Мечты из потали

Омерзительный писк электронного будильника сотрясает мирную тишину тёплой, вопреки влажной прохладе только занимающегося утра, спальни. Вытянутым прямоугольником по полу робко растекается мёд молодого солнца, под каким усмотреть пляшущие в воздухе пылинки не составляет труда, пока тех не всасывает медь плотных теней. Полупрозрачными гранями они тщетно силятся запереть лоскут света меж ними, не дать ему оплести каждый угол, но, чем неотступнее теснят, тем больше растворяются в наползающих поверх нитях. С шорохом из-под выстиранных до хруста покрывал Лайт, скривившись от иглами терзающего уже чуть пульсирующие барабанные перепонки писка, на ощупь находит кнопку настольных часов и после облегчённо выдыхает в возобновлённой тишине. Начать день сразу — задача не из лёгких, поэтому спасением стала привычка заводить будильник на двадцать минут раньше необходимого, дабы без спешки выполнить все необходимые утренние ритуалы, коих не много, но все они требуют тщательности в исполнении. Накопить её недолгой задержкой в горизонтальном положении выступает наиболее желанным вариантом. Закрытые до сих пор веки не мешают тяжёлому, необъяснимым образом угнетающему чувству заворошиться в груди. Здесь явно не родная, знакомая комната с рабочим столом и стеллажами разношёрстных книг, а чужое, непривычное место, на какое не до конца растормошённый мозг реагирует с инстинктивной тревогой. Сразу же наткнувшись на пока нечёткие плотные шторы, Лайт тратит несколько мгновений, чтобы вспомнить, где находится, а когда удаётся, полностью расслабляется. Вокруг так же тихо, как вчерашним вечером, однако атмосфера кардинально изменилась. Вероятно, привилегия находиться в пусть не ограждённой цепями, но не посещаемой никем из полицейских доселе — тем более утром воскресенья — комнате размягчает восприятие обычных вещей до иррационального сгустка, однако чувство комфорта вполне реальное и увесистое. Уже более-менее бодрый Лайт решает наконец выбраться из кровати, ведь давно пора. Привстаёт на локте и машинально разворачивается, чтобы встать, как обычно, с другой стороны, но тут же встречается с едва ли не нависающим над головой недвижимым, распахнутым взглядом. — Господи, какого чёрта?! — он, испуганно схватившись за одеяло, едва не падает на пол, во все глаза таращась на тоже вздрогнувшего всем телом Рюдзаки, который от неожиданного вскрика сразу же моргает и едва топчется на второй половине матраса, где умудряется сидеть. Шумно дыша через рот, Лайт от смущения за собственную реакцию и злость на ситуацию со стоном жмурится и сжимает переносицу, пока сердце стучит в ушах, отдаваясь заодно в кофту. — Ты что делаешь? — Доброе утро, Лайт-кун, — невинно обронённое приветствие тонет в пошкрябывании ногтей о джинсы. — Ничего. Просто наблюдаю за тобой, как условились вчера. — А можно это делать хотя бы с кресла? — тот причитает возмущённо. — Оттуда не видно твоего лица, — поясняют так просто, что эмоции закипают ещё стремительнее. Лайт сжимает челюсти крепче, а крылья носа подрагивают. — Не делай ситуацию более двусмысленной, чем она есть. Зачем тебе моё лицо? Чтобы по движению век понять, убиваю ли я во сне преступников? — А ты убиваешь? — Рюдзаки завлечённо подсаживается поближе мелкими шажками и прижимает ко рту палец, на что второй встревоженно отклоняется дальше назад, быстро глянув на уменьшающееся меж ними расстояние. «Лёгкого толчка в колено хватит, чтобы он потерял равновесие и, возможно, упал на пол, — в полной растерянности Кира кривится, неспособный ни единую мысль удержать за хвост, ни охватить происходящее. — Кровать полуторная, как он вообще здесь умостился в этой нелепой позе? Я даже не проснулся, когда это произошло. Сколько L вообще тогда весит?» Раздражённое встряхивание головой, и Лайт смотрит уже исподлобья, но с меньшим вызовом — просто недовольно. — Нет, не убиваю, — почти по слогам цедит он и подтягивает себя в сидячее положение, после чего поворачивается к оставшемуся теперь на уровне бёдер Рюдзаки. — Тебе известно понятие «личное пространство»? Никто не обрадуется, если первым, что окажется перед лицом при пробуждении, будет неподвижное лицо с маниакальным взглядом. «Повезло, что не выкрикнул имя Рюука...» — внутренне выдыхает от уберёгшего его чуда Кира, по опыту непреднамеренного участия в розыгрышах шинигами знающий, о чём говорит. — Весьма лицемерно апеллировать данным термином после того, как вчера ты сам пренебрёг им, Лайт-кун, — без малейших признаков раздражения или обиды декламирует Рюдзаки, а на озадаченное сведение бровей напоминает: — Ты ведь трогал мою кровать вчера, пока я отсутствовал в номере. — Ах, это... — Тот без толики вины переводит внимание в сторону, не видя смысла скрывать. — Да, так и было. «Значит, я прав, — тёмные глаза лишь на секунду раскрываются шире, точно от укола. — Это был выстрел наугад, но он даже не захотел отрицать. Его действительно не смутила находка?» Видя на периферии странное движение Рюдзаки — будто озорная кошка пригибается к земле головой и телом, — Лайт настороженно возвращает к выглядящему более здоровым в тёплой тени лицу внимание, какое тут же срывается на выкинутую вперёд для опоры руку рядом с его бедром, но моментально взлетает обратно. Отчего-то присутствует нерушимая уверенность, что, если контролировать этого человека без разрыва зрительного контакта неотрывно и пристально, тот ничего не сделает. Точно при попытке уследить за мушками, отчего те мгновенно исчезают, любой шаг или намерение можно лишить уверенности, если показать, мол, — «Я всё вижу и слежу, напасть незамеченным теперь не выйдет». А L, как Кира давно уяснил, не атакует в открытую. — На самом деле... — от гнёта сосредоточенности, с какой Рюдзаки, удобно сидящий на подобранных под себя ногах, выискивает любые отголоски эмоций в его зрачках, Лайт сглатывает и напрягается без помыслов уступить хоть в чём-то, — ...видеть твоё лицо мне стало необходимо после того, как во сне ты назвал первую часть моего прозвища. Я умею читать по губам, поэтому... «Что? — все последующие слова разбиваются о стену шока, от какого Кира даже не смог вдохнуть до конца. — Я... позвал его во сне?.. Что за бред, я бы никогда не сделал этого. — Взгляд заостряет неприязнь и ожесточает решимость. — Он блефует. Нет ни единой причины, чтобы я желал видеть его физиономию хоть сколько-нибудь дольше необходимого, так ещё и в бессознательном состоянии. Навряд ли мне снилось, как Рюдзаки умирает от сердечного приступа — я бы такое запо...» От вонзившей в затылок закруглённые когти догадки из артерий схлынула вся кровь и свернулась в желудке вместе с оным, а на спине проступил холодный пот, стоило лишь обратить внимание на звучание первого слога чужого прозвища. Рю-. Он произнёс не его фальшивое имя. «Я чуть не сказал «Рюук». — Кира старается сделать моргание максимально спокойным, глубокие вдохи — менее частыми, а чуть отворачиваемое в неосознанном знаке бессилия к окну лицо — отстранённым. Во рту пересохло до рези в глазах, он не доверяет собственному языку, что безвольно поджат за стиснутыми зубами и корнем перекрывает горло, но сейчас молчать точно нельзя, хотя сказать попросту нечего, да и слова не находятся. Единственное решение, в панике выплюнутое закороченным мозгом, подбирается без промедлений и впитывается в сознание, мимику, жестикуляцию — везде, чтобы стать правдой для одного слушателя, обманув даже самого говорящего. — Да уж. Неловко вышло, — обаятельно отшучивается Лайт правдоподобно-смущённо потирая переносицу с закрытыми лишь на пару секунд глазами — мало ли что. — Надеюсь, ты не станешь об этом никому рассказывать. Не хочу, чтобы остальные подумали невесть о чём. Уже взбодрённый до пульса в ушах и подрагивания конечностей без единого глотка кофе, он без ожидания ответа поспешно выбирается из постели, начиная по привычке потягиваться. Рюдзаки бездумно наблюдает, как изящные пальцы обхватывают локоть вытянутой вверх руки, отчего кофта натягивается по контуру сведённых лопаток, а затем корпус наклоняют вправо, с тихим выдохом ненамеренно обнажая небольшой участок бока. Неважно, в тени или на свету, на лице или теле, здорового, единого оттенка кожа источает незримый жар, ненавязчивый и не опаляющий, но манящий необъяснимостью своей природы. Чем дольше Рюдзаки на неё смотрит отдельно от личности обладателя, тем яснее та «ощущается» велюром: в меру плотная, не гладкая до омерзения, как тот же шёлк, но нежная и приятная. Раздирать её ногтями позывов нет — вместо них кротко ютится не поддающееся идентификации ёмкое чувство, чей вес тяготит, принуждая как угодно избавиться от себя, однако также и томно греет где-то в животе. Хочется сделать что-нибудь, энергия накатывает приливами, из-за чего усидеть на месте невозможно. Благо — больше не нужно. Когда Лайт проходит мимо, к двери, Рюдзаки резво спрыгивает с кровати и семенит за ним. — Я никому не собираюсь это рассказывать, — заверяет он на ходу. — Но мне бы тоже не хотелось, чтобы ты распространялся об увиденном вчера. — О подушке? — смешливо усмехается Лайт, уже держащийся за ручку, после чего оборачивается к вперившему в него испытующий взор собеседнику. — Здесь нечего обсуждать хоть с друзьями, хоть с группой расследования: это даже на личную тайну не походит и не является чем-то обличающим. — Это личное, Лайт-кун, — настаивают твёрдо. — Хорошо, — всё ещё веселясь, тот обезоруженно поднимает руки. — Личное так личное. — Он открывает наконец дверь и по пути в ванную продолжает: — Меня не касается, как ты спишь, в любом случае, так что будь спокоен насчёт сохранности «тайны». Не слыша шагов босых ног позади, Лайт уже почти на середине номера негодующе хмурится, а затем невесть зачем оглядывается назад проверить, в чём дело. Вид потупившего под ноги глаза Рюдзаки, оставшегося на пороге спальни, переиначивают чуть пренебрежительный настрой в настороженный. Последняя фраза была слишком резкой? Или прямо сейчас происходит подсчёт очередных процентов, разумеется, не в его пользу? — В чём дело? — напряжённо интересуется Лайт. — Ты внезапно застыл. Второй начинает неловко почёсывать затылок. — По правде говоря, — с отзвуком растерянности признаётся Рюдзаки, — я не ожидал от тебя такой реакции. Ответ принимают с явным недоверием. — А как я должен был отреагировать, по-твоему? — Лайт разводит руками. — Ты же просто обнимаешь её во сне, а не делаешь с ней ничего... непотребного. По поднятому на него бессмысленному взгляду он понимает, что шутку не поняли в принципе. «Видимо, очередная проблема с восприятием сказанного, как с сарказмом», — вздыхает про себя Кира и отмахивается. — Неважно. — Уже почти зайдя в ванную, он озадаченно выглядывает из-за двери, чтобы спросить: — А где моя одежда? — Наверное, Ватари забрал её с утра постирать, — вновь беспечным тоном предполагает Рюдзаки, усаживаясь на диван за журнальный столик. — Не беспокойся, на полке под раковиной должен лежать чистый комплект. «Ну разумеется...» — подавляя шипение, а также желание возмутиться принятым без его согласия решением, Кира, закусив щёку изнутри, молча заходит внутрь и закрывается. Тратить время на пустое словоблудие чревато опозданием на лекцию, к какой уже следует готовиться несколько быстрее задуманного. Наспех приняв прохладный душ, почистив зубы, умывшись и уложив высушенные волосы, Лайт недоверчиво берёт любезно подготовленную одежду. С первой же секунды после услышанной новости та вызвала вспышку слепого отторжения самим лишь фактом существования: очередная подачка, о какой не просили, но исполненная идеально, не придерёшься. Светло-бежевые прямые брюки и голубовато-белая рубашка в тонкую полоску не отступают ни от данного принципа, ни, разумеется, от предпочитаемого стиля того, кому полагается. Не смотря на собственное отражение из нежелания увидеть против воли смягчившееся выражение лица, Лайт глядит только на воротник, который педантично поправляет — последнее перед выходом в свет действие. Необходимости вернуться в спальню за часами отпадает при виде оных на столике слева. Учтивый поступок со скрипом воспринимается благодарно, хотя взятие личных вещей без спроса Лайтом не поощряется от слова совсем. Впрочем, и Рюдзаки, и его помощнику до подобных нюансов дела, очевидно, нет никакого. Мазнув взглядом по ярко-красным яблокам в вазе при взятии за ремешок, он подавляет ехидное хмыканье. «Искусственные, хотя и очень натурально смотрятся. Вероятно, стоит взять одно и отдать Рюуку, раз он так их хотел вчера». — Лайт-кун! — Тот оборачивается на оклик и не может не свести брови. — Иди сюда. Больше ввиду негодования, чем по просьбе лакомящегося уже принесёнными угощениями Рюдзаки Лайт подбирается ближе, бегло водя глазами от одной тарелки к другой. — Что это? — небольшой кивок в сторону единственной лишённой сахара еды: слабо дымящегося мисо-супа, отварного риса с ломтиками лосося поодаль и чашки чёрного кофе. — Завтрак, — бубнят с набитым ртом просто, а после проглатывания отвечают на уже едва сорвавшийся с приоткрытых губ отказ: — Утренний приём пищи является самым важным, поэтому его не рекомендуется пропускать. Мне казалось, ты как никто другой должен понимать это. Лайт чуть прищуривается. Противиться факту глупо, но и принять необходимость согласиться проблематично. Чувство, словно ему, точно ребенку, поучительно разъясняют очевидное, а он из упрямства и гордости не хочет уразуметь простые истины. В том просто нет смысла. — Я могу опоздать на лекции. — Начало через час двадцать, путь отсюда до университета на общественном транспорте — меньше получаса. В крайнем случае предложение воспользоваться моей машиной всё ещё остаётся в силе. На этом упорно удерживаемая настойчивость окончательно сходит на нет, ведь все доступные причины ловко обесценили до их настоящей значимости. — Садись, — Рюдзаки миролюбиво указывает вилкой на кресло напротив, куда второй уже опускается. — Надеюсь, Ватари угадал твои вкусы. «Это буквально мой обычный завтрак, он издевается?» Вместо агрессии Лайт выдавливает милую улыбку и подыгрывает: — На удивление, да. Буквально сто процентное попадание. — Якобы поражённый таким «совпадением», он разламывает лежавшие сбоку палочки и подцепляет лосось. — Кстати, как и со вчерашними моими запросами. Я настолько предсказуем? — Ватари весьма проницателен, — говорит Рюдзаки так, будто бы такое сухое откровение — действительно исчерпывающий ответ. С невыразимым интересом он пиками сталкивает с кофейного пирожного одну из голубик, затем отламывает чуть ли не треть десерта и, положив на вилку кусок из трёх слоёв разного шоколада, посыпанный какао, пальцем заталкивает на него ягоду. Глядя на необычный способ поедания десерта, Лайт в процессе пережёвывания риса на миг даже думает, что сладкое действительно невероятно вкусное: иначе зачем бы так увлечённо придумывать новые варианты, как съесть и без того приносящую удовольствие пищу, если не ради усиления эффекта? Ему составило труда вычленить из загадочного образа всемирно известного детектива банальную до смеха нехватку у того большого количества радостей в жизни: только расследования ассоциировались с именем L. Оправданно, разумеется, но недостаточно. Скучно. Пристрастие к любым видам глюкозосодержащей продукции приятно удивило тем, насколько оно отходит от каноничного образа всегда бдящего за спокойствием мира детектива, который при всей своей гениальности и опасности может, как сейчас, полностью в своих мыслях что-то гудеть под нос с расслабленно прикрытыми глазами, тщательно пережёвывая теперь эклер. В перерывах между глотками кофе Лайт украдкой наблюдает исподлобья, как от жадного укуса творожный крем выдавливается из воздушного теста сбоку, сразу под пальцы, и снизу, срываясь на внутреннюю сторону ладони, какую без стеснения с тихим мычанием вылизывают с полунабитым ртом. «Сразу можно понять, когда ему действительно вкусно», — едва качая головой, Лайт с беззвучным хмыканьем ненадолго опускает взгляд с увлечённо очищающего языком пальцы, но забывающего про уголки губ с щеками и подбородком визави на бесцельно помешиваемый суп. Ест Рюдзаки дико, не беспокоясь о хорошем тоне или соблюдении тишины даже при отпитии чая, часть которого уже вытолкнули на блюдечко брошенные сверху кубики сахара. Ни манер, ни стыда за пренебрежение ими — просто немыслимо! Однако в такой непосредственности, неотёсанности и граничащей с примитивной, животной вольностью Лайт со звенящей колокольчиками любопытством усматривает неясный, иррациональный в своей привлекательности шарм. Рюдзаки ведёт себя так естественно, так полно и абстрактно-непогрешимо, не задумываясь о поддержании любого из нацепленных на него обществом обликов, что его взгромоздившуюся на кресло фигуру впору вырезать, как фото из глянцевого журнала, и прикрепить к пробковой доске не то любоваться, не то давиться робкой, трусливой, лишь каплей подкатывающей к горлу ревности. Открытое сейчас выражение лица, демонстрация удовольствия звуками и лёгкими полуулыбками, прыгающий от одной сладости к другой, сосредоточенный лишь на них оживлённый взгляд и выхватывание из пёстрого многообразия определённых, сочтённых особенно лакомыми угощений — каждая деталь завораживает на первородном уровне. Нечто неподдельное, неизведанное и в то же время отдающееся в глубине сознания чем-то знакомым, но забытым, отполированным и подрезанным в соответствии с нынешними реалиями, требованиями и устоями, манит настолько ненавязчиво, что распознать утрату контроля до порыва прикоснуться невозможно. — На самом деле, — внезапно начинает Рюдзаки, и Лайт удивлённо отрывается от супа, — я не знаю, что Ватари принёс тебе вчера. Но, судя по твоим словам, всё было исполнено в полной мере. Это хорошо. Не хотелось бы, чтобы ты остался недоволен предложенным мной гостеприимством. Тот прячет поджатые в улыбке губы за ложкой, а искры веселья — под ресницами. Чрезмерная вежливость нелепая и механическая, хотя и не походит на услужливость так сильно, чтобы открыто возмутиться. — Никаких нареканий, Рюдзаки, — плавно качают головой. — Я был рад воспользоваться возможностью переночевать здесь. Одобрительное мычание по другую сторону стола глубокое и бархатистое, несмотря на низкую громкость — стук ложки о край керамической миски пневматикой сбивает его звучность на доли секунд. Неожиданно для себя же Лайт томно закрывает глаза, обращаясь к чувствам. Вибрации чужого горла ненавязчиво затекают в уши топлёным воском и проходят сквозь погружаемое в подобие неги тело едва колеблющимися импульсами, словно подсказывая нужную частоту для настраивания. Так тихо. По-приятному тихо. Прогретый затекающей из-под закрытых штор рыжиной утра воздух, лёгкий и чистый, пропах насыщенно-тяжёлым ароматом чёрного кофе и едва уловимыми душистыми специями для супа, какие при опускании подбородка пониже перебивает отрезвляющий флёр стирального порошка от воротника рубашки. Завтрак, обед, тем более ужин (если повезёт) в полном кругу семьи стали для Лайта рутинной необходимостью, бесстрастной и натянутой, как ответы на банальные вопросы вкупе с мягкими улыбками при выслушивании ободрений или уклончивое отмалчивание в моменты обсуждения никогда не интересных, но всегда скучных в его понимании тем. Потребность встать, чтобы просто уйти обратно в комнату, зародилась в животе волей случая ещё в глубоком детстве, но вместо иссыхания в зачатке — произрастала, неумолимо развиваясь до размеров, позволяющих едко-горькими от желчи ветвям за десятки минут перетягивать гортань до невозможности пропихнуть ещё хоть кусок и вынуждающих сократить пребывание в некомфортном для себя обществе до минимума. Ничем не примечательный приём пищи, пусть и бесспорно вкусной, но становящейся не лучше пенопласта по мере течения светских бесед обо всём и ни о чём в одночасье. Сейчас ощущения совершенно иные. Не раздастся неизменный вопрос об успеваемости или просьбы помочь на кухне, никто не метнёт улыбчивые, полные навязчивого выжидания скупого отчёта о прошедшем дне взгляды, не прозвучит елейная похвала невесть за что и не начнутся традиционные переговоры о чём-то своём, негласно не вовлекающих кого помладше в разворачивающееся при них же обсуждение. Сидя напротив матери, рядом с отцом, Лайт давно не отрывает внимания от еды, потребляемой с полностью отчуждённым лицом, так как уже смекнул: стоит так сделать, как и без того гнетущее отовсюду давление взметнётся ввысь, вынуждая тщетно отсесть ближе к краю, а последнее, чего хочется — спровоцировать вал обеспокоенных таким поведением, удушливых расспросов после полного игнорирования его присутствия за столом ранее. Вопреки схожести последнего факта здесь и дома, Лайт чувствует разницу. И она по меньшей мере впечатляет, а по большей пленит. Рюдзаки тоже никак не реагирует на пребывание в номере кого-то ещё, не смотрит в чужую сторону и больше не заводит диалога, но молчание не ощущается чирканьем зажигалки над фитилём, огонь по которому рано или поздно добирается до пороха, и тогда приходится снова что-то ответить, а затем — вновь зажечь фитиль. Его не то что «не замечают» — от него именно «ничего не ждут». Отнюдь не в пренебрежительном смысле — в освобождающем. С едва различимой полуулыбкой Лайт, смотря вниз перед собой, беззвучно вдыхает полной грудью. Тело будто погрузили в чан с травяными отварами, какие распутывают все неприглядные узлы внутри, даря лишь вязкое умиротворение вместо тонизирующей бодрости новизны ощущения. В расхлябанную истомой память совсем некстати впивается напоминание о временном ограничении данного отвлечения. С последним глотком ставшего приятной температуры кофе, манжету едва ли охотно отодвигают с целью свериться с часами, после чего подавляют вздох. — Мне давно пора, — Лайт встаёт из-за стола и благодарно кивает только вышедшему из прострации Рюдзаки, у которого во рту пончик в шоколадной глазури. — Всё было вкусно, спасибо. Стоит ему направиться в прихожую, как позади тут же спешат торопливые шаги, почти неразличимые из-за ковра, но распознаваемые на интуитивном уровне, не требующем удостовериться в верности. Просто чувствуется, и всё. — Лайт-кун, напоминаю, что сегодня у тебя официальный выходной, поэтому вход сюда будет запрещён за исключением чрезвычайных случаев, о каких я при необходимости извещу. Тот усмехается, обуваясь. — Не беспокойся, я не рвусь перекраивать свой график работы в подобие твоего. — Хорошо, — Рюдзаки кивает равнодушно, пока второй оборачивается, чтобы взять сумку, какую вешает на плечо. — Я положил тебе книгу, которую ты вчера читал. Подумал, она может понадобиться на сегодняшних лекциях или после них. «Надо же», — Лайт удивлённо вскидывает брови, никак не ожидав такой участливости. — Спасибо, — выходит не слишком уверенно. При виде, как за каждым его телодвижением выжидающе прослеживают, он сразу распознаёт подвох и хмыкает: — Что, поторапливаешь меня уйти? — Да, — признают без капли раскаяния. — Мне необходимо уехать, поэтому сегодня не приходи в отель. Возвещение сбивает с толку, но тот всё же выдавливает смущённое «Хорошо», после чего слегка хмуро отворачивает голову, якобы контролируя верность поправки ремня на плече. Внезапный отъезд, но куда? Неужели идиот Второй Кира снова выкинул беспрецедентную глупость, о какой ещё не пронюхали СМИ, но засёк L? Маловероятно: нечто подобное могло произойти лишь ночью, когда даже самые отпетые почитатели Киры не выходят на улицу, а убийства мелких преступников едва ли стоят личного присутствия ведущего детектива на месте преступления. Так или иначе, надо будет сразу в университете проверить новости, — лучше не гадать попусту. Рюдзаки опускает задумчивый взгляд и прижимает палец к губам. — Вероятность, что за эти двадцать четыре часа развернётся очередная акция, менее трёх процентов. Однако нельзя знать наверняка. Отсутствие их чёткого расписания удручает, как и наша неосведомлённость о долгосрочных целях организации. Среди них вполне может оказаться терроризм ради избавления от «неверующих» в Киру. Сказать по правде, данное сообщество заботит меня уже несколько больше, чем Второй Кира сам по себе. Раздаётся тяжкий вздох. — Знаю, — Лайт кисло признаётся, тоже глядя в пол. — И согласен с тобой. Нужно положить конец этому фарсу. Я приложу все силы, чтобы найти полезные данные о культе. — Не сомневаюсь в тебе, Лайт-кун. Едва тот поднимает глаза с намерением поблагодарить снова, как застывает с приоткрытым ртом. В лоб назидательно упирают палец вытянутой левой руки, вынуждая изумлённо моргнуть от близости висящего у лица треугольника рукава с нечёткой по контурам ладонью. — У тебя превосходная дедукция и завидная целеустремлённость, — с тенью улыбки увещевает на тон тише ранее шагнувший ближе Рюдзаки. — Я бы не поручил такую работу кому-то другому, а в моих решениях нет изъянов. Уверен, ты справишься. Поражённый не то током, не то пристальностью внушения, с какой ввинчиваются в радужки те, что напротив, Лайт незаметно сглатывает, чувствуя испарину у виска. Он не сразу отмирает, когда пряди чёлки перестают придавливать, а руку медленно убирают из вида. Единственное, на чём до сих пор смыкается идущий помехами по краям фокус — бледное лицо, недвижимое, тонко очерченное и отчего-то в такой относительной близи кажущееся живее, чем когда-либо. Волосы на затылке дыбятся от волны мурашек — уловить то же «свечение», что несколько дней назад, удаётся моментально. Точь-в-точь фантомная прохлада пасмурно занимающегося утра, покойного и освежающего, оно кротко наползает с мысов до макушки вуалью, лёгкой и чистой, а затем так же невесомо соскальзывает с макушки, точно продолжает путь дальше, невзирая на преграды. «Снова прикоснулся ко мне без малейшей тревоги...» — Лайт с трудом переваривает произошедшее, истинность которого делит на два. Мог бы на больше, но отчего-то не хочется. Звякнувшее воспоминание о небольшом нюансе, случайно замеченном изначально прыгнувшим на объект перед собой взглядом, выдёргивает обратно в действительность, от чьей насыщенности он аккуратно прокашливается. — У тебя крем на рукаве, Рюдзаки, — демонстративный кивок в сторону со снисходительной усмешкой. — Ох. — Тот растерянно поворачивает руку, большими глазами осматривая лишь едва повернувшуюся с ней ткань кофты. В сознании щёлкает затвор — ещё прежде крошащаяся отстранённость со здравомыслием вылетают нахлёстом. — Не здесь. — Лайт делает шаг и беспрепятственно, но осторожно берётся в пределах ткани выше костлявого запястья снизу, чтобы пальцами подогнуть вверх испачканный край. — Вот. Из одной конечности в другую точно выстреливает ледяной шест, спаявший их в единую конструкцию; чужие, сотканные из тугой проволоки мышцы разом цепенеют едва не до тряски; явь теряет звуки и ясность, но обостряется до состояния тысячи игл. Хватка мягкая, не принуждающая, но вес имеет невероятно значительный, такой, что от окатившего тело жара воздух в лёгких спёкся, а контакт с мыслями разорван у обеих сторон. Озабоченный не то реакцией на порыв, не то им самим опасливый взгляд их-под чёлки ползёт вверх по складкам кофты, пока не защёлкивается с другим намертво. Оторопь, неприязнь, истово подавляемый ужас наводняют округлившиеся до морщинок у слизистой глаза, в каких зрачок впервые не перекрывает радужку полностью, дрожа по краям вместе с ним. Рюдзаки сейчас — олицетворение шока с запредельной тревогой, вогнавшей разум в шаткий ступор. У Лайта заходится сердце в ушах, а пересохшее горло перекрывает корень языка, пресекая любой звук и панику, какую тот моментально запустит. Ему нужна концентрация. Ему необходимо если не пробить заслон из толстой ваты эмоций, то хотя бы не потрошить или добавлять новый. Ни единого движения более — в том числе потому, что сам загнался в тупик. Мучительно медленно острые плечи опадают, а рука чуть плотнее ложится на ладонь. Скрюченные когтями пальцы распрямляются на протяжном выдохе через нос — нерешительный, но всё же кредит доверия. Поджав уголки губ, Рюдзаки загнанно посматривает на калящую кости хватку, пока вовсе не переключается лишь на неё. Жар кожи просачивается даже сквозь ткань рукава, именно за который так предусмотрительно взялись — одна лишь малая часть ладони, не больше сантиметра прижата к открытому участку, и этого достаточно для зарождения натяжения внизу живота. Хочется почесать запястье, оттолкнуть, отступить, сцепить зубы или ударить подрагивающим в кармане кулаком по расплывающемуся от начинающейся сенсорной перегрузки лицу, но слабость сменяет импульсивность и обратно быстрее, чем устаканивается хоть одно решение. Дыша чуть ли не тайком, Лайт нерасторопно опускает нечёткий взгляд следом. Тонкая ветвь акварельно-голубых вен трогательно выползает из-под рукава к худому запястью, откуда дробится на мелкие штришки сливового и брусничного на конце тенара, под бороздами ладони, в сгибах изящных, покрытых засахаренной слюной пальцах. Ягодные прослойки под белой глазурью, не иначе. Во рту Киры взрывается привкус освежающей кислинки, провоцирующей мимолётную улыбку, — сама ситуация заигрывает с духом беззаветного ребячества, где нет места долгим сомнениям или робости. Он на пробу аккуратно пережимает лучевую артерию. Рука чуть дёргается прочь — ей, застывая, дают шанс выскочить из невесомого захвата. Но та несмело всё же пододвигается обратно. Рваный выдох принадлежит обоим. Номер на периферии мешается в пятно непонятного цвета, пол перестаёт ощущаться, и Кира блаженно закрывает глаза. Пульс под подушечкой трепыхается едва-едва, такой быстрый и тщедушный, что от умиления в груди щемит, а желудок скручивает восторг. В его хватке — величайший детектив столетия, неприступный и независимый, легенда из одной литеры, а прямо здесь, под пальцем, — доказательство, что перед ним человек из плоти и крови. Жизнь кумира миллионов и личного, идеального противника — Кира не знает, от чего благоговеет больше. Прежде, чем он успевает заметить, ладонь переворачивают, и под манжету рубашки деликатно проскальзывают кончики указательного, среднего и безымянного. Обескураженный, Кира разлепляет губы, уставившись на акт неслыханной смелости, стараясь вдохнуть менее судорожно. Прохлада водянистая, сродни подтаявшим кубикам льда, покусывает, но от липкости — ни следа. Кожу слегка поглаживают круговыми движениями, отчего на спине проступает призрачный пот, а уплотнившегося воздуха перестаёт хватать. С оттенёнными покоем глазами Рюдзаки, чья грудь вздымается заметнее ввиду глубокого вбирания всей ситуации даже носом, не скрывает доброй улыбки, откровенно наслаждаясь мягкостью тёплой кожи. Это ведь даже не его инициатива — можно дать волю нелогичным, но уже незаметно втискивающимся промеж других позывам, кто в таком обвинит? Трезвость накатывает на Киру сперва ознобом, затем испугом — тот залегает на дне прыгающих вверх-вниз глаз. Жест кажется чересчур интимным, сдвигающим границы не только отыгрываемых ими ролей, но также изначальных, проворачивая всё настолько непринуждённо и сладко, что становится дурно. Это необходимо остановить, какого чёрта это вообще продлилось так долго? — Я... — он напряжённо опускает руку и, в полном недоумении от произошедшего не встречаясь взглядом с чужим вопросительным, отступает с плотно вдавленными в ладонь ногтями. — Мне пора. Увидимся завтра. Дезориентированный Рюдзаки пару раз усердно моргает, удачно запуская разум в работу только когда видит уже закрывающуюся за другим дверь. Барабанные перепонки звенят от обрушившейся тишины и пустоты под поджатыми на весу пальцами, на какие переключают лишённый осмысленности взгляд. Воспоминания о тепле кожи по-прежнему ясны — он несколько раз впечатывает их в ладонь, чтобы удержать на подольше, пока за рёбрами звенит хрусталём. — Да. До завтра, Лайт-кун, — не громче шёпота.

━━━━━━━━━━━

Машина уже подана, чёрным жуком ожидает у входа в отель, откуда, словно на каторгу, выбредает угловатая, блёклая в своей задумчивости и утренней дымке фигура. Ночь выдалась холоднее обычного, воздух плотный и грузный сверху, тогда как в ногах — стылый и влажный; ощущение прилипания будто бы мокрых джинсов к бёдрам просто отвратительно. Отчётливо слыша несуществующий скрип подошвы по напитанному водой асфальту, Рюдзаки спешно забирается на скрипящие кожаные сиденья в полутёмный салон, мысами стаскивает поношенные кеды, чтобы, подтянув колени к груди и закрутив вперёд плечи, побыстрее согреться. Треск камешков под колёсами на миг перебивает мерный гул мотора, после чего вид из тонированного окна смазывается в единую грязновато-охровую массу. От вводящего в лёгкую тошноту вида лишённые ясности и бодрости глаза с непроизвольным вздохом плотно закрывают, чувствуя, как за ними алыми пятнами пульсируют зачатки мигрени. Очередная бессонная ночь, перегруженность нервной системы, иссушённый кофе язык, что краями прилипает к нёбу, несмотря на чистку зубов хранящему кисловато-горький вкус, от какого слюна сворачивается — ничто из подобного не имело бы значения, не грызи изнутри череп абсурдные мысли ещё со вчера, а теперь — уж подавно. Упорно копимые силы, ещё со вчерашнего вечера самолично срезаемые, сейчас, точно завитки яблочной кожицы, шлёпнулись на пол, сгинув окончательно и оставив после себя распирающую пустоту, которая ширится, ширится, ширится. Будто в тело залил жидкий бетон, — от тяжести не хочется шевелиться, но неподвижность приводит в беспокойство и ярость. Как объяснить произошедшее минуты назад? Глупостью? Нелепостью? Или хитрым, весьма удачным, ходом с чужой — а главное, с собственной — стороны? Рюдзаки не может подобрать единого определения. Здесь от каждого понемногу, следовательно, — всё вместе. В голове полный сумбур, тяжёлый настолько, чтобы опустить лоб едва не на колени, а ладони сцепить в замок до побеления ногтевой пластины. Ощущение мягкой ладони до сих пор кольцует запястье, щекочет паучьими лапками и обволакивает липкой плёнкой. Внутри всё корчится и жалобно вопит об избавлении от обузы, но на то никак не хватало духа ни в номере, ни в лифте, ни сейчас — мало ли при попытке стесать ногтями пальцы увязнут в ней тоже. Частицы чужого тепла, неуловимого аромата, эмоций, мыслей и вложенных в действие намерений попадут в организм вместе с первым печеньем или кремом пирожного, оседая на стенки желудка, расползаясь по оболочке, но не растворяясь. Становясь с ним, Рюдзаки, его внутренностями и разумом, единым целым. Допускать «заражения» нельзя, это он понимает. Не понимает он того, почему теперь приходится дышать не по привычке, а обдуманно, и тогда одинарный стук сердца перестанет бить по ушам. Пальцы ног впиваются в упругий край сиденья, а уголки губ досадливо поджимаются до образования морщинок. Нет, не так, всё не так, как планировалось, не так, как должно было быть! Одно дело — предаваться забаве в тайне от других, совсем другое — действовать в открытую. Путать равнодушие с искренностью допустимо только другому человеку, тому, для которого и расставлялся присыпанный извращённой ложью с полуправдами капкан. А чтобы обмануть кого-то, в обман нужно заставить поверить сначала себя. Совсем не из гордости Рюдзаки, как ни старается, не может обыграть данную фразу, ведь лгать собственному разуму, памяти и ощущениям попросту не способен. Он чувствовал то, что чувствовал, и видел то, что видел: непривычную тишь, от какой кружилась голова, и блеск участливых, хитрых глаз. Первый физический контакт не по его инициативе, а выхлопа на десятки минут вперёд. Никуда не годится. Просто позор. Внезапная бесхребетность окончательно выжимает остатки былой самоуверенности: растереть запястье — дело пяти, максимум пятнадцати секунд, а в двери автомобиля наверняка есть омерзительные по своей склизкой текстуре и запаху влажные салфетки для дезинфекции после. Но Рюдзаки не может. Не хватает духа. «Просто прикосновение — к чему придавать ему столько значения?» Только вот процесс происходит против его воли, и перекрыть чёртов кран до конца никак не удаётся: всё капает и капает, отдаваясь эхом где-то в затылке. Рюдзаки опускает лоб на костяшки, мысленно подтаскивая расползающуюся во все стороны сдержанность примерно к одному месту. Он смотрит на себя со стороны, и за горло хватает смесь раздражения с чем-то ещё, сосущей пиявкой мельтешащим за солнечным сплетением. «Вероятно, жалость?» — горькая усмешка ложится на губы, когда наконец удаётся сопоставить тупую, блёклую мешанину из ощущений с характеристиками всех известных чувств. Как же сложно. Нащупывать ответ, когда не видишь, куда суёшь руку, да и поверхность того, что под неё подворачивается, не ясна, не знакома изначально, как у большинства, оставаясь таковой по сей день и впредь. Ему хочется вынуть себя из себя. Поместить в необременённый нервами и гормонами разум во что-то простое и новое. Желательно, в прозрачную банку. В формалине ничто не придаётся распаду, а значит — изменениям тоже. «В ситуации есть и неоспоримые плюсы, — L старательно перетягивает фокус внимания на вшивание в разрозненное сознание сухого факта, какой должен стать опорой, маяком к выбранной цели, но почему-то блекнет всё быстрее, как только что снятая с крючка рыба, рванувшая ко дну. — Идея по сближению с подозреваемым определённо начинает окупаться. Лайт-кун демонстрирует типичное для людей добровольное желание физического контакта с теми, к кому не испытывает сильных отрицательных чувств. Как сейчас вижу его взгляд: внимательный и пристальный. — Привычка тянет палец ко рту. — Была важна моя реакция, причём именно положительная. Давал возможность отстраниться... Но какой у него был интерес отыгрывать растерянность после моего прикосновения? Кира не оставит передачу контроля безнаказанной — должна была последовать агрессия или более нейтральное — отторжение. Такого определённо не наблюдалось... Выходит, я застал его врасплох? А возможно, Лайт-кун тоже действовал импульсивно, когда взял меня за запястье, и не отдавал себе отчёта, пока я не вмешался. Но из каких соображений?» Чуть приподняв подбородок с груди, он рассеянно проворачивает руку с целью понять, что делает её особенной или стоящей внимания. «И из каких соображений я позволил себе хоть что-то испытывать по этому поводу?» Рюдзаки раздражённо встряхивает головой: нонсенс, откуда вообще подобные рассуждения? Интенсивность эмоционального отклика объяснима банальной непривычностью телесного контакта и выбросом в кровь адреналина, дурманящего разум любого хуже алкоголя или наркотиков. То же ощущение будет вне зависимости от источника прикосновения, — здесь Ягами Лайт ничем не выделяется на фоне остальных, и считать иначе просто нелепо, контрпродуктивно, в конце концов критически опасно. Пора прекращать мять одно и то же тесто, переходя к следующему. Ради личного блага Рюдзаки делает вид максимальной незаинтересованности в капризно ворочающихся сомнениях с домыслами и принимает уже привычное положение, за исключением прижимаемого к окну горячего от перегревающегося рассудка виска. Едва ли созерцаемый пейзаж Токио, какой беспрестанно перерубают проносящиеся мимо машины, незаметно погружает его в меланхоличную дрёму с открытыми глазами, и незаметно для себя он уже не может цельно связать ни одной мысли, — будто перезагрузка системы затянулась на непозволительный срок. Освежающий аромат сладковатой мяты салона впервые полноценно щекочет ноздри, поддувание кондиционером голых ступней перестаёт замечаться, а едва ощутимое покачивание тела при торможении на очередном светофоре ненавязчиво убаюкивает. То, как зеркало заднего вида аккуратно поправляют так, чтобы видеть сидения, замечается сразу. Желудок подбирается к горлу — Рюдзаки догадывается, что сейчас будет, но продолжает непоколебимо смотреть в окно с безучастным видом и уже тяжёлым взглядом. — Я видел, что недавно произошло в номере, — обманчиво будничным тоном начинает издалека Ватари, ненадолго поднимая испытующий взор из-под седых бровей на чужое отражение. — Меня начинают откровенно беспокоить твои поступки, учитывая, в насколько сложном положении мы оказались. Не потрудишься объяснить, что это было, м? Отвечать явно не считают нужным, — иногда упрямство действительно становится губительной, а не полезной силой. Якобы отступая, мужчина пробует зайти с другой стороны. — Как, по-твоему, продвигается план по сближению с Ягами Лайтом? — В рамках очерченного плана, — избегает конкретики L. — Не могу согласиться, — качая головой, Ватари протяжно вздыхает и плавно трогается на зелёный свет. — Выдаваемые тобой наставления искусственно повышают риски в несколько раз. Невинные люди гибнут в бо́льшем количестве, чем могли изначально. Ты вправе продолжать укреплять вашу взаимосвязь в нерабочее время, но мешать личный интерес с расследованием, ставя его успех под угрозу, недопустимо. — Мой личный интерес — первопричина моего участия в деле Киры, как и в любом другом. Тактика воздействия на Лайт-куна поощрениями и ободрениями берёт за основу лишь прагматизм и необходимость извлечь пользу из нашего сотрудничества, как я и говорил ранее. — Я усматриваю в этом совершенно другое, — Ватари напряжённо сжимает руль крепче. — И навряд ли один я. L сцепляет зубы крепче. Разумеется, речь зашла об этом. — Рюдзаки... — словно почувствовав негатив, Ватари смягчает голос, который обретает проникновенные нотки. — Ягами Лайт — бесспорно очень одарённый молодой человек с блестящим будущим в полиции вне зависимости от должности офицера или детектива. Но он также твой главный подозреваемый, которому лично тобой предоставляется не только карт-бланш на изучение культа Киры, но и твоя полная опека с подсказками о дальнейших действиях. Это уже неприкрытый фаворитизм, о масштабе которого господину Ягами и остальным известно лишь на треть. Когда всё всплывёт на поверхность, не думаю, что к подобному отнесутся с пониманием. — Я распорядился так, исходя из высокой вероятности совершения Лайт-куном ошибки, какая послужит неоспоримым доказательством против него в суде, — невозмутимо напоминает тот. — Что же до моего «менторства»... — Палец привычно тянется ко рту, а взгляд лишь на миг туманят странно отзывающиеся в сердце воспоминания. — Мне действительно приходится направлять его. Несмотря на потрясающие аналитические способности и развитую дедукцию, разница в нашем опыте всё же присутствует. Может, не сразу, но мои усилия окупятся, я уверен в этом на восемьдесят семь процентов. — Рюдзаки, Ягами Лайт не твой преемник, чтобы натаскивать на раскрытие дел. — Так вот в чём дело? — L впервые отвлекается от окна, в зорких глазах пляшет неверие на пару с насмешкой. — Поэтому вчерашний звонок всё же состоялся? Ватари ненадолго поднимает равнодушный взгляд на зеркало заднего вида. Ни капли вины за очевидный саботаж, только укоряющий вопрос: «Серьёзно?» Слыша тяжкий вздох, L невольно поёживается из-за окатившего тело стыда, а затем — взвившейся на то злости. Каждый раз эта уловка вынуждает его чувствовать себя нашкодившим ребёнком. Неразумным. Наивным. Тем, чьи интересы не учитываются, а требования не воспринимаются, ведь «взрослые лучше знают», тогда как на самом деле то, как «лучше», знает лишь он. После паузы мужчина тяжко вздыхает и начинает нравоучительно твердить: — Тебе нужно выполнять свою работу, и выполнять хорошо. Мне лучше кого-либо известен твой подход к делу, и я всегда тебя поддерживал. Но ты начинаешь заигрываться. Таких потерь среди населения можно было избежать, не будь затеяна авантюра по передаче части расследования Ягами Лайту. — Ватари, — L хищно пригибает голову и понижает голос, предостерегающе взирая на чужое плечо, — мне не нужны твои советы, как следует или нет действовать в ходе расследования, — ровно так же, как нравоучения. Единственно требуемое от тебя — исполнение своих обязательств и преданность. Мне нужно твоё содействие, а не измена. Неприкрытую грубость мужчина не принимает близко к сердцу: собеседник попросту не вкладывает в сказанное желание хоть как-то задеть или оскорбить. L лишь говорит то, что думает, лаконично и по факту. — В мои обязательства главным образом входит забота о тебе, — с сентиментальной улыбкой в голосе отзывается Ватари. — Долгие годы я исправно несу ответственность перед своим детищем, Рюдзаки, и не намерен прекращать. — В первую очередь ты работаешь со мной. Дом Вамми не имеет ко мне никакого отношения, я ничем ему не обязан. Если не хочешь помогать, то хотя бы не вмешивайся туда, куда не следует. — Что ж, — мужчина косится на стекло заднего вида с намекающе приподнятыми бровями, — если тебе нужна помощь, лучше обратиться к тем, кто на твоей стороне, м? На лицо L находит тень неприкрытой враждебности. — Я ясно выразился насчёт сотрудничества с Домом Вамми. Дружелюбное хмыканье, тонкое и невесомое, точно острие ножа, звонко полоснуло тишину. С комом желчи в горле L до онемения пальцев ног сжимает сиденье под собой. Не верят. Не считают нужным воспринимать услышанное всерьёз. Снова. — Можешь думать, что хочешь, — невозмутимо заявляет Ватари, — но ты по-прежнему связан с этим местом. — Это ты так с чего-то решил. Это ты связан. Но не я, — чеканят твёрдо. — Я не изъявлял никакого желания устанавливать с приютом деловые отношения, не подписывал никакие контракты, никогда не обращался и не обращусь к ним с запросом о помощи. Мне не нужен Дом Вамми ни в каком проявлении. Особенно — в виде несовершеннолетних детей. — Тебе прекрасно известно, что я не позволю собственным трудам сгинуть лишь по твоей прихоти. Каждый проект ценен и заслуживает дальнейших вложений, поддержки, но особенно — развития. Закрыв глаза, L обессиленно выдыхает. Речь не о гуманизме — логика всегда расщепит его без остатка, это аксиома, — не об эмпатии, а о банальном отступничестве. Ему нет дела, что для этого человека он был, есть и останется одним из проектов, самым удачным, а главное полезным, тем, чей потенциал настолько заворожил питающего страсть к изобретениям прагматика, что вынудил организовать личное исследование и бессрочное наблюдение за таким редчайшим экземпляром. Пусть так, не имеет значения. Межличностные отношения всегда воспринимались L сущим обременением, поэтому положение дел не вызывало недовольства: главное — наличие ноутбука, отдельной комнаты и изоляции от внешнего мира. Так было ровно до вчерашнего вечера. В семейных связях могут быть допустимы оплошности, недопонимания, разногласия, в деловых отношениях — никогда. Они проще. Они честнее и менее вариативны. А L не любит перемен. — Ватари, — звучит тише обычного, — я благодарен тебе за всё. Ты единственный, кому я могу всецело доверять. Но ничто из перечисленного не касается ни меня лично, ни дела Киры. Сфокусируйся на основном, а не на вторичном. За неимением смысла продолжать диалог L отворачивается к дальнему окну, где проносятся машины. Редко когда разговоры оказывают на трезвость рассудка столь пагубное влияние: апатия наваливается сзади неподъёмной тушей, которую сразу начинает коптить возмущение. «Обида» – неподходящее для точного описания того вихря тупой боли в груди слово, но никакого другого он придумать не может. Настолько паршиво, двояко, униженно и раздосадованно ему ещё не приходилось себя ощущать. Плечи непроизвольно закручиваются вперёд, но губы упрямо сжимаются в тонкую линию — нужно сфокусироваться, упадок сил ничем не поможет. «Помощь...» — горечь навеянного памятью слова иссушает язык, вынуждая сморщить нос и угрюмо прикрыть глаза. Сколько себя помнит, он не прибегал к подобной «услуге». Если что-то делалось для него, то только по просьбе, в противном же случае приходилось брать самостоятельно. Дом Вамми — последнее место, какое можно окрестить «дающим», однако, вопреки прикрытой добродетельностью скупости, всё же даровал грузное, засевшее тараканом в расщелине и разящее сырым мясом бремя, влачить которое не было дано согласия. Стены приюта окружали L меньше года, но тех месяцев хватило для всасывания этого места в жилы тогда ещё маленького тела и напоминания о себе в уже зрелом возрасте не только с помощью непосредственного объявления после долгих лет отсутствия, но и приобретённым там табу на прикосновения. Ненавистью к Дому Вамми L не горит, даже не тлеет. Он просто хочет зарыть данный этап жизни в глубинах памяти навсегда, не возвращаться к нему, не проводить аналогии витражей в церквях с той бледно-жёлтой мозаикой над главным входом или у резной лестницы, под которой, забившись в темень, выли дети в слезах, не испытывать дискомфорт из-за глазного давления, повышающегося каждый раз при виде изображения ликов святых, и не обмирать всей своей сутью от всегда траурного звона колоколов. Хочет просто откреститься, но сам приют не даёт. «Дом Вамми» никому ничего не «даёт». В момент остановки на светофоре L уныло подпирает ладонью щёку, что держать шею в таком положении становится легче. По ту сторону дороги пролегает оживлённый тротуар, а между стоящими почти вровень машинами просматривается узкий проулок между бутиком одежды и ярко оформленным магазином с кустовым растением на краю здания — похоже на кондитерскую или магазин элитного шоколада для особых случаев. Большинство прохожих спешат с серьёзными выражениями лиц, две молодые девушки весело смеются, держа брендированные пакеты на сгибе локтя, маленький мальчик тянет не поспевающую маму в привлекающий внимание магазин, в какой тычет пальцем. Оказаться там — последнее, чего желает от скуки провожающий взглядом то одного, то другого человека L. Когда в просвете машин показываются выбивающиеся из общей массы бледно-выдержанного стиля фигуры, он недоверчиво присматривается. Пять человек, одетые кто в кожаные куртки с короткими шипами на плечах, кто в вычурные рубашки со множеством молний, булавок, длинных цепей, важно разгуливают посреди поредевшего потока людей. Высокие сапоги с металлическими мысами и такими же креплениями возвышают их над остальными, а уверенная, почти надменная походка демонстрирует неозвученный, но кричащий вызов, мол: «Кто осмелится заговорить с нами?» Сквозь стёкла не слышно, но им явно чужды нормы приличия. Хохоча в небо с широко раскрытым ртом, молодой человек по центру грубо треплет внезапно приобнятого за плечо товарища постарше, который явно раздражён неуместным панибратством. От силы толчка он отлетает, сталкиваясь с роняющей пакеты и испуганно зажмурившейся от неожиданности девушкой, которую успевает придержать за плечи от падения её бросивший сумки спутник. Мужчины в хвосте компании начинают глумливо гоготать над нелепостью пустившегося в извинения знакомого, который в панике машет руками под недовольный взгляд парня, уже что-то ему отвечающего. Внезапно тот, что шёл во главе группы, злобно рявкает на всех, отчего каждый вздрагивает. Его знакомые пристыженно никнут, потупив взгляд, а когда главарь свирепо направляется к заметавшемуся в ужасе юноше, пара улучает момент, чтобы в спешке улизнуть с подобранными пакетами. Сильная встряска лепечущего за грудки предшествует мощному подзатыльнику, какой оглушает скорчившегося от боли и закрывшего уши парня. Прохожие начинают обеспокоенно суетиться, ускорять шаг, озираться на ходу, пока мужчина разъярённо грозит пальцем остальным напрягшимся товарищам и что-то усердно им разъясняет. Без отрыва распахнутых, но лишённых бликов глаз L, пребывая между действительностью и внутренним миром, с нажимом выдавливает невесть когда задержанный выдох. Осмыслить происходящее отчего-то трудно. Свидетелем подобного в реальном времени он ещё не был — только через видеозаписи или сухие отчёты, — и, видимо, по этой причине конфликт воспринимается невероятно... надуманным, а жестокость — до абсурда беспочвенной. Палец неосознанно прижимается к зубам. Неужели за ограждением из кип бумаг и мониторов ему удавалось все эти дни настолько умело игнорировать, как стремительно искажается мир под влиянием Киры и насколько слабовольны люди, если даже без оглашения их идола официально признанным вершителем правосудия некоторые уже готовы выпускать свою озлобленность на близких и, наверняка, не только? — Почти приехали, Рюдзаки. Машины трогаются, Ватари плавно жмёт педаль газа, благодаря чему L удаётся засечь, как та группа продолжает путь. Он в замешательстве переводит взгляд на спинку сиденья впереди, пока внутри что-то натягивается до свербения за рёбрами, туго и удушливо будоражаще. Уголки губ едва приподнимаются в самой искренней улыбке детской прозорливости, не предвещающей своей кривоватостью ничего хорошего. Перед въездом на подземную парковку, L достаёт из кармана переднего сиденья чёрную медицинскую маску для полной уверенности в неразоблачении его личности. Как только Ватари лично проверит отсутствие нежелательных камер на территории комплекса, от мер предосторожности можно будет избавиться, а пока... «Не мой преемник, значит...» — ещё пару секунд отсутствующе таращась на маску в руках, L затем решительно надевает её, после чего едва косится на Ватари исподлобья, но моментально отворачивается к окну. Сейчас по плану осмотр здания.

━━━━━━━━━━━

Вопреки всем усилиям, сконцентрироваться на лекции Лайт не способен. Не спасает даже прокручивание механической ручки, грозящей стереть онемевшие костяшки до язв, точно как и рой беспокойных мыслей — череп изнутри. Выведенные на доске иероглифы, кафедра, слоняющийся в процессе объяснения очередного термина взад-вперёд профессор, однокурсники, — перед глазами лишь мыльное пятно, а в ушах мерный гул, ничего более. Он словно один в просторной аудитории, недвижимый и неприметный, намеренно отгородившийся от реальности, где нет должного покоя. Благо оттуда никто не выдёргивает: лишённые чёткости силуэты сверстников воспринимаются скорее декорацией для заполнения пространства — неподвижные, молчаливые, не представляющие никакого интереса ни тогда, ни потом. Несмотря на ранний час выходного дня, аудитория забита где трудолюбивыми, а где до сих пор не продравшими глаза студентами, чьи головы неустанно кренятся на согреваемые солнцем парты. Размеренный, на грани заунывного голос лектора совсем не способствует сосредоточению на важной для промежуточного экзамена теме. Наоборот, намеренно усыпляет, чтобы вычленить из сотни одарённых тех, кому под силу впитывать знания в любом состоянии и условиях. Этакая шутка, после которой смеяться будут далеко не все. Лайта, впрочем, заботит совершенно иное. «L уже второй раз касается меня... — скучающе размышляет Кира, подперев щёку кулаком. — Зачем? Сам же говорил, что испытывает дискомфорт, когда его трогают, тем более без предупреждения. Да, поначалу ему действительно было тревожно, но он всё равно не отстранился. Наоборот, даже ответил тем же, и не то чтобы через силу... Может, и вправду настолько умело отыграл спокойствие после? Так или иначе необходимости прикасаться ко мне в любом случае у него не было. Значит, действительно просто сделал то, что захотел?.. Вот так легко?» Пальцы задумчиво перетирают грип меж собой. «У него прохладные руки. — Слегка поёрзав, Лайт непроизвольно вдыхает полной грудью, позволяя воспоминаниям более просто раскрыться под манжетой. — Даже там, где пролегающие переплетения вен, капилляров и артерий наиболее близки к поверхности кожи, нет места теплу. Холодная голова, разум и, похоже, даже тело, а? — с губ срывается ироничная усмешка. — Некоторые клише лишённого человечности детектива всё же у тебя не отнять, верно, Рюдзаки?» — Запишите следующее... Отложив мел, профессор отряхивает друг о друга ладони, избавляясь от белой извести, после чего закладывает руки за спину и вновь пускается непринуждённо бродить от двери к окну в ожидании, пока все желающие перепишут информацию. Лайт машинально и почти не глядя делает аккуратные, но бессмысленные пометки в блокноте, не чувствуя при этом ни укола совести, ни паранойи. Сегодняшний пробел в получаемых знаниях получится восполнить двумя или тремя параграфами учебника или несколькими научными статьями. Подобное явно не стоит хотя бы мизерных переживаний. В конце концов учёба теперь — последняя из вороха обрушившихся на него хотя бы за последний месяц проблем, к какой нет необходимости прикладывать столько же усилий, сколько затрачено на реализацию куда более значимой не только для него одного, но для всех людей цели. В крайнем случае, если не удастся сразу нагнать программу, придётся снова сократить время сна на час-два, но это меньшая из жертв и абсолютный максимум, какой готовы положить на благо уже давно не приоритетного направления. Университет он окончит, и окончит с отличием — даже сомневаться не приходится. Можно сфокусироваться на том, что будет не лишь проходным этапом жизни, а ей самой. Внизу, на первых рядах, кто-то привстаёт с места, чтобы протянуть соседке по ряду карандаш. Такада Киёми. Лайт отводит незаинтересованный взгляд в сторону, будто загодя открещиваясь от чьих-либо осуждений, и утыкает рот в ладонь. При самом входе в аудиторию он сразу же разглядел знакомые черты среди остальных занимающих излюбленные места и выкладывающих из сумок всё необходимое для лекции студентов, но предпочёл проигнорировать ожидающий хотя бы приветственного кивка взгляд — сделал вид, будто не заметил её, и направился вверх на дальние ряды. Сегодня слушать пусть не слишком бесполезную, но требующую какого-никакого участия болтовню нет ни сил, ни желания — голова и без того битком набита. Встретятся после пар, всё равно договорились по СМС вчера вечером. Благо, Такаду нельзя охарактеризовать как обидчивую и в принципе злопамятную личность — потерпит без раздувания конфликта на пустом месте после. — А слышал о «Лансерах»? Лайт лениво опускает глаза на троих увлечённо шепчущихся парней, которые, скучковавшись, сидят впереди него через ряд. — Чего? — тот, что справа, недоумённо отклоняется от двух других. — Новую машину что ли выпустили? Я в таком не разбираюсь, да и не интересуюсь. — Да какие машины, совсем что ли? — шикает на него центральный и, судя по склонению головы вкупе с вытягиванием шеи левого, что-то вбивает в телефон. — Вот, гляди. Со своего места Лайту невозможно распознать хоть что-то из-за заслонившей экран спины и угла обзора, но не то чтобы его это сильно беспокоило. О чём могут общаться такие, как они? Клубы, азартные игры, девушки, караоке — одним словом, примитивные развлечения тех, кто не может найти покой в компании самого себя и ничем не выделяется среди серой массы. — Ого! — На не сдержавшего восторга парня, теперь понявшего о чём речь, испуганно зашипели товарищи, замотавшие головой то на продолжающего вещать преподавателя, то на состроившего виноватую мину парня. — Давай тише! — Простите-простите! — с виноватой миной тот успокаивающе поднимает ладони, на что двое других, смилостивившись, кто фыркает, кто закатывает глаза, неодобрительно качая головой. — Просто они так круто выглядят! Все эти кожанки, ботинки, шипы... Брутально, но стильно! А кто они? Певцы какие? — Вообще, что ли, новости не смотришь? — без особой злости подкалывает средний, а на растерянно промямленное «Да времени нет особо» с явным азартом объясняет: — Эти ребята — шестёрки Киры! «Кто? — от возмущения Кира изумлённо округляет глаза, никак не скрывая отразившейся на лице ярости и оскорблённости. — Какие ещё, к чёрту, шестёрки? Якобы увлечённый конспектированием, он со склонённой головой подаётся вперёд всем напряжённым телом, теперь уже надеющийся выцепить изображения на телефоне с целью убедиться, что не ослышался. — Да ну? — парень шокированно раскрывает рот и ищет в самодовольном выражении товарища намёк на обман. — И что, они тоже убивают преступников, а благодаря покровительству Киры, полиция их не трогает? — Прикинь, а? — кивает тот воодушевлённо. — Я пока не видел новости, что они именно убили кого-то, но урок преподали уже многим. — Наверняка какой-нибудь битой били! Это как раз вписывается в их образы! — Не понимаю, почему вы такие радостные, — наконец встревает в разговор сидящий слева, чем переводит всё внимание на себя. — Они же буквально вандалы. — Какие вандалы? — Центральный с неверящей улыбкой прыскает от смеха, озираясь на другого, мол, «Слышал, какой бред?» — Эти ребята зачищают улицы от всяких карманников и маньяков по ночам, помогая Кире. Благодарен должен быть, что ты со своей Хиной можешь не трястись, что в случае чего защитить её с такой мускулатурой не сможешь! Он шутливо проверяет бицепсы собеседника на крепкость, отчего правый выкашливает в кулак смешки, а левый, презрительно скривив губы, хлёстко шлёпает по чужой ладони. — С чего ты вообще взял, — не теряя серьёзности, юноша выправляет рукава от складок отряхивающим, почти брезгливым движением, — что они причастны к Кире? — Так они сами сказали, во-первых, — хмыкает центральный, очевидно, поражённый, что подобное вообще разъяснять нужно. — А во-вторых, Кира же их не трогает, да? Значит, не осуждает их действия, а значит, они с ним правда заодно! — А тебе не приходило в голову, что эти «Лансеры» могут нападать на просто неугодных им людей? — Пф, скажешь тоже! — на такой абсурд парень почти каркает от смеха, активно тряся головой. — Они что, идиоты заявлять, что разделяют точку зрения Киры, и при этом делать ровно противоположное? — Ну, мир полон идиотов. — Тот, что слева, недвусмысленно обводит взглядом две физиономии перед собой. — Они буквально повсеместно. Сокрушённо зажмурившись, Кира упирает горячий лоб в обе ладони и с протяжным выдохом массирует виски большими пальцами. Невзирая на всколыхнувшуюся внутри злость, усталость и скорбь за весь род людской, он не может не проникнуться уважением к незнакомому сокурснику — хоть кто-то здесь не обделён рациональным мышлением и способен пережёвывать информацию, прежде чем глотать всё без разбору. А эти двое? Таковы его последователи? Те, кого стоит защищать? Легко внушаемые, лишённые критического мышления дураки, для которых главное зрелищность или скабрезность, какие можно обсудить за игрой в приставку? Хочется верить, что нет, ведь иначе переубедить себя в бесполезности существования таких людей, которым из-за невежества едва ли не предопределено столкнуться с обманом, мошенничеством да вещами похуже, окажется просто невозможно. Мелодичный звонок из динамиков вытесняет Киру из забытья. Все вокруг — кто с блаженной, сонной улыбкой, кто как можно шустрее — встают со своих мест, чтобы наконец покинуть немного душную от слабой работы кондиционеров и самой атмосферы аудиторию. — Не забудьте взять задание, — приторно-добродушно тянет профессор, с садисткой улыбочкой выдавая подходящим один за другим студентам по листу с вопросами. — На следующем семинаре будет проведён устный опрос или письменный тест. Если остались какие-либо вопросы... «Лансеры», значит... Это те, о ком публиковали видео с избиением мужчины в проулке? Накупили себе одинаковой одежды и сбились в стаю, значит?.. — Кира пихает блокнот в сумку резче положенного. — Очередное отребье, использующее моё имя, как вздумается. Больше я этого терпеть не намерен. Одно дело, если речь о стихийных нападках, а совсем другое — организованная с целью насилия группировка. Дома проверю через компьютер отца, было ли заведено дело хотя бы на одного из таких смельчаков». Он незаметно поводит плечом, поморщившись от нервного возбуждения. Спина — по струне, поступь твёрдая — стук каблуков по ступеням лишь на немного громче обычного, а заплывающий решимостью взгляд невидяще потуплен. «С ними разобраться будет намного проще, чем с культом: всего-то потребуются имена трёх... Нет, лучше четырёх участников моих «помощников», чтобы они раз и навсегда усвоили: меня ни подкупить, ни ублажить раболепством, ни вымолить прощение за предательство, а тем более — за ложь. И даже восприми Второй Кира убийства таких мелких преступников как сигнал к началу их полного истребления, мне плевать. — Оскал так и просится на плотно сжатые губы. — Посмели взять на себя роль судьи забавы и гордыни ради? Значит, сами подписали себе смертный приговор». Вслепую приняв лист с вопросами, Кира на ходу убирает его в сумку. Навряд ли там есть что-то интересное или требующее изучения новых учебных материалов — сомневаться в успехе сдачи не приходится ни сейчас, ни когда-либо до этого. В крайнем случае бегло изучит перечень сегодня после выполнения всех первостепенных задач. Заметить ожидающую у двери Такаду удаётся не сразу из-за общей несобранности — новая проблема обрушилась слишком неожиданно, чтобы упомнить о назначенной встрече. — Здравствуй, — сжимая обеими руками ручки сумочки на плече, она мягко улыбается и, как ожидалось, очевидно не держит зла на чужое решение побыть на лекциях в уединении. — Ты вчера написал, что хотел бы поговорить. Удивлённо остановившись сразу после переступания порога, Лайт едва трясёт головой, моментально переключаясь с внутреннего на внешнее. — Здравствуй, — он дружелюбно приподнимает уголки губ и отходит от входа к ней, расслабленно засовывая руку в карман. — Да, верно. Идём в кафетерий? Насколько помню, у тебя есть ещё два часа до начала работы? — Всё так, — голос не скрывает благодарности за проявленный интерес к её жизни. — Тогда идём. Коридор, по которому они идут бок о бок, на редкость пуст и тих в сравнении с буднями. Двери аудиторий плотно закрыты, студенты не повторяют отчаянно материалы на скамейках или вдоль светлых стен, а мимо них не проносятся преподаватели, которым нужно за перерыв успеть кто на обед, кто на внештатное собрание, кто по личным нуждам. Нехватка привычной суеты делает университет ещё более скучным, тоскливым и обезличенным местом, простой корой, из-под которой вынули всю древесину. Тем не менее возможность не уворачиваться от столкновения и не продираться сквозь толпу по пути в кафетерий несомненно умиротворяет, позволяя собрать в кучу нужные в нынешней ситуации слова. «Прежде чем завести разговор, нужно удостовериться в безопасности задумки», — Лайт украдкой окидывает не подозревающую о том Такаду взглядом: на ней нет куртки или пиджака, сумка отличается от той, что была на их последней встрече, белая блуза без рукавов, заправленная в чёрную юбку футляр, тоже новая. Здесь всё чисто. На втором лестничном пролёте Лайт невзначай интересуется: — Скажи, ты не встречала сегодня Рьюгу? Или, возможно, видела его? — Ягами. — На напоминающий по-материнскому ласковый, шутливо-отчитывающий тон тот машинально поворачивает голову. — Я понимаю, что ты предпочитаешь своего друга мне, но в следующий раз постарайся сообщать это менее очевидным образом. Заявление на секунды лишает Лайта дара речи, оставляя возможность только растерянно моргнуть с приоткрытым ртом. — Я... совсем не это имел в виду. «Просто хочу убедиться, не подкинул ли он и тебе жучок после твоего намёка о поддержке идей Киры. Ему не впервой, как оказалось». Больше не способная выдерживать ждущий ответа взор, Такада решает смилостивиться. — Не встречала, — выдыхает она с улыбкой, когда уже сошла с последней ступени на второй этаж. — А даже если бы столкнулась с ним, вряд ли бы он завязал со мной разговор. Лайт внемлет только первой фразе, после которой настороженность постепенно покидает разум, как и они — коридор, наконец входя в заполненный от силы десятью людьми кафетерий (благо, в связи с переносом лекций поваров попросили выйти сверхурочно). Новость несказанно обнадёживающая — теперь можно общаться без опаски оказаться потом в невыгодном положении, выпалив чего лишнего. А обсудить ему определённо есть что. — Как дела на работе? — Лайт ставит сумку на стул выбранного столика, расположенного у выходящего во двор университета окна, и неспешно достаёт кошелёк. — Всё хорошо, — Такада застёгивает главное отделение, после чего оба направляются к зоне выдачи предлагаемых обедов, перекусов, а также десертов. Каждый берёт по подносу, какой продвигают вдоль витрин. — Вчера, правда, пришлось потрудиться: все были как на иголках. Ты видел ту демонстрацию? «Умница, Такада, — Кира сдерживает триумфальную усмешку. — Не пришлось даже наводить на эту тему». — Демонстрацию? — тот приподнимает бровь в притворном удивлении, следя, как девушка берёт пластиковую упаковку салата с курицей, а сам наугад выбирает онигири — особого чувства голода нет, но лучше минимизировать разницу между собой и тем, с кем беседуешь. — Нет, не довелось. Я помогал сестре с уроками до позднего вечера, так что времени на телевизор не оставалось. Такада, уже ищущая в кошельке нужные купюры перед кассой, украдкой улыбается из-за умиления не то семейной сплочённостью, не то неосведомлённостью всегда превосходящего окружающих в познаниях собеседника. — Очень многое упустил. — Она вежливо кивает, расплатившись с передавшей ей бутылку воды миловидной женщиной, и встаёт чуть подле в ожидании, пока другому делают заказанный кофе. — Можешь себе представить: люди вышли на улицу, чтобы просить Киру о наказании преступника, досрочно выпускаемого из тюрьмы буквально сегодня. Похоже, ситуация накаляется. Не знаешь, чего ожидать завтра. — Вот как? Звучит весьма... радикально. Думаешь, Кира прислушается? — В момент передачи денег Лайт мельком отмечает скривившееся в боязливом осуждении и отвращении от услышанного (наверняка уже не впервые) лицо кассира, которая явно силится не встрять в разговор с родительским напутствием: «Бросьте вы обсуждать такое, всё это ужасно». «Будто замалчивание лучше огласки или попыток тех людей докричаться хоть до кого-то, кому не плевать, — внутренне хмыкнув, Кира берёт поднос и сжимает чуть крепче необходимого. — Слабовольные люди всегда предпочтут проглотить и не встревать, если дело пахнет жареным, даже когда могут помочь. Убожество». — Сложно судить, — рассуждает по пути к столику Такада. — Возможно, тот освобождённый в полной мере искупил вину за отбытый им срок и стал законопослушным гражданином. А возможно, обладает достаточным влиянием, чтобы переубедить в своём исправлении суд. Если Кира уличит его во втором, то накажет и без общественного призыва. Остаётся только ждать и надеяться на предпочитаемый лично каждым исход. — Наверное, твои коллеги не могут определиться, чего желать будет правильнее, — прощупывает почву Лайт, когда садится напротив вопросительно поднявшей взгляд от салата девушки. — СМИ сделают что угодно ради повышения рейтинга, и такая ситуация определённо удержит зрительский интерес дольше одного дня. Если этот преступник умрёт, публика возликует или, наоборот, впадёт в ярость, но равнодушна точно не останется. С другой стороны, поджидать чью-либо смерть не совсем этично. Мало кто открыто признается в подобном — моментально осудят. Для удержания максимально непринуждённой атмосферы он намеренно не переводит внимание от откусанного онигири на задумчиво пережёвывающую пищу собеседницу — нельзя дать заподозрить, будто выведывание такой информации выходит за рамки товарищеского любопытства. Лучше просто набраться терпения, насколько бы то ни было сложным. — Ты прав, — Опустив глаза, Такада в смятении поджимает губы. — Говорить о подобном с кем-либо всегда рискованно. — Она вдруг тепло улыбается воспоминаниям, и от напряжённости не остаётся ни следа. — К счастью, многие мои коллеги весьма открытые люди. Я... очень благодарна им за то, что не чувствую себя одинокой касаемо отношения к Кире. На обеденном перерыве мы иногда можем обсудить, каким будет мир с Кирой, если за ним прекратится охота, или что случится, если детективу L удастся поймать его. Лайт невольно сводит брови у переносицы и на всякий случай торопливо подносит стаканчик кофе к губам, хотя на него не смотрят. О последнем варианте думать не то что не хочется — абсолютно нельзя. Это полный бред. Голубая мечта преступников и самого L, обречённая на безоговорочный провал, какую, тем не менее, сто́ит рассматривать для максимальной готовности просчитать ходы при любом раскладе, но не слишком углубляться в её изучение. Мысли материальны; доказательство тому — упавшая на школьный двор Тетрадь Смерти. И пусть Рюук сказал, якобы та не предназначалась никому определённому, Лайт осознал, что судьба благосклонна к нему. В противном случае годами разъедающая личность скука, беспомощная неприязнь к какой вынуждала уповать хоть на малейшее развлечение, по-прежнему отравляла бы ранее скудную на события жизнь. Однако его прошения были услышаны. То, что услышали их в мире Богов смерти, лишь обостряет аспект предначертанности и добавляет горькой иронии. Отчего-то «добрые» силы оказались глухи к взываниям миллиардов таких же, как он — людей со своими проблемами, — тогда как «злые» подарили то, чтобы так необходимо не ему одному, а тем же самым миллиардам. — Я рад за тебя, — Лайт безукоризненно натягивает дружелюбную улыбку. — Хорошо, когда есть с кем поговорить по душам. Уверен, ты всех там затмеваешь своей осведомлённостью о делах и мотивах Киры. — Брось. — Такада смущённо закрывает глаза и едва покашливает в кулак. — Говоришь так, словно я его главная фанатка. — Но тебе ведь интересен Кира как минимум в роли спасителя, — тот вопросительно протягивает руку, упиваясь собственной правотой. — Ты ответственная и ко всему подходишь с умом, никогда не бросая дело на половине пути. Титул «Мисс То-о» дан тебе заслуженно, хоть ты и не любишь такое обращение. Девушка приподнимает плечи и на глубоком вдохе отводит взгляд к окну, стараясь относительно стойко снести умелую лесть. Лёгкий румянец на щеках вкупе с подрагивающими ресницами, а также скрещённые на столе, будто от озноба, руки вызывают у Лайта забавное, щекочущее изнутри чувство. Как бы Такада ни отличалась от подавляющего большинства влюблённых в него девушек, временами её гордость так или иначе даёт трещину, однако воспринимается этот недостаток более спокойно. Ему приятно видеть, как не лишённый интеллекта человек, способный поддержать беседу дольше пяти минут без перехода на посредственные темы, проявляет к нему неподдельный интерес — симпатия ощущается более осмысленной, нежели стройся она лишь на внешних данных. — Я, конечно, знаю многое, — уклончиво начинает Такада, подцепляя палочками лист салата, — но есть те, кто изучает Киру намного глубже и с других сторон. Представляешь, одна из ассистенток даже вывела теорию о том, что Кира является государственным проектом, нацеленным на уменьшение численности населения ради уменьшения затрат на содержание тюрем и поднятия налогов. — Звучит смело, — Лайт скрывает скептицизм в голосе за укусом онигири. — А как по мне, скорее странно, — та коротко посмеивается. — Более захватывающими кажутся истории помощницы сценариста. Вот кто действительно «фанат». Собеседник внимательно моргает, подначивая продолжать. — Весьма... незаурядная личность, — без капли презрения определяет Такада, чьи губы едва приподняты. — Интересуется готикой, рок-музыкой, мистикой, всякими обрядами разных культур, изучает статьи о магии и потусторонних силах. Она считает, что Кира — неуловимый дух, чей покой мы потревожили безалаберным образом жизни, войнами, враждой друг с другом, угнетением сильными слабых, и теперь те, кто оплошал или оплошает в будущем слишком сильно, несут жестокое наказание во благо остальных. «Только нечто не из мира сего способно вызывать у людей по всему миру сердечные приступы, где бы те ни находились», — так она говорит. А в доказательство, что не одна так считает, отправила нам несколько ссылок и фото очередных сайтов про Киру. — И что там? — Лайт отпивает кофе. — Пошаговая инструкция, как его призвать на защиту дома? — Нет, — Такада посмеивается, уже доставая из сумочки телефон, чтобы найти нужные снимки. — Меня бы не заинтересовало подобное, ты же знаешь. «Разумеется, ведь чем осознаннее человек, тем больше он полагается на себя и трезво воспринимает окружающую действительность, а не ищет во всём сверхъестественное, — Лайт подпирает подбородок ладонью. — Хотя Рюдзаки явно поверил в существование Богов смерти, как только услышал о них на кассете...» — Он раздражённо вытряхивает навязчивый последнее время образ детектива из головы. — Вот, — девушка протягивает мобильный, который сразу берут в руку, без особого энтузиазма рассматривая изображение. — Полистай, если хочешь, там несколько штук. Лично мне наиболее любопытным показалась «Колыбель Сегодня». — «Колыбель Сегодня»? — Лайт поднимает озадаченный взгляд. — Знаю, название странное, — Такада неловко прищуривается, как если бы оправдывалась, — но не самое необычное из того, что есть на сайте. Тот инстинктивно настораживается, после чего без долгих раздумий жмёт кнопку вправо. Второй снимок напоминает предыдущий: тёмно-синий фон сайта с узорами, выжигающим сетчатку алым текстом и белым сердцем на крыльях сверху страницы. Похожие дизайнерские решения были ещё на самых первых страницах в его честь, где публиковались благодарности за праведное дело. Здесь же добавлены разделы «Хронология», «Обсуждения», «Медиа», вдобавок вступительный текст пестрит отсылками к мифологии и сравнениями с нечистой силой. Помимо развлекательной ценности, данные творения ничего из себя не представляют, — дальше. Хватило пары секунд, чтобы внутри что-то запульсировало по нарастающей, мышцы занемели, как при виде мчащейся навстречу машины — до разума не сразу доходит опасность. А когда это всё же случается, он напряжённо подаётся чуть ближе. Чёрная страница, белый заголовок гласит: «Божественный суд. Да воссияет свет Киры, Бога правосудия». В центре позади — распахнутый глаз, что зрит сквозь экран и каждого, кто в него смотрит. Этот сайт выглядит более... осмысленным. Цельным. Функционирующим. Лайт сжимает челюсти и телефон покрепче, пока лёгкие закупоривает волнение на пару с тревогой. Неужели правда?.. В ушах становится глухо, воздух тотчас разрежается, а остальной мир расплывается в блеклое пятно. Он внимательно прищуривается с целью не терять бдительность. Эмблема, как и оформление сайта в целом, выглядит эстетично: этакое всевидящее око с расходящимися от него лучами заключено в круг стилизованного орнамента-завитков, ниже коих располагаются четыре иероглифа — не иначе название. Перевод заставляет нахмурится, — выходит какой-то бред. «Колыбель Сегодня»... — Бездумность словосочетания не даёт покоя, вынуждая снова и снова перекатывать себя на языке, подбирая объяснение или, возможно, более логичное значение каждого символа. Но тщетно. — Здесь ведь должен быть какой-то смысл, но какой? Не может же организация или сам сайт назваться околесицей? Ещё раз... Не «Сегодняшняя Колыбель»... Не «Современная Колыбель»... «Колыбельная» так вообще иначе пишется, как и остальные адекватно звучащие варианты. Что за нелепость? — Кира внутренне фыркает от скопившегося презрения, прежде чем продолжить изучение. — Это что, ребёнок писал?» Надпись «Справедливость для всех» оканчивается звёздочкой, урезающей следующее за ней слово до половины иероглифа — наверняка бегущая строка с несколькими кредо. Дальше идут выделенные точкой подпункты, всего два — третий почти скрыт за концом экрана, откуда торчат только верхушки иероглифов после. Одного первого хватает, чтобы Лайт почувствовал, как холодеют пальцы, а меж лопаток вмиг становится нестерпимо горячо. «Те, кто чист душой и намерениями...» — Текст накладывается на уже выученный символ в символ, без огрехов, а под конец, когда всё действительно сходится, дышать глубоко становится невозможно. — Это тот сайт... Второе цитирование... Я его не видел, но, если они действительно имеют прямое отношение к демонстрациям, тогда оно больше не играет роли — вторая акция с участием культа уже прошла. Нужны следующие, третий или четвёртый, если вчерашнее обращение ко мне всё же относилось к промыслам культа». Лайт щёлкает вправо, но натыкается на фото какого-то форума. Он чертыхается про себя и возвращается на предыдущий скриншот. Как ни старайся и не присматривайся, угадать надпись в самом низу невозможно ни из-за качества, ни из-за слишком малой области обзора. Будь ползунок хоть на полсантиметра ниже, тогда бы ещё был шанс, но в данном случае удача отвернулась от него. — У тебя нет ещё снимков этой страницы? — Лайт даже не отрывается от экрана, по какому снова пробегается взглядом, отчаянно не готовый отпустить надежду обнаружить ещё хоть что-то полезное. — Что? — теряется Такада от внезапной срочности тона. Облокачиваясь на столик, она элегантно вытягивает шею, чтобы увидеть, о чём конкретно речь. — Ах, ты имеешь в виду «Колыбель Сегодня»? Нет, к сожалению. Хотя я бы взглянула на содержимое поближе. — Значит, тебя заинтересовал именно этот сайт, — больше утверждают, нежели спрашивают, после чего вынуждают себя вернуть телефон владельцу, так и оставшись ни с чем. — И впрямь странное название. Зачем было выбирать нечто такое бессвязное? — Сама в толк не возьму, — Киёми качает головой. — Возможно, так сделано специально для усиления ауры сакральности и... связи предлагаемой информации с религией. Меня это немного пугает, честно говоря, но и интригует. — Ты сказала, что, помимо скриншотов, твоя знакомая поделилась ссылками на сайты, — Лайт то вжимает ногти в ладонь под столом, то расслабляет хватку, стараясь одним только пристальным взглядом поскорее выдавить из собеседницы ответы, молясь, чтобы в голосе читалась не настойчивость и нетерпение, а просто рационализм. — Если хочешь изучить сайт, почему бы просто не зайти на него? — Я пыталась, но вкладка открывается пустой, а потом пишется, что такой страницы не существует. «Значит, точно он». — Вот как? — Тот отыгрывает досаду, задумчиво обхватывая подбородок, как будто только принимается за поиски давно готового решения. — Видимо, та девушка ошиблась с ссылками, скинув нерабочие. Спроси её при встрече. — Лайт с тихим смешком разводит руками. — Я, к сожалению, здесь бессилен. Такада плавно кивает. Через секунды в её оценивающем взгляде мелькает прозорливость, в то время как на губы ложится понимающая улыбка. — Вижу, тебя «Колыбель» тоже заинтересовала? — До этого момента мне попадались только сайты с благодарностями Кире, а здесь определённо нечто новое, — Лайт невозмутимо жмёт плечами, после чего занимает многострадальную руку побалтыванием полупустого стаканчика кофе. — К тому же, я ведь веду личное расследование, чтобы суметь помочь отцу и полиции. Любая информация может быть ценной. Краем глаза он видит, как девушка наклоняет голову почти игриво, определённо догадавшись, к чему всё ведёт. — Значит, хочешь, чтобы я помогла и через свою знакомую достала тебе действующую ссылку сайта? — Я ничего подобного не говорил. Но, если ты не против, хватит и простых фото, — уверяют спокойно, а затем более вкрадчиво: — Я буду тебе очень благодарен, Такада. «Если на сайте есть действительно что-то полезное, дальше мне поможет Тетрадь», — приходится приложить усилия, чтобы лукавая улыбка не исказилась в хитрый оскал. Повисает тишина, выдерживаемая заправляющей прядь за ухо Такадой больше для вида, чем для действительного взвешивания вариантов. Несмотря на знакомость тактики, Лайт до сих пор не может взять в толк смысл подобного. Ответ же очевиден обоим, зачем тянуть время? Намёк, впрочем, тоже считывается просто, но перед выдвижением безусловно добровольного предложения сначала необходимо вежливо дождаться ответа, и только потом, силясь не закатить глаза от банальности и не вздохнуть в потолок от бессилия, галантно его озвучить. — Хорошо, спрошу, — наконец произносит Киёми. — Думаю, сегодня мы будем в одном павильоне. Тогда и узнаю насчёт скриншотов. — Отлично. — Лайт как можно менее двусмысленно сверяется с наручными часами, после чего изображает разочарование. — Тебе скоро на работу, а мы успели поговорить только о Кире. Мне кажется, эта тема уж точно не единственная для интересного разговора. Как насчёт сходить в кафе, скажем... Пятнадцатого, во вторник? Та поражённо усмехается, качая головой. — Мне не нужны твои подачки, Ягами, — в ласковом голосе сквозит оскорблённость и нотки стали. — Я помогаю просто так. Лайт изумлённо округляет глаза. — Нет же, — он мягко возражает, а для пущего эффекта опирается на стол, чтобы слегка сократить дистанцию. — Мне правда хочется провести время в твоей компании, Такада, только и всего. Последние разы нас всегда... — слово горчит на языке своей смехотворностью и отсутствием минимального веса, — прерывали. Я был бы рад наверстать упущенное. То, как медленно тает недоверие в гордом взгляде, не может не восхищать Лайта. Другие бы никогда не упрекнули его в «бартере» — согласие выпалили бы с лихорадочным блеском в глазах и, не дай Боже, счастливым визгом. Иногда от подобной картины грудь стягивала откровенная жалость и растерянность: неужели всем этим девушкам так сложно научиться ценить себя? Не то чтобы он возражал — просто не вдумывался особо, так как ничего значимого никогда не хотел. Нынешняя ситуация почти не отличается привлекательностью как таковой, но держать Такаду близко пока что необходимо, а она явно не из тех дурочек, которые будут бегать за ним, даже когда в ответ получают абсолютное безразличие. «Главное не усложнить положение дел, — делает Лайт пометку красным. — Не хотелось бы выслушивать влюблённые речи и обиды после, если вечер продолжится за пределами кафе».