумение фехтовать.       — Нет! Я не хочу сражаться с тобой, демон!       — Да не демон я, дурачьё!       — А кто же!       — Я человек, — Ира выпрямилась.       — Не похоже. Стала бы бесноватая говорить, что она бесноватая?       — А ты человек?       — Да, я человек.       — Стал бы человек говорить, что он человек?       — Но я-то точно человек.       — Тогда почему я не человек? Я же стою на святой земле.       Уго хотел было что-то ответить, раскрыл рот, но только пискнул. Он покраснел от осознания, что так оно и было на самом деле. Не мог же он, Уго, совершить настолько фатальную ошибку — поверить, будто существо в соборе может быть кем-то иным, кроме человека. С другой стороны, его не покидало сомнение, что сейчас его нагло обманывают.       — Но твой танец был пропитан чёрной магией, отсюда я видел, как разверзся огонь! А рога?       — Это не магия, я просто так танцую, меня мама научила.       — Ложь! А рога, я ещё в первую встречу их заприметил!       — У людей бывают рога, — Ира пожала плечами.       — Ты врёшь мне!       — Не вру, я человек!       — Да как это возможно! У тебя, что, ещё и хвост есть?!       Хвост Иры самовольно выпал из подола юбки.       — И что? — она спрятала хвостик обратно. — У животных они тоже есть, и ничего, живёшь же ты как-то! Это не значит, что я не человек.       — Дьявольщина! Ты вообще говоришь правду?       — Говорю, конечно, — она снова закатила глаза.       — И как твоё имя?       — Ира.       — Красивое имя.       — Спасибо, — хотя от Иры это прозвучало как-то штатно, она всё равно повертела метлу в руках и гордо перебросила древко за плечо.       — Скажи это своим родителям за хорошее имя. Ты так похожа на демона, ещё бродишь с этим табором. Я не знаю, что и думать о тебе.       — Зачем тебе что-то думать обо мне? Мы, что, семья или друзья? Ты кто?       Уго раскрыл рот.       — Ты не помнишь меня?       — Я впервые в Париже.       — Я же был там! Как ты меня не помнишь?       — Там был весь Париж.       — Для тебя это, что, так… — он не мог подобрать слова, бред и гной вертелись на его языке, но брань была ему непозволительна особенно сейчас.       Раздался звон колоколов, они били в небеса, заливая столицу пронзительным, глубоким голосом собора Парижской Богоматери. Они вещали парижанам весть добрую, а Уго тревожное предзнаменование. Чем громче били колокола, тем шире раскрывались его глаза, тем быстрее билось его сердце и воспринимало звон, скорее, как тревожный набат.       — Звонарь! — Уго помчался в Южную башню, минуя Иру.       Он не глядя отобрал у неё «клинок», забегая на лестницу.       — Парень, а звонарь — это что-то плохое? — Ира побежала за ним, догоняя у входа в башню.       — Не беги за мной! — его голос звучал обрывочно, в ритм частых маленьких ступеней.       — Да я тут больше никого не знаю!       Пролетев половину лестничной площадки, они остановились у дверей настолько крохотных, что, входя, обоим пришлось бы пригнуться. Они вместе прошли в знакомую уже читателю «норку», имевшую гордое название «кельи» с догоревшей, стоящей на столе свечой. Рядом, открытая на последней странице, закапанная воском, развалилась массивная книга, брошенная недочитанной этой ночью. Внутри башен колокола притихли, остался только.       Выпрямившись, Ира стукнулась головой об потолок. Рожки проломили старые, расходящиеся трещинами, стены. Ира несколько раз с усилием потянула себя вниз, чтобы выбраться.       — Это что было? — Уго развернулся. — Эй, не ломай ничего!       — Я не хотела, — Ира скрестила руки на груди. — Ты живёшь здесь? Как здесь вообще жить можно? Я бы не выдержала.       — Не жалуюсь, — Уго встал напротив оконца, перебирая пальцами.       Поднять головы он позволить себе не мог, одна только мысль о красоте Ириной сводила его с ума. Он боялся залезть под стол, понимая, что тогда окажется в незавидном положении перед ней, а это ни в коем случае не должно было произойти. Также Уго страшился даже присесть на скамеечку, понимая, что тогда на него будут смотреть сверху вниз, а это ощущалось сродни жестокой пытке. Казалось, любая судорога могла бы привести его к катастрофе, разворачивающейся в у него в фантазиях шаг за шагом. Поэтому Уго только стоял. Приуныв, он повесил голову и молча пытался сообразить, как же ему теперь быть. Его ночной поход окончился неожиданными последствиями, к которым он был совершенно не готов. Уго казалось, что сейчас в нём сидит вовсе не тот прежний скромный, невинный, никогда ничего не просящий нахлебник собора. Он, как провинившийся ученик у доски, стоял и молчал.       — Что читаешь? — Ира легонько подвинула Уго со своего пути, взяв книгу в руки. — Какая тяжёлая.       — Ты умеешь читать?       — Немного! Но я здесь почти ничего не понимаю, — Ира прищурилась.       — Эта часть написана на латыни.       — Ясно, — Ира пожала плечами, небрежно опрокидывая книгу на стол, и указала на мётлы в руках Уго. — Ты с ними спишь?       — О, нет, — Уго поспешно сложил их под скамейку, отряхиваясь от пыли. — Нет, совсем нет.       — Зачем ты напал с ними на меня ночью?       — Я не хотел, извини, — он поёжился.       — И почему метёлки? У Нотр-Дама нет других способов прогнать человека из храма?       — Что! Нет, ни в коем случае, стены собора всегда открыты для нуждающегося! я просто… я просто убираюсь здесь, когда просят.       — Ночью тебя просили здесь убраться?       — Нет! — с его лба потёк пот. — Просто так получилось, что они были со мной. Иногда я прибираю, что просят.       — Уборщик собора Нотр-Дам де Пари! — Ира засмеялась, её язвительный крик определённо прожог бы сердце любому услышавшему, но Уго покраснел ещё пуще. — А как зовут уборщика собора Нотр-Дама?       — Уго меня зовут, Уго, — почему-то он повторил своё имя дважды, неуверенный в своём ответе.       Однако «Уго» было определённо точно имя несомненного и скромного «Уго». Не «Угор уборщика» и не «Уго смешного», точно не «Уго смущённого», каким он делался при Ире.       — Уго, больше не будешь бить меня палкой по голове? — она села на скамейку.       — Не обещаю, что вообще прогонять не буду.       — Ясно, всё с тобой ясно.       — А ты правда человек? Просто как-то не верится, ты похожа на демона, ведьму, беса…       — Я тебе что сказала? Человек я, человек! Родила меня мама такую, и что теперь?       — Может, ты проклятая?       — Не знаю, но вылечить меня не пытайся, были умники, моя мама их всех порешала!       — А в соборе почему? Он, может, исцелил бы тебя?       — Даже не думай об этом, нет. Я тут по другому делу. Я никогда не была здесь, а жизнь не вечная, нужно всё увидеть, вот я и здесь. Мы не вернёмся в Париж ещё очень долго, поэтому нужно успеть посмотреть последнее, что осталось, до весны. И я уйду скорее, если ты мне всё здесь покажешь-расскажешь! — Она хитро прищурилась.       — Могу, конечно, но, — он указал на рожки.       — А, ясно, — Ира достала из кармана другой платок, белый, скрыв им рожки.       — Чем быстрее я покажу тебе собор, тем скорее ты уйдёшь? — накинув на себя уличный плащ, Уго скрыл им своё лицо.       Ира пожала плечами, но другого от неё он почему-то не ожидал.       — Не останавливайся и иди за мной, ничего руками не трогай, ни с кем не разговаривай.       — А что мне делать можно? — возмущённо прошипела Ира.       — Молчать или говорить шёпотом.       Скрываясь от раздававшегося голоса колоколов, они шагали по лестнице вниз в причудливом ритме друг за другом. Симфония каменной церкви приглянулась Ире, прежде не слышавшей ничего более волшебного, пусть ей и доводилось лицезреть и другие колокола, но эти не сравнились бы ни с чем. И она сама не находила ответа на свой вопрос: что же её возбудило в музыке этого места? Она была совершенно очарована, словно всю суть её переполняло       А когда они с Уго вышли в залу, наполненную в этот раз чарующим, пробивающимся сквозь цветные витражи светом, Ира окончательно потеряла дар речи. Теперь Нотр-Дам был освещен нежным зимним солнцем. Она раскрыла большие глаза, остановилась на полпути к скамеечкам с пришедшими на мессу, к генуфлекториям, на которых уже молились бедные люди с заплаканными и трагичными лицами, пока Уго продолжал идти, предостерегая её от чего-то, что она и до этой секунды пропускала мимо ушей, внимая голосу собора. Взгляд Иры привлекла, в первую очередь своими колоссальными размерами, статуя Святого Христофора. Стояли здесь и другие люди, взрослые, дети, облачённые в поношенное тряпьё и одеяние самих королей, кто-то носил и обычную робу. То были запечатлённые в статуях из камня выдающиеся люди Франции да и сами Святые. На деле она понятия не имела, кто все эти люди из камня и воска, но с тем, как искусно они были созданы, она не могла не согласиться. Они создавали уют и гармонию, чувство наполняющегося душами собора, что напоминало Ире её семейные праздники, когда людей так много, что они начинают мелькать перед глазами, как в калейдоскопе. Да и цвета, о цвета, отражающиеся от главной розы-мозаики. Именно они больше всего и запали в её девичью натуру, они отражались в полных восхищения огромных глазах.       Уго понял, что его не слушают лишь тогда, когда он уже подходил к скамейкам перед алтарём. Вернувшись к заствшей Ирой, он дернул её за рубашку, уводя за собой.       — Это потрясающе.       — Я знаю.       — Это потрясающе.       — Я знаю?       — Неужели ты видишь это каждый день? И люди здесь, они все видят это каждый день. Эти люди, — она указала на статуи. — Такие странные. Мне нравится вот эта.       — Она из воска.       — У неё на голове фитиль?       — Что? Нет-нет, так делают статуи. Их не жгут, как свечи, — он задумался. — Обычно.       — Точно, люди. А кто здесь есть ещё, кроме тебя и Звонаря? Вот этот? — Ира указала пальцем на мужчину статного вида, но уже преклонного возраста в белой мантии.       — О, нет! Убери руку! — Уго попытался спрятаться за Ирой, но оказалось слишком поздно.       — Уго, это ты! — к ним подошёл некто в одеждах архидьякона, старик с добрыми глазами и лысой макушкой, сначала он обратился к Уго, а уже потом к Ире. — Как давно мы с тобой не виделись. Что заставило тебя выйти из своей коморки? О, ты с молодой особой?       — Я показываю приезжей собор, Архидьякон, — Уго показался из-за спины Иры, покорно склонившись перед священнослужителем.       — Тут так красиво! — Ира даже не смотрела на них, она лицезрела массивные колонны и то, что стояло между ними.       — Это действительно так, это так. Добро пожаловать в Сите, — он удалился в сторону алтаря. — Я рад, что ты наконец здесь, Уго, а не там. Твой брат похвалил бы тебя, если бы ты ещё и прогуляться решил, вот это было бы неплохо.       Когда Архидьякон покинул их, Уго резко дёрнул Иру за собой, садя её рядом на скамейку в первых рядах. Вот-вот должна была начаться месса. Ира внимательно осмотрела залу ещё раз. Как оказалось, на скамьях сидели и другие люди, они смиренно молчали перед алтарём, слушая мычания затихавших колоколов, доносившихся сверху. То же самое вскоре начал делать и Уго, он тупо уставился перед собой с закрытыми глазами и стал внимать звукам. Ира была в замешательстве, но тоже прикрыла глаза. Так прошла минута, две, три… Пока она не заснула. И мелодия затихла. Началось чтение библии.       Лошадиный храп Иры привлёк внимание присутствующих, всех до единого, даже Архидьякона. В ужасе взглянув на свою спутницу, Уго закрыл ей рот ладонью. Она незамедлительно проснулась.       — Ай! Ты мне руку лизнула! — прошептал он, утягивая Иру под скамью.       — А ты мне рот заткнул!       — Потому что нельзя храпеть во время молитвы!       — Да все же спали.       — Они не спали, они читали молитву!       — А, теперь ясно, — она протянула «а», как ученики, которые впервые сами додумались до решения сложной задачки. Для них это весьма характерный звук, особенно в конце они любят добавлять «вот я тупица», но Ира от последнего воздержалась. — А зачем они молятся?       И тут до Уго наконец дошло, что его будет ожидать на протяжении нескольких месяцев до наступления весны. Он погрузится во мрак общения с людьми, а не с книгами, погрузится в жизнь снаружи, а не внутри «норы». С другой стороны, он всё никак не мог налюбоваться Ириной красотой, до такой степени ему нравились её ямочки на щеках, её тонкий стан, худые руки и пшеничные волосы, пахнущие диковинными ароматами. Особенно сейчас, когда они вместе скрывались от чужого осуждения. Уго никогда прежде не замечал за собой этой гнусной черты, но прямо сейчас его руки тряслись от желания коснуться её кожи. Демонесса! Пусть она и была человеком, в душе Уго продолжал бояться её. Но чем больше он испытывал страх, тем больше, казалось, преумножалось желание его потрогать чужую плоть, чтобы она коснулась его.       И мысли не давали Уго покоя целый день, проведённый вместе с Ирой. Она казалась ему вовсе не девушкой, не демонессой и не ведьмой, он видел в ней настоящего ангела, падшего ангела, ведь не могло ни одно сотворённое Богом создание обладать одновременно такой соблазнительностью и нежностью, что чувствовал в ней он. И это ужасало. Уго никак не мог забыть тот вечер, касания её рук, её смех в «норке».       С наступлением темноты они вернулись в келью, полностью обессиленные и вымотанные. За день они не осмотрели даже половины собора.       Ира легла на полу, а Уго — на своё местечко, но ночью он не спал. Он то и дело залезал рукой под подушку, пытаясь нащупать оставленный под ней кинжал. Вот и нашёлся. Уго оглядел его: неухоженный и не богатый, но зато его.       Последующие дни они проводили исключительно вместе, изучая архитектуру вдоль и поперёк. Уго с Ирой вели себя, как престарелая супружеская пара, повидавшая друг друга так много, что не осталось у них ни романтики, ни прежних чувств, зато в их умах зарождались раздражение и насмешки. Но это между тем не мешало им ходить вместе, будто в их первой встрече не было никакого курьёза.       Каждую ночь они разделяли между собой забытый в спешке обед, а утром шли на молитву.       — Уго, а где твой брат? — спросила его в один из вечеров Ира, когда ничего уже не оставалось делать в темноте, кроме как лежать внутри «норки» и бездельно валяться, переворачиваясь с одного бока на другой.       — Брат? Он, — глаза Уго забегали в разные стороны, он отвернулся от Иры к стене, сворачиваясь калачиком на подушке, — он скоро приедет.       — Откуда?       — Из другого города. Он уехал зарабатывать.       — Он наёмный рабочий?       — Нет, он повар.       — Повар? — её хвост замер, прижавшись к полу.       — Нет, он точно из гвардии!       — Какой гвардии?       — Ну, он вообще много где! Он талантливый, он есть везде. Он мой брат, он вообще в любом месте может заработать денег. Он вернётся, и мы поедем обратно куда-нибудь.       — Куда поедете? Я думала, ты живёшь здесь.       — В наш новый дом на другом конце мира. Он обещал, что я смогу выбрать любое место, если прочту все книги в Париже.       — Ясно, звучит далеко, как по-моему, нежели по-твоему. Ты не проживёшь и дня в дороге. И когда поедете?       — Когда вернётся, я же жду его.       — И сколько уже ждёшь?       В келье повисла гробовая тишина. Ни один из присутствующих не продолжил разговор не до не после.       А тем временем дни продолжали идти, по испытываемым Уго ощущениям они становились всё короче и короче, хотя, казалось бы, время должно было течь иначе в это время года.       Вскоре он показал Ире самое сокровенное, что у него было, — тайный ход, небольшой тоннель, в котором можно было поместиться только собаке и скрючившемуся в три погибели человеку, но при условии, что он не достигал бы в высоту ни миллиметра выше, чем сам Уго. То был проход, скрывавший свои тайны под заветной скамейкой в их келье. Он был занавешен простынями и заставлен толстенными книгами.       Загадочный тоннель вёл на самую высокую точку собора Парижской Богоматери, на которую был способен взобраться человек, — на крышу Южной башни. В то же время у тоннеля были множественные ответвления, ведущие то влево, то вправо, давая разгуляться фантазии и поразмышлять, а куда же ведут остальные пути и не соединяются ли они все в одной «норке»?       Отперев заржавелый люк, двое оказались там, где прежде сидели только птицы, окружённые морем парижских улочек средневековья. Эти виды не знали себе равных и покоряли свободное сердце Иры.       — Пока ты не пришла, каждое утро я поднимался на эту башню и молился. Во время молитвы здесь я чувствовал себя так высоко, так близко к Нему.       — Зачем?       — Что значит «зачем»?       — Давно спросить хотела, зачем молиться Богу, если он всё равно тебя не услышит? Ты молитву даже не вслух произносишь.       — Думаешь, стоит молиться вслух?       — Думаю, чтобы сказать что-то Богу, нужно до него сначала докричаться. Он же на небесах, вряд ли он тебя услышит.       — И что теперь? Я должен кричать молитву, как петух? Чтобы надо мной весь город смеялся?       — Ну, да, даже петухи поприятнее будут. По ним хотя бы часы определять можно. А! А по тебе тоже можно! Если будешь кричать каждый день в одно и то же время, станешь намного полезнее! По тебе будут вставать и ложиться.       — Ты, к тому же, ещё и богохульница.       — Неправда, я человек!       — И ты лучше бы понимала молитвы, если бы умела их читать.       — Они сложные, я их не понимаю.       — Так попроси, чтобы тебе помогли!       — Кто? Ты, что ли?       — Да, может, и я, — руки Уго затряслись, и он убрал их в карманы. — Тебе не хватает доли начитанности и гигантской доли образования. Вот тебе и не понятны молитвы, хотя нет в них ничего сложного, на самом деле. Сначала, как любой человек, что чтит божьи законы, ты должна научиться смирению, стойкости и подчинению, а ещё скромности. Всё это делает из человека образцового человека, а ещё настоящего человека.       Уго сделал акцент на последнем слове.       — И что же мне делать? Поселиться в такой же конуре, как и ты, чтобы чувствовать себя в нём, как в гробу? Не-а! — она закатила глаза.       — Если ты правда хочешь запомнить Нотр-Дам на всю свою жизнь не только, как красивую и убранную церковь, почему бы не пожить месяц, как верующий христианин?       Внезапно в словах Уго для Иры появился здравый смысл, чего она точно не ожидала от своего временного соседа. Но она не была бы самой собой, если бы не потомила Уго ответом целый день, прежде чем дать своё добро.       Это произошло вечером перед сном, как раз, когда Ира вынесла вердикт и заснула на столе в обнимку с книгами. Но Уго никогда не засыпал при ней. Как и в этот раз, он не мог сомкнуть глаз. Он снова нащупал кинжал под подушкой, но затем произошедшее на крыше побудило его встать и подойти к спящей Ире. Уго направил на неё нож, до посинения сжимая его в ладонях. Он простоял всю ночь, так и не вонзив лезвие ей в спину.       С тех пор Уго стал вести заметки, записи. Они скопились у него так быстро, что пришлось заводить отдельный дневник, в котором описывались все самые порочные мысли, желания. И Ира знала об этом дневнике, но честно никогда не заглядывала, только знала, и только.       С каждым днём круги под глазами Уго преумножились и расширялись, а утром его клонило в сон пуще прежнего, но Ира будто совершенно не обращала на это никакого внимания. Как-то в полдень, во время их чтения, он свалился на пол и не вставал несколько часов кряду. Проснувшись, он обнаружил, что лежит на том же месте, а Ира дочитывает рукопись. Тогда она взглянула на Уго до того привычно надменно и скучно, что ему показалось это презрительной насмешкой. Ни один из них не произнёс и слова.       На следующую ночь Уго вновь взялся за нож. Сначала он подумал встать с лезвием над Ирой, однако собственные трясущиеся руки для него оказались куда раздражительнее и распущеннее, ведь до сих пор они тяготели к девичьим волосам, к её шее, к тому, что от Уго скрывалось за длинным подолом. Клонило в сон.       Уго уже не ощущал себя, как рассудительного примерного прихожанина, он сомневался даже в том, что видит, не говоря уже о том, что он думает. Он размышлял о многом, о чём не написал бы даже не исповедался никакому священнику. То и дело он забывал, как оказывался в разных местах собора. А в один из дней он даже не помнил, как проснулся.       — Будешь доедать? — голос Иры вывел Уго из транса.       — Да, буду, — они вместе лежали на крыше башни, на их особенном месте.       — Выглядишь отвратительно.       — Я знаю, спасибо, — тело его уже дрожало на холоде, а сам он сжимался калачиком на камне.       — Хочешь, согрейся от меня.       — Что? — он подскочил с места, сонливость Уго, как ветром сдуло.       — Можешь взяться за мою руку, она тёплая.       Уго схватился за руку Иры своей. Тепло от чужой ладони медленно расползлось по всему телу, удивительным образом согревая заледенелые пальцы.       — Что с ними? — Ира указала на перебинтованные руки Уго.       — Поранился.       — Ах, ясно, всё с тобой ясно, — она прижалась к Уго всем телом, заключая его в объятиях.       А он гордо молчал, скрывая своё невыносимое желание разрыдаться, он не позволял себе даже думать о том, чтобы заплакать.       — Я схожу с ума?       — С чего бы? — Ира прижала голову Уго к своей груди, поглаживая его горбатую спину.       Двое [мужчина и женщина] жили, сливаясь воедино в большую тревогу и печаль.

Франция. Париж. 1 марта 1482 года.

      Уго знал, что однажды придёт дражайший день их расставания. Он раз за разом прокручивал в голове сюжеты их разговора, что скажет она и как ответит он. Ещё за несколько недель до он начал готовить запоминающуюся речь: как он войдёт в день и как из него выйдет не один, а вместе со своей Ирой. План Уго казался предельно простым: он бы встал с кровати, разбудил её самым нежным прикосновением, посадил её перед собой и признался от начала до конца в своих грешных мыслях; в дальнейшем они зажили бы хорошую жизнь вместе, может, отправились бы на поиски его старшего брата, а может, создали семью вдвоём, без детей и родни. Всё могло быть, следуя суждениям Уго, полностью погружённого в свои мечты. Тот же самый сценарий, самый лучший из тех, что он придумывал, пролетал сквозь его сон.       Творящееся внутри сна не воспроизводило никакого впечатления на Уго: когда он, главный герой своего сна, признался Ире в любви, её лицо приняло паучий вид, а она сама проглотила с волосами голову бедного и убежала, перебирая тысячами лапок, прочь в воды Сены, роняя по пути звонкие монетки из-под красной юбчонки.       Пробудившись от кошмара, Уго тяжело задышал и схватился за сердце, оглядывая комнату. Но никого рядом не оказалось.       С лихорадочным видом подорвавшись с места, он в панике принялся осматривать стены, потолки и даже тоннели, он взобрался на их местечко на Южной башне, но и там никого не оказалось. Уго даже не мог представить, что подобное развитие событий возможно, он отказывался верить и бил себя по голове, пытаясь вспомнить хоть что-нибудь. От горя ему мерещилась Ира везде — на месте химер на парапетах, на улице за деревом, даже рядом с собой — с левого плеча. Её образ сводил с ума.       Уго со всех ног ринулся к вратам собора, отворяя большие средние врата Страшного суда. На него смотрел Иисус-Спаситель. Случайно Уго оступился на ступеньках, кубарем скатившись с них на землю. Встав, он обнаружил, что боль одолела его левую ногу, теперь он прихрамывал, но продолжал поиски.       Уго обнаружил Иру, стоящую у моста Менял во всей своей реальности. Она перевязывала платок на голове, стоя к нему спиной, она даже не дёрнулась, услышав его кряхтения и прерывистое хриплое дыхание.       — Ира! Ира, куда ты! — он закричал на весь остров её имя, без сил рухнув к ней в объятия.       — Уго! — Ира схватила его и приподняла на руках. — Что с тобой?       — Куда ты ушла, ничего не сказав! — венки в глазах Уго полопались и истекли кровью.       — Ну и что, что не сказала? Ты знал, что сегодня я уйду.       — Но ты даже не осталась попрощаться, а я так испугался, что не попрощался. Прошу, не делай так больше, — он взвыл так, что потекли слёзы, он икал и скулил, с трудом выговаривая слова.       — Ладно, всё, мне пора, Уго. Да не плачь ты, ты же успел, радуйся лучше!       — Хочешь, я пойду с тобой? — внезапно он посерьёзнел и даже выпрямился.       — Куда это?       — Давай я уйду из собора и вернусь вместе с тобой в твою семью или ты останешься со мной и примешь мою? Или, или, о, или мы могли бы сбежать вместе ото всех! Умоляю, я прошу тебя, давай сбежим и будем дружны!       — Почему я должна обязательно чем-то жертвовать, чтобы быть твоей подругой? Уго, ты мой друг. Ты смешной дурачок, с тобой здорово гулять и читать, но меня ждёт моя семья, а тебя — твоя семья. Они у нас разные. Думаю, однажды я вернусь, и тогда мы встретимся. А до этого мы могли бы вспоминать, как нам хорошо было вместе? Разве это не ценнее, чем разрушать жизнь друг друга ради того, чтобы всегда быть вместе, но быть несчастными? Ты смешной, Уго, но это не для меня. И цыганская жизнь не для тебя, петушок. Кукарекай здесь, может, однажды я вернусь и завою с тобой, — Ира сжала руку Уго, целуя его в щёку. — Прощай, петушок. Да не реви ты. Зачем задавать такие глупые вопросы?       Вздохнув, она сняла с платка один из вшитых драгоценных зелёных камней и вручила ему в мокрые руки.       — Это тебе. Если не узнаю твоё лицо в нашу следующую встречу, я увижу на тебе этот талисман и сразу догадаюсь.       Ира в последний раз улыбнулась ему мягко, совсем без злобы. Она грациозной кошкой покинула остров Сите, с какой и вошла на него, и потерялась из виду среди толпы. С тех пор они так и не увиделись.

Франция. Начало осени. 1489 год.

      Цыганский табор, с которым читатель уже в полной мере успел познакомиться в начале истории Лилим, двигался к границам Франции. Дети на повозках сидели близ своих родителей и уважаемых старших, играясь с щенятами, а рядом шли взрослые, волоча за собой лошадей да собак, среди них скакала на козлиных копытцах Ира. Она вприпрыжку неслась вперёд, остановившись у самой большой повозки с распластавшейся на ней Агатой. За минувшие годы её тело разбухло, а слои жира волнами до краёв заполнили её старое кресло. У бедных, тащивших её кобыл, выкатывались глаза из орбит, но они упорно продолжали тянуть за собой Агату. Кругом стоял домашний балаган, перебиваемый быстрым ветром и шумом реки, сплачивая природу и человека воедино в хаотичном гаме.       Агата с трудом приподняла дрожащий указательный палец правой руки, подзывая к себе Иру. За годы волосы её старушечьи отросли, поседели, а платье вместе с полнотой разошлось по всей повозке.       — Скажи, ты бы не хотела вернуться в Париж?       — Не-а, — не думая, ответила Ира.       — Даже никогда не сомневалась?       — Совсем нет.       — А вот я сомневалась в твоём возрасте, — пока Агата говорила, ветер потихоньку стихал. — У меня никогда не было такого образования, как у священников, я никогда не придавалась дисциплине и образованию, как школяры. Я жила лесом моей семьи и уверяла себя, что этого мне достаточно. То было так, особенно я почувствовала себя счастливой, когда ты появилась в моей жизни. То оказалось настоящее чудо. И я подумала, что вот теперь мне достаточно, но я ошиблась. Понимаешь, Ира, в моём возрасте уже поздно менять свою жизнь, мне недолго осталось. Я чувствую, как моя душа покидает тело, каждую ночь она улетает всё дальше. И сейчас я понимаю, что лучше бы я потратила время не на пляски и гулянки, не на семью и даже не на себя, я бы хотела получить образование, поучиться в университете. Может, тогда, с мозгами, я бы стала для тебя лучшей матерью и не давала бы тебе свободу, а забрала её в свои руки, посадив за книги. Хотя знаю, что испугалась бы и сбежала. Сейчас я размышляю об этом, но толку-то никакого, назад никак не возвратиться. О, моя жизнь, я столько упустила, и скоро я встречусь с моей близкой подругой Пьедади. Знаешь, она мне была роднее сестёр и ближе почившей давешне матери, отца, которого не было ни у тебя, ни у меня. Но ты, Ира, я боюсь за тебя. Я знаю, ты переживёшь нас всех, поэтому располагай своим временем грамотно, поддавайся любой прихоти и не упускай шанс. Никогда, слышишь? Слышишь ли ты меня? Слышишь ли ты, что хочет донести до тебя умирающая под своим весом мать, дура-мать?       — Я слышу, мама, — Ира положила щёку на её ладонь, обнимая большую материнскую руку. — Спасибо.       Табор остановился на поляне с наступлением штиля. Не пели птицы, не журчали ручьи, не шелестела листва. Мёртвая земля в тишине приняла у себя семью с их скотом. А затем послышался свист, промчавшийся стрелы.       Ира обернулась, взглянув на маму. В голове Агаты торчала стрела, прилетевшая со стороны леса. В эту секунду матери похватали своих детей, завизжали девки и завыли собаки. Лошади в страхе ринулись на четыре стороны, но прилетевшие стрелы пронзили их, и те упали, задавив людей, повалив повозки, одежду, припасы. Разбегающихся в разные стороны подстреливали, те безжизненно падали на заросшее поле, навечно пропадая в высокой траве. Забывались в поле старики, дети, мужчины и женщины, от мала до велика. С последней выпущенной стрелой, попавшей в повозку к Агате, разрослось пламя, окутавшее древесину и мёртвые тела.       Ира с раскрытыми глазами наблюдала за смертью. Она, с воплем ринувшись к Агате, в слезах сжала её так, как позволяли силы. Ира сомкнула глаза, погрузившись в темноту и тепло материнского тела, предсмертных криков и агонии народа. Но всё это было ей не важно, а важно для неё было не отпускать маму. Огонь поглотил их вместе, сгорала кожа, волосы и плоть Агаты, но Ира оставалась неприкосновенной, целуя родные заплывшие щёки. Тогда, как и в тот раз на Гревской площади, в суматохе случайно загорелись фейерверки, взрыв от которых поднял в воздух повозки, разбрасывая их в разные стороны. Рухнув на землю, Ира попыталась приподняться на коленях. Мир расплывался в высокой траве, расходился горизонт перед глазами, но тут прямо перед ней из-за деревьев показался силуэт воина. Он подбежал к ней и с размаху ударил по голове сапогом — от Удара Ира упала на спину.       — Ты, это ты! — чужой голос звенел в ушах. — Встань и посмотри на меня!       Но Ира не двигалась, она держалась за голову, скрипя зубами от злости и горя.       — Вставай, вставай! Дура, это всё из-за тебя! — он взял Иру за волосы, швыряя в сторону сгорающего «дома». — Во всём здесь виновата только ты! Ты и больше никто, вставай, ведьма, не сгорающая на костре!       Пошатываясь из стороны в сторону, Ира нашла в себе силы встать. Она сплюнула кровь, пытаясь разглядеть облысевшего нервозного убийцу, но признала только изумруд, висевший на его груди. И в голове Иры сложилась полная картина. Ей не понадобились слова, она отмела догадки и прогнала воспоминания. Ничего из этого не нужно было ей на самом деле. От горя лицо Иры перекосилось, теперь подбородок её смотрел в облака, а лоб в землю, тело встало на восемь ворсистых лапок, а спинка прогнулась в верблюжьем горбу, приняв вид уродливой паучихи.       — Думаю, тебе интересно, почему я сделал это, адское отродье! Думаешь, я не узнал твоего плана? Нет, я всё узнал наверняка! Так вот, я поведаю тебе, как я стал таким! Всё началось с… — но Уго так и не дали договорить.       Паук сбил его с ног весом своего брюха, целиком проглотил, заглатывая прямо вместе с ботинками. И «Уго» пропал в желудке её. Паук вернулся обратно к разорванному на куски, догорающему телу Агаты и улёгся в него, время от времени складывая из трупов уютное гнёздышко. И заснул.       Уже ночью того же дня паука разбудил треск веток, доносившийся со стороны деревьев. Он с яростным потусторонним визгом побежал в сторону звука, сметая с пути мёртвых.       Перед Пауком вышагивал рыцарь в чёрных доспехах, каких уже было не встретить в пятнадцатом веке. Он вразвалочку шагал напрямик к пауку, поднимая указательный палец ввысь.       — Лежать! — голос рыцаря отдавался эхом внутри доспехов.       И лёг паук, неведомая сила прижала его к земле, придавливая целое его естество. Он пал ниц перед рыцарем.       Тот присел на корточки напротив злющей паучьей морды, захлебывающейся в собственной слюне. Вперёд устремлялись семь диких глаз. Рыцарь снял с себя шлем, оголяя идеальную белую голову с повязкой на левом глазу.       — Что ж, давай знакомиться. Это ты устроила здесь погром, милая?       Паук молчал.       — А кому же ещё? — незнакомка пожала плечами. — Что ж, а есть у тебя имя?       Паук промолчал снова.       — Ладно, дадим тебе имя. Так, а меня зовут Сатана Люцифер. Но отныне ты можешь звать меня «моя Сатана». Будем знакомы.       О, дорогой читатель, прими мои соболезнования. Мы все стали свидетелями одного из самых возмутительных бедствий — пожара собора Парижской Богоматери в 2019-м! Обрушился шпиль, стоявший строго и велико на своём месте, шпиль, сооружённый в девятнадцатом веке! сгорела стойкая дубовая крыша. Пострадала история, пеплом разлетевшаяся по Парижу. Однако трагедия настигла не только Францию, она стала нам, людям нынешнего и настоящего, напоминанием о том, что в агонии не только наследие, истлевают со стенами Нотр-Дама сами человеческие души! Мы, дети божьи, разрушаем дарованную нам манну предков, но калечим этим не тела и не разум. Боже! я, пишущая эти строки, понимаю, что на седьмой день тебе уже всё остопиздело, ты не соизволишь приподнять даже свой мизинец, чтобы спасти место святое, место духовное, бесценное, монументальное. Этим займутся люди-спасители, те же, что и подвергли наш мир революции, дома — сожжению, а кровь — кипению. И один из защитников прошлого — маэстро, мой вдохновитель, гений Виктор Гюго!       Перекрывая друг друга, неисчислимое множество пороков и ошибок ложатся пёстрыми заплатками на оконные розы церквей. Но все они — часть людей, остаток веры и новой эпохи реконструкции. Мы не изменим прошлого, читатель, но любой, способен повлиять на скорое, наступающее будущее. И когда до каждого снизойдёт трезвое осознание и мировая любовь, касающийся лба Фома вновь обратится на шпиль, и раздастся крик петуха.