Мечты из потали

— Давай. Сложив руки на груди, Лайт с хитрой ухмылкой облокачивается бедром о столешницу и наблюдает, как «зависший» перед кофемашиной Рюдзаки справится с максимально примитивной задачей: сварить себе кофе. Он явно не ожидал такого поворота событий: таращился на полированный чёрный корпус с такой растерянностью, будто впервые видит (что, в принципе, недалеко от правды). Им-то планировалось, что пришедший после университета юноша пообедает сейчас уже почти доварившимся раменом, а заодно исполнит небольшую просьбу в виде приготовления перекуса. Никакой речи о внезапной проверке самостоятельности в самообслуживании даже близко не заходило. Рюдзаки ещё раз осматривает серебристые кнопки, тусклый серый дисплей, металлическую решётку на месте для подстановки чашки. Оценив свои шансы в этом противостоянии, он резко разворачивается и как ни в чём не бывало выдаёт: — Я не хочу сейчас кофе. — Стоять, — с терпеливой улыбкой Лайт ловит его за предплечье, чтобы не дать улизнуть из кухни. — Мы пришли сюда, потому что ты попросил меня сделать тебе кофе, — напоминает он, подводя невырывающегося Рюдзаки обратно и снова выжидающе приваливаясь к гарнитуру. — Я хочу посмотреть, как ты его делаешь. Сам ведь сказал вчера, что умеешь заваривать чай, а с кофе всё ещё проще. — Я уже перехотел, — находит второй оправдание, неловко уставившись на узоры деревянной дверцы нижнего шкафа. — Ты всегда ешь свои пирожные с кофе, не выдумывай, — Лайт посмеивается, машинально бросив взгляд на тарелку с хлопковым чизкейком с клубникой, стоящую на «островке». — Так что давай. Я тоже кофе хочу. Рюдзаки взирает на него так, будто столкнулся с ужасным предательством, после чего что-то мычит под нос, снова переводя внимание на кофемашину. Нет ничего проще нажимать на кнопки, значение которых подписано под ними же. Однако логика подсказывает, что в таком агрегате есть свои тонкости вроде режимов, объёмов чашки (для выбора которых, кстати, нет кнопки), очистки, помола кофейных зёрен, засыпать которые тоже непонятно куда, как и откуда в кофе взяться молоку, если никакого прозрачного лотка для него нет. Ничего из этого ему не знакомо, а перебирать всё наугад будет глупо. К тому же результат может выйти далëким от желаемого и единственно верного в его восприятии. Но признать неумение пользоваться такой базовой вещью под чужим откровенно веселящимся взглядом кажется жутко постыдным. Не хочется лишний раз давать повод подшутить над собственной беспомощностью в бытовых вопросах, за которые прежде отвечал лишь Ватари, и без намёков на укор. Видя, как Рюдзаки в конце концов тоскливо опускает голову и, судя по слабому шебуршанию, застенчиво скребёт ногу через карман джинсов, Лайт окончательно расплывается в триумфальной улыбке, чуть выше вскидывая подбородок. Победа. Что и требовалось доказать — тот ничего без него не может, даже кофе себе сделать. А как уверенно вчера звучало утверждение об обратном, насколько невозмутимо отмахивались от предложения всего лишь заваривать себе новую чашку по мере необходимости... Лайт отталкивается от гарнитура и встаёт рядом. — Смотри, — начинает он мягко. — Здесь ничего сложного. Вот это — кнопка включения. — Лайт нажимает на кнопку на крышке кофемашины, и дисплей, активизировавшись, теперь подсвечивается. — Что ты хочешь, какой кофе? Всё ещё задетый таким «уроком» по выяснению правды, Рюдзаки глухо буркает, не поднимая головы: — Капучино. — Хорошо, — соглашаются легко. — Видишь эти кнопки? Это все виды кофе, который возможно сделать. Найди капучино и выбери его. — Это обязательно? — Да, не спорь. Чем быстрее закончим, тем быстрее попьём кофе. Фыркнув тихо, Рюдзаки находит нужную опцию и нехотя нажимает. На дисплее появляется надпись «Капучино». Стоящий слева Лайт удовлетворённо кивает. — Какая крепость? — Средняя, — поводят плечами неопределённо. — Хорошо. Видишь это? — Лайт постукивает по иконке полупрозрачного кофейного зёрнышка на дисплее. — Это обозначение крепости напитка. Чем больше зёрен, тем насыщеннее будет вкус кофе. Для средней три штуки подойдёт. Нажимай, кнопка прямо напротив эмблемы. С заданием справляются быстро, что не может не вызывать у другого гордости. — Для капучино, как и для всех этих вариантов кофе, кроме эспрессо, нужно молоко. Вот здесь, — Лайт аккуратно отодвигает уже заинтригованно следящего за его движениями с пальцем у рта Рюдзаки, чтобы для демонстрации немного вытащить резервуар из корпуса, скрывшим прозрачные стенки с налитым внутри молоком, — ёмкость для него. — Отделение с щелчком возвращают на место. — Если оно пустое, то на дисплее появляется соответствующая надпись. Зёрна для помола засыпать нужно сюда, — Лайт снимает с верхней части кофемашины матовую крышку средних размеров отделения, и Рюдзаки с любопытством вытягивает шею, заглядывая внутрь. — Лучше не заполнять до краёв, а оставлять немного места. — Всё возвращают туда, где было. — Теперь объём. — Лайт со спокойной полуулыбкой косится на увлечённо покусывающего палец детектива. — Из какой чашки будешь пить? Тот, словно опомнившись, без сомнений прошлёпывает к раковине и тащит стоящую на сушке белую кружку, от размера которой чужая бровь недоумённо изгибается. — Никогда не видел, чтобы ты пил из чего-то, помимо чайного сервиза, — замечает Лайт без осуждения. — Я давно не пил кофе, — объясняет Рюдзаки просто, разумно не напоминая, по чьей, якобы, вине, и нетерпеливо ставит на решётку кружку объёмом в пол-литра, в которую так впивается взглядом, словно ждёт, что кофе сам вот-вот польётся. От такой картины Лайт тихо посмеивается, качая головой. — Смотри дальше. Стандартный объëм, то есть одно нажатие, — это для эспрессо. В твоём случае нужно будет нажать трижды. Пробуй, — упирая руки в бока, он указывает подбородком на кнопки вокруг дисплея и чуть сторонится. Рюдзаки осторожно подступает ближе, оборачивается на пару секунд, убеждаясь, что на полпути его не бросают, а с абсолютно благостным видом ждут, после чего с небольшой задержкой трижды прожимает кнопку. На дисплее появляются три чашечки. — Отлично, — Лайт снова подходит к нему. — Осталось только нажать «Пуск». Второй сразу находит самою большую, треугольную кнопку и запускает процесс, вздрогнув от резкого жужжания. Кофемашина пришла в работу, начав тихо перемалывать зёрна. — Вот и всё, — улыбается Лайт, разводя руками. — Просто, правда ведь? — Долго, — выносит вердикт придирчиво следящий за гудящей машиной Рюдзаки, чем провоцирует смешок. — Чем больше практики, тем быстрее будет получаться, — Лайт обнадёживает его, поглаживая сутулую спину с таким спокойствием, словно делает так постоянно. Ошеломлённый Рюдзаки удивлённо крутит головой, однако другой уже проходит к булькающему на плите бульону. На кухне стоит лёгкий жар из-за работающих конфорок и под наклоном проникающего в окно майского солнца, но томное жжение меж лопаток возникло не из-за этого. Рюдзаки вдруг сильно передёргивает, как от приятного озноба. Ощущение, как от выпитой чашки свежезаваренного чёрного чая: внутри всё согревается, спокойно и уютно, немного лениво. Он приподнимает уголки губ и тут же прячет их за пальцами, резко отворачиваясь к источающей крепкий кофейный аромат кофемашине. Ему всё ещё неясно, как сто́ит, а главное, как безопасно лучше реагировать на... Как бы это ни называлось. Перелив наваристый бульон в пиалу, Лайт абсолютно расслабленно относит её ближе к кофемашине, так как там расположено «рабочее место», — пространство для разделочной доски, ножи в держателе, длинные лампы под верхними шкафами, чтобы вечерами включать их для лучшей видимости, и прочее, — а сам обходит Рюдзаки на пути к другому концу гарнитура. Не изменяя себе, тот заглядывает внутрь миски. Кажется, все ингредиенты для рамена уже добавлены: упругая пшеничная лапша, кусочки говядины, две половинки маринованного яйца. Наверное, Лайт ищет на полках какие-нибудь приправы, как делал при приготовлении гюдона. Кофемашина пикает, давая понять, что капучино готов. Рюдзаки воровато оглядывается через плечо, где перебирают содержимое верхнего ящика. Его вдруг берёт ребяческий порыв как-то отомстить за всё это длительное и слегка унизительное обучение, которое можно было бы и пропустить, просто сделав ему кофе и доделав вчерашний чай, а не заставлять терпеть аж почти что два дня без нормальных напитков. «Лайт-кун, может, и привык пить обычную воду и правильно питаться, — обиженно сверлит чужую спину Рюдзаки, — но к моим требованиям к еде это не имеет никакого отношения». Неожиданно вспомнив отказ поделиться протеиновым батончиком, он застывает, озарённый. Лайт очевидно не готов делиться с кем-либо едой. А ведь раньше такой явный факт заметить не удавалось. Может, поэтому тот так удивлялся каждый раз, когда получал в подарок конфеты? Не понимал, как такое возможно? Преисполненный мрачной решимости, Рюдзаки бесшумно достаёт из ящика со столовыми приборами ложку. После последней проверки чужой занятости, он с чувством полной дозволенности наклоняется к пиале, зачерпывает бульон с небольшим количеством лапши и шумно втягивает всё. Пару раз пожевав что-то с нехарактерным для лапши хрустом, Рюдзаки озадаченно хмурится. Когда до сих пор ни о чём не подозревающий Лайт наконец захлопывает шкаф, найдя все необходимые приправы, он видит натурально подпрыгнувшего, словно от удара током, Рюдзаки, который с грохотом кидает ложку на столешницу, в панике бросается к раковине с закрытым ладонью ртом, резко открывает кран и начинает полоскать язык под сильной струёй воды, протяжно стеная от боли. — Рюдзаки, в чём дело? — позабыв о приправах, Лайт сбрасывает их на гарнитур и обеспокоенно подскакивает к другому. — Ты обжёгся кофе или что? — Он негодующе смотрит сначала на уже использованную ложку неподалёку от пиалы, затем на отчаянно счищающего вкус с языка пальцами Рюдзаки. И когда складывает всё воедино, искренне смеётся. — Боже, ты серьёзно? Тот злобно посматривает на опёршегося в приступе смеха рукой о столешницу юношу, но ответить не может из-за онемевшего под ледяной водой языка. Позор — не то слово. Отсмеявшись, Лайт, качая головой, протяжно вздыхает и проходит мимо, чтобы переставить пиалу, вокруг которой начинает оторванным одноразовым полотенцем вытирать капли разлетевшегося бульона. — Зато теперь будешь знать, что не нужно брать чужую еду без спроса, — беззлобно шутит он. Рюдзаки выключает воду и шумно выдыхает ртом, опираясь о края раковины со свешенной головой. — Как ты можешь это есть? — сипит он. — Ужасно остро. — Я люблю острое, — Лайт беззаботно пожимает плечами, после чего выбрасывает использованное полотенце в урну. — Да и потом, не такой уж этот рамен острый. Я совсем немного красного перца добавил. Тебе просто повезло съесть его сразу же. У тебя очень слабый желудок. Он наливает в стакан прохладную воду из графина и подносит к надсадно дышащему Рюдзаки. — Держи, выпей. Можешь немного во рту подержать и прополоскать, прежде чем глотать. Стакан почти что вырывают из руки, начиная жадно осушать. Лайт умилённо сводит брови. Двойственность натуры L никогда не перестаёт удивлять. Недолго думая, он встаёт позади и, почти прижавшись грудью к согнутой дугой спине, утешающе поглаживает чужой бок. От контакта даже не вздрагивают. Ладонью бережливо проходится по выпирающим под тонкой тканью рёбрам, по сужающейся книзу талии и вершине выступающей тазовой кости прямо над краем джинсов, затем снова вверх, и так по новой. Тяжёлый аромат перемолотых кофейных зёрен до сих пор затапливает залитую лимонным светом кухню, полностью перекрывая ненавязчивый шлейф клубники от непослушных волос. Лайт гулко сглатывает, после чего, закрыв глаза, приказывает себе не думать лишнего. Но обжигающая волна возбуждения уже поднимается от живота к груди, сопровождаемая волной мурашек. Внезапную необходимость уткнуться лбом в острое плечо, прильнуть вплотную и всей ладонью огладить голое, тёплое, нежное тело уже под кофтой нужно усмирить сейчас же, как бы тяжело ни было. Он судорожно выдыхает, уповая, что его не услышат. Снова портить и без того хрупкий союз совершенно не хочется, как и подвергать оный хотя бы риску подобного, а, зная весьма пугливую в таких вопросах натуру Рюдзаки, именно такой исход и наступит вероятнее всего. Стакан с тихим стуком отставляют, и Лайт успевает только открыть глаза, когда к нему вдруг невозмутимо прижимаются, как к обогревателю. Из-за оторопи он прекращает поглаживания, а Рюдзаки сразу после этого поворачивает к нему голову с таким осуждающим выражением, словно именно по его, Лайта, указке была съедена невероятно острая ложка бульона. — Ты хоть понимаешь, — ворчит ничуть не обеспокоенный близостью Рюдзаки, — насколько неприменима по отношению ко мне фраза «слабый желудок», Лайт-кун? Тот изумлённо изгибает бровь, после чего постепенно прищуривается от снова забурлившего азарта. — Видимо, — Лайт с усмешкой невольно возобновляет поглаживания, но теперь они более активные, как если бы несли в себе цель приободрить, — твой род деятельности здесь ни при чём. Или просто то количество сахара, которое ты потребляешь ежедневно, уже истончило стенки желудка настолько, что достаточно одного маленького кусочка перца, чтобы ты моментально взвыл. — Вообще несмешно, Лайт-кун, — жалуется Рюдзаки посмеивающемуся юноше, к которому сам же, тихо скуля, прижимается плотнее, как будто ищет утешения. — Извини, но не соглашусь, — тот продолжает гладить чужой бок под новое бурчание под нос. — Зачем ты вообще попробовал рамен? У тебя же есть уже пирожное, и кофе стынет. Да и ты вроде не особо такие блюда любишь в принципе. — Лайт-кун очень жадный, — причитают тихо, невозмутимо откидывая голову на чужое плечо. — Я не жадный, — Лайт с удивлённой улыбкой смотрит на весьма красивый профиль, будто из мрамора. — Я бы приготовил и на тебя тоже, если бы ты попросил. — Ты в тот раз не захотел поделиться батончиком. Это жадность, Лайт-кун. А ведь я делился с тобой сладостями. Тот сперва озадаченно хмурится в попытке вспомнить, о чём вообще речь. — Ты о протеиновом батончике? — Лайт прыскает от смеха. — Я же сказал ещё тогда, что он несладкий. Я ведь не знал, что ты переносишь и обычную еду, без сумасшедшего количества сахара. Да и потом, ты сам интерес к нему потерял сразу же после этого факта. — Он был в шоколаде, — задумчиво вспоминает Рюдзаки, не слушая пустые оправдания, на что обессиленно отводят взгляд в сторону. — Ты любишь орехи? — спрашивает Лайт так, будто задаёт риторический вопрос, ответ на который «нет». — В шоколаде? — Рюдзаки заинтересованно поворачивает голову. Второй закатывает глаза от такой «сосредоточенности» на разговоре. — Просто орехи, без шоколада. Тот возводит глаза к потолку. — Нет, это скучно. И большинство орехов нужно либо чистить, либо жарить. У них становится грубая или — ещё хуже — маслянистая текстура, которая пачкает руки. Лайт в смятении замечает, как чистые ладони компульсивно вытирают о джинсы, поёживаясь от одной лишь мысли о неприятных ощущениях. «Видимо, что-то связанное с особенностями его мировосприятия», — ставится пометка на будущее. — Ладно. А молоко ты любишь? — Если это молочный шоколад, то да, — невозмутимо кивает Рюдзаки, сразу переключившись на приятное. От пощипывания переносицы из-за подступающей усталости Лайта удерживает лишь то, что ладонь теперь уже неподвижно покоится на чужом бедре, и сделать это незаметно не получится. — Не молочный шоколад, — объясняет он сдержанно, с расстановкой. — Просто очень насыщенный вкус молока. Как если бы без перерыва пил стакан за стаканом. Такое тебе по вкусу? — Я так не делал, — признаётся Рюдзаки. — Есть ведь чай и кофе. Молоко я пью только в виде добавки к последнему. Но, полагаю, его вкус мне не противен. — Тогда представь вкус жареного арахиса, шоколада, не слишком сладкой нуги и очень выраженный вкус молока. Если никакого отвращения нет, то, возможно, ты сможешь есть те батончики. — Звучит как обычная сладость, Лайт-кун, — Рюдзаки, не проявляющий никакого дискомфорта ни от описания вкуса, ни от их положения, снова делает этот редкий, но забавный жест: слегка дует губы. Видимо, окончательно решил, что не поделились с ним из мелочности, а не из знания предпочтений, в каких тщетно пытались только что убедить. Лайт невольно опускает взгляд на бледную, изящную шею. Сонная артерия едва заметно пульсирует. Из-под растянутого ворота торчат тонкие ключицы. Будто нарочно Рюдзаки сглатывает. Острый кадык подскакивает, и у Лайта пересыхает во рту. Что, если слегка сдавить это горло у самого основания? Если аккуратно положить ладонь на загривок, помассировать наверняка напряжённые из-за неправильной осанки мышцы? Он стискивает зубы от скрутившего низ живота желания. Всё настолько точёное. Хрупкое. Но в то же время сотканное из стали, что его берёт сладкая дрожь. Рюдзаки сломает его при необходимости. В один момент, если потребуется. Прекрасно видящий периферийным зрением изменения на чужом лице Рюдзаки едва поворачивает голову. Оценивает. Прикидывает, можно ли. А затем рассудительный взгляд меркнет. Меняется на лукавый и выжидающий, а на губы наползает едва уловимая тень от усмешки. Дразнит. Открыто провоцирует, мол: «Посмеешь попробовать?». И это окончательно лишает другого сомнений. Словно в трансе, Лайт утыкается прохладным кончиком носа под линию челюсти, рядом с путаными волосами, что щекочут ресницы, и глубоко вдыхает. Сливочный запах карамели с клубникой. Сочный, густой. Глаза закатываются от удовольствия. Неужели дозволено? В самом деле не останавливают, хотят того же? Ладонь проскальзывает под край безразмерной кофты. Рюдзаки судорожно выдыхает от внезапного тепла и выгибается, вжимаясь лопатками в грудь позади. Внутри Лайта всё загорается белым пламенем. Воздух становится плотнее, падающий из окна свет изжаривает левый бок, но он больше не обращает ни на что внимания. Ни на что, кроме жизни под пальцами. Первое прикосновение губ к чувствительной шее сотрясает обоих. Дыхание сбивается, Рюдзаки, зажмурившись, несмело отклоняет голову вбок, открывая доступ для влажных поцелуев, неспешных и нежных, плавящих сознание своей аккуратностью. Ему необходимо понять. Познакомиться с новыми ощущениями и определиться, нравится ли? Ведь всегда можно остановиться, верно? Чмокнув за ухом, Лайт упоённо проводит по едва выпирающему низу живота, сразу инстинктивно поджавшемуся, и мозг словно коротит. «Чёрт...» — Он упирает лоб в чужой висок, и Рюдзаки с тихим мычанием льнëт навстречу. Тоже нужна поддержка. Тоже пугает неизвестность и собственное безрассудство. Лайт прижимает ладонь плотнее, гладит, вызывая дрожь у себя и у втянувшего воздух через зубы Рюдзаки. В паху тянет сильнее. Невероятно. Он и не знал о наличии у себя такого фетиша. Большой палец обводит углубление пупка. Гладкая кожа такая упругая, нежная, словно атлас. Можно прощупать, насколько быстро бьётся бедренная артерия, насколько горячо будет внутри, если... Целуя горячую от смущения скулу, Лайт наклоняет корпус, вынуждая другого нависнуть над раковиной и прижаться к нему задом. — Лайт-кун... — Рюдзаки встревоженно оглядывается за спину. — Знаю, — Лайт предупреждает чужое напоминание и припадает губами к сочленению шеи и плеча, слыша, как шкрябнули ногти по краю раковины. Остальные могут вернуться. Могут нагрянуть на кухню в любой момент. Приехать после экспертизы и опроса персонала больницы с новостями. Но в сравнении с происходящим, это не важно. Ладонь проходится по паху, и Рюдзаки несдержанно толкается тазом назад, перехватывая загорелое запястье и загнанно дыша. Перебор — низ живота саднит, будто натëртый наждаком докрасна. Но Лайт догадывается. Оставляет невесомый поцелуй-обещание на виске: «Больше не буду». Внимательный, как и всегда. Это ведь всего лишь исследование, поиск границ, не более. Теперь два пальца медленно скользят по тонкой кожице паховой складки вниз, под свободный край джинсов. — Л-Лайт-кун... — теряющийся в наваливающихся один за другим ощущениях Рюдзаки старается удержаться на ногах. С жалобным стоном он, зажмурившись, пытается уткнуться в щёку Лайта макушкой в поиске заверений и успокоения. Тот с готовностью кладёт подбородок на жёсткое плечо, и запах немного выветрившегося парфюма, знакомого и ненавязчивого, обволакивает трепыхающиеся лёгкие Рюдзаки. Словно согревающий мятный леденец при простуде. Хватка на запястье крепнет, но руки дрожат. Нервы натянуты струнами и готовы не то лопнуть, не то со временем запеть. Лайт, чьё сердце грозит пробить и свою, и прижавшуюся к нему чужую грудную клетку со спины, с маниакальной сосредоточенностью взирает вниз. Из-под края кофты белеет кусочек плоского живота, отчётливо выступают кости таза с резинкой трусов. Всё такое уязвимое, полностью открытое. Достаточно только скользнуть рукой внутрь. Кончики пальцев упираются в резинку боксеров, царапают едва-едва. От внезапного рывка Рюдзаки назад те попадают под неё и вскользь проходятся по гладкому лобку. — Лайт-кун! — ошарашенный Рюдзаки едва успевает схватиться за края раковины, когда его с грохотом задребезжавших в держателе ножей бёдрами пригвождают к покатому краю гарнитура. — Постой так... — зажмурившись, хрипит прижавшийся лбом к загривку Лайт, чьё тяжёлое дыхание опаляет кожу через хлопковую ткань. Его растопыренные пальцы лежат в опасной близости от основания зарождающейся эрекции. — Просто постой. Тот замирает, недоверчиво косясь за плечо. Думать сложно и лениво, а чувствовать себя в чужих руках кажется приятным. Безопасным. Вероятность того, что другой опустится до насилия, невероятно мала. Рюдзаки чувствует это по самой их позе. Чувствует ещё и то, что Лайт уже полностью возбуждён, поэтому очень плотно вжимается в его ягодицы, но всё ещё сдерживается. Он медленно опускает голову ниже, демонстрируя полное дозволение делать то, что хочется, ведь хочется обоим. Лайт узнает её. Ту самую, знакомую по фантазиям позу. Беспомощно свешенная голова, свисающие лохмами волосы, действительно обнажившие по крайней мере одно ухо с покрасневшим кончиком, и выступающий седьмой позвонок. Вся выдержка летит к чёрту. — Х-хах... — от резкого толчка Рюдзаки сжимает некрепкие кулаки. — Лайт-кун, нам стоит, м-м... — он против воли с дрожью выгибается навстречу горячему языку, каким проводят по шейному позвонку. — Помолчи. — Невероятно нежно откинув с шеи тёмные пряди, Лайт самозабвенно целует открывшуюся кожу так, будто благоговеет перед идолом, преклоняется перед ним. Этот мужчина — «мужчина», как вновь напоминает себе юноша очередным оглаживанием характерно узких тазовых костей — достоин этого. Достоин его интереса, его привязанности, его самого, целиком и полностью. Достоин, как никто другой, ни сейчас, ни потом когда-либо. Лайт вдавливается пахом сильнее, активно массирует бёдра Рюдзаки и старается не навалиться на него всем телом. — М-м, м-м-м... — Рюдзаки, будто нарочно, начинает извиваться в такт слишком интенсивным, но пришедшимся по нраву поглаживаниям. — Рюдзаки... — предупреждает Лайт в полувменяемом состоянии. Ткань боксеров уже наверняка пропитана смазкой. Возможность кончить прямо сейчас уже не кажется такой далёкой. — Это приятно... — шелестят внизу, тоже утонув в собственных ощущениях. — Так приятно... «Чёрт, стоп. Стоп, стоп!» Разочарованно жмурясь, Лайт утыкается носом в слабо пахнущее стиральным порошком плечо и напоследок ведёт ладонями вверх: по беззащитным бокам, покрывающимся мурашками, до выступа грудной клетки, по прощупываемым рёбрам, к сердцу. Рюдзаки неловко торопится привстать, чтобы быть ближе, но его и так обнимают поперек груди, чтобы не нервничал — всё в любом случае дадут. — Лайт-кун... — Рюдзаки льнёт взмокшей спиной к тоже выпрямляющемуся телу, заводит руку назад и крепко хватает мягкие волосы на затылке тихо загудевшего от наслаждения Лайта. Внутри рокочет неясное чувство, рвётся на выход через живот, стягивает его, скручивает. Невыносимо. Они пытаются отдышаться, медленно приходя в себя. Вдох, выдох в унисон, всё глубже и медленнее. Как бы ни было тяжело, пора прекращать. Сглотнув вязкую слюну, Лайт буквально вынуждает отстранить себя от того, от кого не хочется отходить ни на шаг. Опуская руки и отступая назад, он чувствует, словно вытягивает себя из клейкой трясины. — Чёрт... — протяжно выдыхает Лайт, после чего врезается поясницей в кухонный островок, о который сразу облокачивается, стискивая покатые края. С шорохом джинсов Рюдзаки шатко оборачивается. Из-за полной растерянности Лайт даже не пытается прикрыть пах с недвусмысленно натянувшейся тканью. Может только потрясённо таращиться на мысы туфель и моргать. — Мне... Мне нужно в ванную, — с ошалелыми глазами он встряхивает головой, точно в бреду, и спешно исчезает из кухни. Всё ещё пытающийся охватить произошедшее Рюдзаки уставился ему вслед без единой оформленной мысли. Тоже промаргивается. По привычке бредёт к выходу, но через пару шагов с шипением опирается об угол «островка», бросая взгляд вниз. Под объёмными штанинами не видно, но между ног всё равно натирает и давит. В глазах мелькает шок, они медленно округляются до предела от осознания. Как давно он вообще возбуждался физически? Тем более — от другого человека? Насколько же быстро удалось прийти к такому состоянию, хотя прежде организму для этого всегда требовалось минимум пятнадцать минут. Рюдзаки не помнит, когда последний раз не игнорировал примитивные потребности, а шёл на их поводу. Но в данный момент по-настоящему хочется поддаться позывам. Наедине. Последовать чужому примеру. Выбрав случайный не занятый никем номер на втором этаже, куда Лайт трусцой взбежал по небезопасной стеклянной лестнице без перил, он запирается в ванной и по пути к душевой кабинке торопливо раздевается. Плевать, вмонтированы ли в стены камеры или подслушка — до лишённых и того, и другого апартаментов пришлось бы подниматься выше, а на это терпения не хватит. От холода кафеля разгорячённая кожа вмиг покрывается мурашками, ощущения обостряются до невыносимого. Лайт переступает через бортик, закрывается от внешнего мира матовым стеклом и резко включает горячую воду, грузно упираясь ладонями в прохладную плитку со свешенной головой. Струи барабанят по затылку и вздувшимся от напряжения плечам, бегут по сгорбленной спине вниз, нагреваясь с каждым вдохом всё сильнее. Невыносимо ноющая, стоящая колом эрекция дёргается, ударяясь о живот, венка снизу возбухает, как и тёмно-красная, блестящая от смазки головка. Лайт жмурится, украдкой слизывая с губ стекающую с отяжелевших прядей, лба и щёк воду, и без промедления крепко обхватывает основание с тонущим в шуме душа стоном. Задаёт быстрый, грубый темп, ведь нужда граничит с болью. — О, чёрт... — Лайт, пыхтя сквозь зубы, упирается лбом в согнутую руку. Кулак с хлюпающим звуком проносится вверх-вниз, наскакивает на выраженные края головки, заставляя проталкиваться навстречу. От пят до макушки снова и снова проносятся искры, мир вокруг пустеет, всё пустеет. Остаётся лишь наитие, потребность продолжать, пока не достигнет финала. Приоткрывая утратившие осмысленность глаза, Лайт чувствует срывающиеся в слив с ресниц и кончика носа капли проточной воды. Реальность тускнеет, уступая игре разума. Смазанные швы зеленоватой плитки превращаются в складки белого постельного белья, шуршащего от пышности и чистоты. Свет такой же тёплый, приглушённый. Жар от душа на онемевшей спине и напряжённых икрах — удушливое тепло номера, в котором Рюдзаки комфортно. «Рюдзаки...» Образы пляшут перед невидящим взором. Нескладное тело, сплошь из острых углов, с хищной грацией опускается на четвереньки на краю кровати, а босые ступни с поджатыми пальцами висят над землёй. Рюдзаки дразняще медленно кладёт грудь на покрывало, сгибаясь чуть влево, чтобы не разрывать зрительный контакт. Мешковатая кофта задирается, обнажённые лопатки остро проступают сквозь прозрачную кожу, а край джинсов карманом отступает от поясницы, открывая взору резинку трусов и ямочки над округлыми ягодицами. Лайт прикусывает губу и сильнее сжимает головку, окончательно отдаваясь фантазии. Тот бы смотрел снизу, страдальчески прищуренными, доверчивыми глазами. В тревожном предвкушении комкал бы одеяло у приоткрытых губ, покрасневших от поцелуев, как скулы, уши и шея, что скрыты за растрёпанными волосами, и влажных, как поднятые высоко плечи с каплями пота. Лайт бы целовал его всего. Эти плечи, загривок, лопатки и спину. Провёл бы языком вверх по линии позвоночника, собирая сладковатый вкус и аромат испарины вздрогнувшего, но лишь сильнее выгнувшегося навстречу Рюдзаки. Он бы быстро разобрался с одеждой. Стянул бы джинсы с бельём ровно настолько, чтобы свободно провести пальцами меж ягодиц, вынуждая застонать этим глубоким, низким голосом. — М-м... — поджав губы, Лайт поводит головой, затем взаправду опускает подбородок, в фантазии смотря на выступающую мягкой дугой промежность, на уязвимое пространство повыше. Он останавливается, пристраиваясь поудобнее. С натужным выдохом Лайт продавливает себя в пропускающий всё дальше кулак, медленно и аккуратно, представляя тугой жар впускающего его тела. Вжимает себя до упора. Выходит почти полностью и толкается снова, быстрее, мощнее. — Хах, хах... В ушах Лайта стоят загнанные, короткие выдохи Рюдзаки с кухни, шёпот, твердящий его имя, то, как крепко он прижимался к нему задом, ёрзал им, сам делал рывки. Уже тогда можно было стянуть с него джинсы и хотя бы потереться между ягодиц под сиплое дыхание, ему бы хватило и этого. Он хочет его. Хочет взять вот так, сзади. Хочет схватить за волосы и придавить за голову к кровати, не позволяя избегать глубоких толчков и соединить колени. Видеть, как от ударов бёдер по чужим ягодицам идут небольшие волны, слышать влажные шлепки кожи о кожу в тихом номере и отрывистые стоны, скрип кровати, покусывать беззащитные плечи лишь едва, не оставляя следов, пока не почувствует, как его, пульсируя, не сожмут изнутри, будто тисками. — Да, вот так... — Лайт резко ускоряется, член влажно влетает и вылетает из кулака почти полностью, а тугая от близящегося оргазма мошонка врезается каждый раз в костяшки. Фантомные вскрики становятся громче, сливаются в один. Во всех красках рисуется, как Рюдзаки по инерции прокатывается по постели вперёд-назад из-за нещадного ритма, держит дрожащие ноги раскрытыми, выгибает поясницу, чтобы подставиться под толчки, впустить глубже. "Л-Лайт-кун!" — Чёрт, — прокряхтев сквозь оскал, Лайт берёт сочащуюся головку в кольцо из двух пальцев, и рука двигается уже на пределе сил. Он задерживает дыхание, покрепче закрывая глаза. Быстрые пшики через нос, пальцы ног поджимаются, рот открывается на беззвучных стонах. Прижаться бы вплотную к Рюдзаки сзади, до упора, чтобы его затрясло от распирающего ощущения полноты. Повилять бёдрами из стороны в сторону для остроты ощущений, выбить задушенный вскрик и с последним грубым толчком довести до пика. — Ах! — куцый рывок, ещё один, и он сотрясается в оргазме, пачкающем стену густыми, сразу смываемыми брызгами. — Х-хах, а-ах... — Лайт инстинктивно продолжает слегка поталкиваться внутрь (как помогает фантазия) принимающего всё без остатка Рюдзаки, гудящего от непривычных, но приятных ощущений. Полностью обессиленный, Лайт свешивает голову, пытаясь восстановить дыхание. Истома, вязкая и тягучая, окутывает все словно бы рассосавшиеся мышцы, ломит кости. Хочется спать или хотя бы присесть и вытянуть ноги. Разум словно стал кристально чистым, сбросил весь остаточный груз тревог. Наконец-то, спустя эти долгие пару дней, полностью вытрепавшие его эмоционально, наступает долгожданная лёгкость и удовлетворение, хотя бы физическое. Пока что этого достаточно. Бездумно перекрыв воду, Лайт, раскрасневшийся и с лёгким головокружением из-за жара, отодвигает наглухо запотевшую дверь кабинки. Чуть прогревшийся кафель спасительно холодит ступни, от которых, как и от всего тела, поднимается пар. Из-за духоты короткий путь к махровым полотенцам расплывчат, дойти до них удаётся не без пошатываний, будто в бреду. Вытирая лицо, Лайт распахивает дверь в ванной, чтобы наконец впустить свежий воздух, после чего идёт подбирать раскиданные второпях вещи. Те, немного сырые, вешаются на влажный край раковины, а полотенце — на плечи. Он тяжело выдыхает и опирается о раковину, даже не смотря в зеркало — всё равно ничего не видно из-за конденсата. Получилось намного лучше, чем планировалось. Вернее, не планировалось ровным счётом ничего. Это Рюдзаки всё затеял. Именно он спровоцировал всё, а Лайт рад был поддаться. Снова. Но теперь попыток переосмыслить чужое поведение, как то было вчера, не возникает. Ему очевидно дают «зелёный свет», не только на словах, но и теперь уже действиями. Дальше следует просто не давить и набраться терпения, продвигаясь в комфортном не для него, Лайта, темпе, а для Рюдзаки. «Рассуждаю так, будто... — Лайт сначала неловко усмехается, а потом всё же признаёт: — Нет, я действительно хочу. Хочу его. Хочу попробовать. И надо делать всё правильно, иначе ничего не получится. Это ведь не девушки из школы или университета, нельзя просто взять желаемое. Я так не хочу». Он тихо посмеивается, чувствуя глупое, но всё же умиротворение. Признаться себе оказалось проще, чем можно было подумать. Или, может, дело в не слишком проветриваемой ванне? В любом случае нужно остыть — в буквальном смысле, — после чего привести себя в порядок. И всё-таки пообедать. Ещё целый день впереди.

━━━━━━━━━━━

На выходе из лифта Лайт сразу сворачивает к кухне, пустующей, как и ожидалось. Однако кофе и кусочек торта тоже исчезли, что невесть почему успокаивает. Как изначально и планировал, он всё же добавляет брошенные второпях специи и кунжут в остывший рамен и, поборов принципы, разогревает в микроволновой печи, после чего обедает в тишине. Покидая коридор, Лайт незаметно озирается по сторонам в поиске лишней сейчас группы расследования. Совершенно не хочется ловить на себе чужие взгляды, оказываться словно на просвете после минут слабости. Об этом должны знать лишь двое. К своему облегчению, на месте он застаёт лишь привычно сгорбленную фигуру в кресле напротив выключенного монитора, к какой и направляется. Должное, казалось бы, смущение напрочь отсутствует, не сковывает ни движения, ни мысли, которые будто распутались и натянуты идеально прямыми нитями. В кои-то веки полный порядок, ясность и чёткость. — Рюдзаки, — Лайт встаёт справа, чуть позади, замечая задумчивое постукивание пальца по колену. Тот, очнувшись, оборачивается. — А, Лайт-кун, — в голосе слышится неуверенность. — Ты как раз вовремя. Остальные должны скоро вернуться, а я ещё с утра хотел показать тебе кое-что. По клавиатуре быстро стучат, а Лайт хмурится в лёгком смятении. Никаких вопросов на тему случившегося? Ни одной попытки поддеть за живое интереса ради? — Ладно, — говорит он не очень решительно и без лишних слов нависает над нешелохнувшимся Рюдзаки, опираясь на спинку стула и стол, абсолютно пустой. От инородности такой картины Лайт не сдерживается, поворачивая голову: — Принести тебе чего-нибудь? В холодильнике ещё остался хлопковый чизкейк с клубникой. — Не остался, — Рюдзаки встречается с ним взглядом, ничуть не пугаясь близости. — Я его съел вчера в четыре утра. Вернее, уже сегодня. Он был приемлемый, но бисквит уже был слишком пропитан кремом и стал разваливаться. Свежие всегда лучше. — Не привередничай, — лукаво усмехаются. — Мацуда-сан и так с ног сбивается, выискивая лучшие кондитерские. — И всё благодаря твоему грамотному делегированию полномочий. — Рюдзаки настороженно принюхивается к нему. — Ты принял душ? Лайт в смятении таращится в ответ. — Да, и что с того? — Запах духов пропал, — причитают, раздосадованно отворачиваясь к компьютеру. — Мог бы ограничиться туалетом, а не... — Замолчи немедленно. — Как скажешь. Но если хочешь знать, в этом нет ничего постыдного. — О, вот как? — Лайт хитро ухмыляется. — Что если мы сейчас посмотрим камеры видеонаблюдения у входа на кухне после того, как я ушёл? Мы сможем там обнаружить, как ты зачем-то идёшь к лифту, а потом и по коридорам в какие-нибудь апартаменты? Уязвлённый, Рюдзаки обиженно отворачивается и что-то бурчит под нос, напоминая ему Саю в детстве. От полноценной улыбки у Лайта сводит скулы. То-то же. — Очень грубо, Лайт-кун. Но туше́. — Рюдзаки жмёт Enter, и тёмное оформление сайта (благо, без звука) безошибочно схватывает чужое внимание, вмиг прогоняя беспечность. — Культ снова активизировался? — Но ещё до ответа Лайт натыкается на ранее отсутствующую деталь. Вернее, цитату. — Как видишь, — Рюдзаки тычет в экран. — И в последнем предложении указана дата, двадцать второе мая. — Завтра, — тихо роняет Кира, борясь с желанием обречённо запустить пальцы в волосы. Даже без расшифровки этой чёртовой шарады догадаться о маршруте акции не составляет никакого труда. — Когда это появилось? — Заметил в три утра. Поэтому и потребовалось пирожное. В ответ рассеянно мычат, сосредоточенно перечитывая белые строчки. Искоса наблюдающий за Кирой Рюдзаки слегка прищуривается. Он успевает заметить, как дёрнулся большой палец упираемой в стол ладони. Хотели сжать кулак, но вовремя одумались. — Ты не хочешь спросить, где может проходить демонстрация? — До сих пор организаторы ни разу не указали хотя бы место сбора, — без отрыва от монитора уклоняется Кира от ответа. — А заверенные подписью префекта соглашения на эти шествия не публикуются, и, скорее всего, даже не ксерокопируются хотя бы для внутреннего архива. — То есть ты убеждён, что акцию уже одобрили? — Рюдзаки, насколько позволяет их положение, поворачивается к нему корпусом. Тот, нехотя отпрянув на пару шагов назад, покрепче стискивает челюсти. — Я ничего не утверждаю. Но все предыдущие акции, происходящие ровно во все эти даты из цитат, так или иначе были, и полиция их не предотвращала, не считая последней. И то всё началось после агрессивных действий рядом с Императорским Дворцом. — Знаешь, Лайт-кун, — Рюдзаки толчком одной ноги разворачивает себя в кресле, — мне кажется весьма странным, что тебе не любопытно было понять, как именно Колыбель выбирает маршруты демонстраций. Зная твою энергию и дотошность, мне казалось, ты должен был уже после второго шествия искать зацепки как минимум в самом очевидном — в сайте. «Вот чёрт...» — в этот раз Кира всё же сжимает кулаки. — Я так и делал, — признаёт он колко, — но эта страница не несёт в себе никакой информативности, помимо назначенной даты встречи. Я уверен, что в Прилавке можно найти намного больше полезного, но, как мы выяснили, код, по которому я входил туда, больше не активен, и попасть туда ещё раз я не могу. — Там действительно есть некоторые интересные моменты, — подтверждают с пальцем у рта и опущенными, замутнёнными воспоминаниями глазами. — Но не касательно организационных моментов акций. — Что это значит? — Кира не знает, чего ожидать. За последние дни некогда и не было нужды посещать Прилавок, поэтому что конкретно L мог найти в аналоге интернет-магазина с системой рейтингов, догадаться не получается. Но Рюдзаки не изменяет себе. Как только чувствует исходящее от собеседника напряжение, — якобы возвращается в реальность и оглядывается на монитор. — Эти цитаты, — переводит он тему, — публиковались на по меньшей мере сорока двух форумах, откуда впоследствии были удалены незадолго до наступления указанной в них даты. Я подумал: если в Прилавок могут попасть лишь те, у кого имеется пароль, а, значит, уже осведомлённые о существовании Колыбели, тогда размещать места встречи только там не имеет смысла. Культ не сможет получить приток новых участников, и тогда его существование лишится смысла. Но поклоняться Кире достойны лишь избранные. Лишь «те, кто чист душой и намерениями», — Рюдзаки с тенью улыбки кивает на начало самой первой цитаты. — Я попробовал, скажем так... подогнать вероятные точки, где могли бы изначально встречаться демонстранты, исходя из освещаемых СМИ направлений колонн. «Плохо, — думает Кира, прекрасно следя за мыслью, но не за взглядом. — Ожидаемо, конечно, но всё равно очень плохо». — Может, я слишком хочу быть правым, — жеманно принижает себя Рюдзаки, чувствуя на скуле пылающее внимание, — но выведенная мной формула безошибочно работает для каждой из четырёх цитат. Признаться, алгоритм достаточно сложный для простых обывателей, но и искренне присягнуть Кире в верности и нести его имя по свету должны лишь самые преданные идее люди. Извернувшись, он переключает вкладки двумя клавишами, и вместо чёрной страницы на экране возникает обычный блокнот со скопированными цитатами, под каждой из которых, точно на уроке арифметики, идут вычисления по действиям. Кира медленно закрывает глаза, чувствуя, как внутри всё обрывается. Всего один, один чёртов день нужно было прождать, и вечером он бы в любом случае, каким бы уставшим ни был, проверил сайт культа на наличие новой цитаты, чтобы завтра быть готовым ко всему. Почему Рюдзаки приспичило залезть вообще не на «свою территорию» именно сегодня? — Ответ скрыт в самих цитатах, — оглашает уже очевидное Рюдзаки, после чего, точно учитель с указкой, водит пальцем по строчкам. — Количество букв в словах — вот где то, что нам нужно. Путём перебора множества алгоритмов математических операций, я нашёл подходящий или, с вероятностью девяносто пять процентов, изначально задуманный. Согласно ему, первое предложение даёт нам географическую широту, тогда как второе — долготу. Подтвердить это очень просто: первые три цифры обоих координат всегда «тридцать пять» и «сто тридцать девять», что соответствует Японии, а точнее Токио. И если применить те же вычисления для последней цитаты, всё тоже сложится. Желая уже покончить с этим, Кира скачет взглядом с монитора на невинно теребящего губу Рюдзаки. — И? Ты решил меня заставить в викторину играть? — раздражается он. — Станция Омотэсандо, — выпаливает Рюдзаки. — Удалённость от Аоямы менее двух километров. И я думаю, ты понимаешь, что это значит. Кира понимает. Даже слишком хорошо понимает, в какой тупик его загнали собственные последователи. «Эти кретины... — в горле застревает полурык-полустон. — Культ хочет сопроводить Второго Киру до места нашей встречи. Дать прикрытие, чтобы всё прошло безопасно и без лишних глаз, ведь никто не сунется в кафе, мимо которого проплывает толпа митингующих. Особенно после стрельбы восемнадцатого мая». И с одной стороны план удачный. Но с другой, с реальной... «Да почему этот идиот опять проявляет не нужную никому инициативу?! — воет внутри Кира. Если бы он мог, ударил бы по столу.— Раньше я надеялся, что встреча в Аояме будет выглядеть хотя бы просто абсурдно: якобы нечаянное столкновение на входе у Blue Note или даже прямая попытка заговорить. Но это? Я ведь буду под наблюдением, в том числе камер! Да и Рюдзаки не идиот. Уверен, он сразу понял, что это не совпадение, и со Вторым Кирой встреча произойдёт именно завтра! Как в таком случае вообще будет возможно объяснить, почему посреди шествия кто-то отобьëтся от общего потока и подойдёт ко мне? Или, может, Второй Кира вообще будет сидеть внутри кафе и выйдет, ровно когда я буду проходить мимо? Его ведь моментально схватят, о чём он думает?» — Я всё равно иду, — Кира решительно скрещивает руки, стараясь выглядеть спокойно. — Ты уже одобрил мою кандидатуру и кандидатуру Мацуды-сана. Не говори, что решил отменить операцию только из-за демонстрации — там может быть Второй Кира. — Не может, а будет, — предвкушающе поправляет Рюдзаки. — Я убеждён в этом на восемьдесят три процента. И нет, конечно, я не думал ни о чём подобном. — Отлично. — Однако, — тут же сводят чужое облегчение на нет, — в силу вновь открывшихся обстоятельств, ты пойдёшь не с Мацудой-саном, а с Моги-саном. — Почему? — возмущённо сводит брови Кира. Такой поворот ему совсем не на руку. — Потому что, во-первых, — Рюдзаки выставляет ладонь — вчера Моги-сан показал прекрасную работу, вытянув тебя из каверзной ситуации в последний момент, — он загибает пальцы, смотря сквозь остающиеся на оскорблëнное скривившееся чужое лицо. — Во-вторых, Мацуда-сан в силу характера и малого опыта может повести себя непрофессионально в условии надвигающейся толпы, что непроизвольно, ведь ты, вообще-то, гражданский, а он — полицейский. Пусть и официально бывший. И в-третьих, — опустив руку, он с грустной, но нежной улыбкой вздыхает, поднимая на другого глаза: — мне просто будет так спокойнее. Смущëнный, Кира упрямо отводит взгляд. — Боишься за мою безопасность? — В том числе, — кивает Рюдзаки. На самом деле он не хочет очередного опрометчивого поступка, на какой (при такой-то наживке) могут пойти без раздумий, но и в чужих словах есть доля правды. — Я буду следить за происходящим в реальном времени прямо отсюда. Мне нужно, чтобы все следовали по инструкциям, которые я раздам, когда остальные будут здесь. Пару мгновений он молчит, а затем подмечает: — А ты будто и не боишься, что Второй Кира может убить тебя, Лайт-кун. — Намеренно невинно округлив глаза, Рюдзаки присасывается к пальцу и наклоняет голову. — Не объяснишь причину? Кира лениво отмахивается, проходя к своему месту, и Рюдзаки самодовольно щурится, как подставивший морду солнцу кот. — Я ведь не нарушал закон, — объясняют уже в кресле. — Второму Кире незачем меня убивать. Он скорее будет занят преступниками в толпе, как обычно. В любом случае, ты так и не договорил. Что ещё интересного ты нашёл на сайте Колыбели, помимо цитаты, Рюдзаки? Тот делает преувеличенно задумчивое лицо, смотря в потолок. Словно ещё мешкает, доверить ли такую информацию просто так или оно того не стóит? Глаза Киры превращаются в злые щëлочки. — Ну хорошо, — почти подпрыгнув на месте, Рюдзаки бодро стучит по клавиатуре, словно ему не терпится поделиться важным секретом. «У него снова перевозбуждена нервная система? — Кира всматривается в слишком уж шустрые телодвижения и накладывает их на вновь ребячливое поведение. Словно в подтверждение домысла, Рюдзаки крупно передёргивает. — Но он не спал максимум предыдущую ночь, а до этого — семнадцать часов без единого пробуждения. Или дело в том, что было на кухне?» — Иди сюда, — Рюдзаки не глядя манит рукой, отчего второй сразу очухивается. — Да. — Кира подъезжает к нему вплотную, после чего искоса следит за реакцией. Тот не шелохнулся, не попытался отодвинуться. Монитор также не разворачивает, позволяя быть в своём личном пространстве столько, сколько необходимо. Это успокаивает. Кажется правильным. — Лайт-кун, на экран смотри. Тот смущëнно встряхивает головой: — Да, верно. Что у тебя здесь? Нарочитая серьёзность в голосе веселит Рюдзаки, но он решает промолчать. Вместо этого кликает на незнакомый второму раздел Прилавка: «Архив». Внутри — лишь одна запись трансляции, которая завершилась в четыре утра. Заново видео не запускается, но чат с участниками полностью доступен к чтению. — Что это? — озадаченно сводит брови Кира, успевая выхватывать из подгружаемых комментариев слова: «сдохнет», «30 Коинов!», «18 Коинов», «ублюдок». — Голосование за жертву. Юноша поражëнно смотрит на Рюдзаки, который флегматично предупреждает вопрос: — Да, твоя теория о голосованиях со смертельным исходом участников была полностью верна. К сожалению, как ты видишь, саму трансляцию невозможно пересмотреть, что благоразумно со стороны культа. Глупо оставлять доказательства собственных призывов к убийству в свободном доступе. Даже доверенным лицам. — П-постой, — Кира пытается уложить новость в голове. — Во-первых, как ты попал на трансляцию? Когда я заходил в Прилавок, не было даже самого «Архива», не то что записи. И во-вторых... Где доказательства, что всё не было решено заранее? Я имею в виду, Второй Кира явно связан с культом и может тесно с ним контактировать. Они могли заранее выбрать, кого убьют, а эта трансляция — лишь шоу с подтасованными результатами. — Твоя паранойя и недоверие всякий раз восхищают меня, Лайт-кун, — признаётся Рюдзаки взбудораженно. — Я тоже так подумал. Поэтому решил проверить. Весь подобравшийся, Кира усаживается насколько возможно удобнее, готовый внимательно слушать. — Чтобы стать зрителем, я заплатил за вход, — начинают размеренно. — Расценки весьма высокие, и обычный пользователь не сможет зайти в «комнату». Приглашение высылается на отдельную электронную почту. В той часовой трансляции на повторе воспроизводили фото троих людей. За кадром читали их полную биографию, детальное описание совершённых преступлений и понесённых за них наказаний. Как только диктор замолчал, началось голосование за того, кого, по мнению зрителей, должен «покарать Кира». — Кто там был? — осторожно интересуется Кира. — Двое мужчин, одна женщина. Насильник-рецидивист, вор и наркоманка. Угадай, кому отдавали большинство голосов? — Первому, конечно, — вздыхают задумчиво. — Но это ведь только подтверждает, что организаторы изначально знали, кого выберет толпа. — А умер не он. — Как это? — Кира удивлённо моргает. Рюдзаки быстро переключает вкладки, и другой подаётся вперёд при виде свежей новостной статьи с фотографией мужчины. Ниже услужливо оставлена сноска: «Был приговорён к двум годам тюремного заключения по статье двести тридцать шесть уголовного кодекса Японии». — Вор, — произносит Кира тихо. — Но почему? — Дело в том, что, помимо платы за вход, каждый должен выбрать кого-то из представляемых «на суд», чтобы, как гласила надпись под окном с трансляцией, «не потерять возможность участвовать впредь». Это тоже не бесплатно, но можно выбрать стоимость голоса. Чем больше вкладываешь в него Коинов, тем больше он заполняет процентную строку. Если замешкаться более чем на двадцать секунд после оглашения всех биографий, доступ к трансляции и результатам будет навсегда ограничен. Я отдал голос за женщину. — То есть, — едва сдерживает истеричный смешок Кира, — ты отдал деньги, чтобы кого-то из этих людей убили? — Я проголосовал за того, у кого были минимальные шансы быть избранным, — спокойно отзывается Рюдзаки. — Ввёл минимально допустимую сумму. Мой голос ничего не изменил. К тому же, это было ради расследования. Но, — он делает паузу, — примерно за полчаса до конца трансляции кто-то единовременно внёс за осуждённого за воровство оставшиеся семьдесят один процент, и шкала моментально заполнилась. Прежде чем ты скажешь, что это мог быть организатор, — прерывает он уже открывающего рот Киру, — голосование не анонимное. Да и пользоваться анонимным браузером тоже нужно уметь. А проголосовавший наследил. Я проверил указанное в его профиле имя и фамилию по полицейской базе. Человек с такими данными проходил пострадавшим по делу об ограблении квартиры пятнадцать лет назад. Вора тогда так и не нашли. Сейчас, если верить новостям и косвенно привязанной к аккаунту электронной почте, бывшая жертва ограбления работает на высокопоставленной должности не в последней корпорации по производству автомобилей. Так что был и мотив, и возможность распоряжаться такими суммами. Время словно замедляется почти до полной остановки. С шумом в ушах Кира опускает тяжёлый взгляд на стол. Голосование не анонимное. Доступно ограниченному кругу лиц, располагающими большими денежными средствами. Их почту, оказывается, можно отследить напрямую даже через аккаунт в этом анонимном браузере. И по этой же почте им приходит уведомление от «верхушки» культа. Которые так же оставляют следы своей деятельности в сети. Получают результаты опроса. Электронно. Или лично присутствуют на трансляциях. А затем передают имя и фамилию «победителя» Второму Кире, уже даже неважно, устно или письменно. Не нужно даже делать выборку. Достаточно просто проверить жизнь каждого из тогда присутствующих на трансляции, отследить IP отправителя пришедших тем приглашений, и на основе уже очевидного психологического портрета Второго Киры выделить наиболее подходящих под него личностей. И завтра, в Аояме, знать, кого задерживать. Кира даже не испытывает ярости. Просто шок и молчаливое принятие, что из-за одного, одного-единственного идиота, которому было просто необходимо влезть в фанатичную секту имени его, а не забиться куда-нибудь в угол и сидеть тихо после первого же ответа на чёртову кассету, нет уже хотя бы призрачного шанса заключить альянс. Не с кем. L будет в прямом эфире мониторить уличные камеры. Как только засечëт нужное лицо — Второй Кира, считай, мёртв. Но на него-то плевать. Вместе с собой этот придурок вложит в руки Рюдзаки всю информацию и о Тетради, и о глазах Бога смерти, и о существовании шинигами, тем самым моментально утянув и его, Киру, следом на эшафот. Сзади раздаётся писк прибывшего лифта, на который Кира едва оборачивается. От вида приближающегося отца с кожаным портфелем в руке и бредущего рядом Мацуды, выжатого, как лимон, в груди не зарождается того самого долгожданного трепета перед оглашением результатов экспертизы. Ничего. Скорее даже наоборот — ещё бóльшее уныние от грядущих вестей. — Рюдзаки, — остановившийся в паре метров от компьютеров Соитиро лезет в портфель за кипой бумаг, которые сразу протягивает детективу, — удалось получить заключение лаборатории об образцах почвы из парка Укима. Химический состав почти полностью совпадает с грязью на обуви умершего. — Пришлось ездить в несколько мест менее чем за полтора часа, — скулит Мацуда, который чуть ли не пополам сгибается от измождения. Он упирает руки в поясницу и выгибает спину, затëкшую от усердного сидения на пассажирском месте. — Никогда бы не подумал, что для частной экспертизы в сжатые сроки может потребоваться столько документов и подписей. — Значит, Лайт-кун был прав, — тянет без отрыва от перелистывания станиц Рюдзаки. — Вы связывались с Моги-саном? — Пока нет, — отвечает Соитиро. — Сказал, сам позвонит, когда закончит опрашивать провизора. — Хорошо. Спасибо Вам за помощь. Рюдзаки откладывает экспертизу, на которую Кира бессмысленно смотрит, прежде чем отъехать к своему компьютеру. Разумеется, он был прав, но что теперь? — И ещё кое-что. — Лицо Соитиро смягчается, словно бы как у успокаивающего ребёнка родителя. — Рюдзаки, я позвонил в больницу, где находится Ватари. Врач заверил, что показатели стабильны, восстановление идёт медленно, но успешно. Он прогнозирует положительную динамику выздоровления, если организм продолжит бороться на том же уровне. Смотря на него во все глаза, тот заторможенно кивает, а затем почти шепчет: — Спасибо, Ягами-сан. «Он ведь даже позвонить справиться о самочувствии не может, — думает Кира, следя, как Рюдзаки, всё ещё приятно ошарашенный, разворачивается к монитору. — Ватари "зарегистрировали" по документам отца, поэтому он единственный, кому разрешено приходить и звонить в приёмный покой». — Вы, кстати, слышали печальные новости? — Мацуда, перестань, — устало одëргивает мужчину Соитиро, уже знающий, о чём речь. — Сегодня утром Кен Судзуки был найден мёртвым, — Тота скорбно понуряет голову. — Пишут, что всему виной опухоль в мозге. А ведь такой молодой — и сорока пяти не было. Очень жаль. Я ведь голосовал за него. «Кен Судзуки — вмиг каменеет Кира, тогда как Соитиро уводит разбитого Мацуду к диванам. — Я знаю это имя. Но откуда? Какой-то преступный политик?» В памяти всплывают мутные образы. Раннее утро дома. Компьютер. Статьи о Божьей каре. «Тот человек... Его заявляли как лидера Божьей кары. Он взошёл на должность заместителя начальника департамента внутренней безопасности год назад. Конечно, теперь известно, что таковым является Аки Курода, но в его полномочиях было согласовывать демонстрации, чем он, скорее всего, и занимался. Зачем культу его... Постой. Опухоль мозга?» Кира торопливо вбивает в поисковую строку имя умершего и переходит по первой ссылке. Действительно: согласно заключению врачей, Кен Судзуки скончался в результате неоперабельной опухоли мозга. По словам убитых горем близких, тот не проявлял признаков дискомфорта и вёл себя как обычно, за исключением последних пару недель жизни. «Это странно, — Кира задумчиво прислоняет губы к ладони. — Опухоль мозга не развивается бессимптомно. Хоть малейшие отклонения в поведении должны были быть. — Его вдруг озаряет: — Правило двадцати трёх дней. — По клику мыши в углу монитора возникает календарь. — Сегодня двадцать первое мая. Если вычесть из двадцать первого мая двадцать три дня, получится двадцать восьмое апреля. Двадцать девятое, если он умер сегодня. Первая официально одобренная демонстрация в Мёгодани проходила... Пятого мая». Кира мелко кивает сам себе. Всё, как и предполагалось: у культа действительно есть «свой» человек в правящих верхах для обеспечения допуска к пропаганде. Вернее, был. И был не добровольцем. Выводил подписи о согласовании акций рукой, которой давно управлял Второй Кира. Очевидно, что в ближайшее время, — а может, уже, — в Тетради смерти вписано новое имя какого-нибудь чиновника с выбранной для него смертельной болезнью напротив. «Откуда этот идиот узнал о правиле двадцати трёх дней? Я подтвердил его существование эмпирическим путём, заранее предполагая, какого результата хочу добиться. Я бы заметил, начни умирать преступники, чьих имён я не записывал. Следовательно, Второй Кира не экспериментировал. Он был уверен в наличии такой возможности Тетради. Но как? У него она другая? Может, в разных Тетрадях смерти прописано разное количество правил? Рюук говорил, что мои четыре правила — жест его доброй воли, он мог вообще ничего не писать на титульном листе. Или же... — Кира встревоженно прикусывает щёку, не замечая, как рядом оказывается Мацуда с чаем для Рюдзаки. — Или же у Второго Киры гораздо более болтливый Бог смерти». — Интересно, — вырывает его в реальность заунывный голос приложившего палец ко рту Рюдзаки, — может ли Кира насылать на жертв смертельные болезни, чтобы маскировать свою причастность к смертям? Кира в замешательстве смотрит на него, но быстро одëргивает себя. — Хах, — он откидывается на спинку стула со скрещëнными руками, — если даже такое возможно, получается, Кира действительно Бог. Рюдзаки разочарованно косится на него. — Никакой Кира не Бог. Никогда им не был и не станет. — Я лишь говорю словами людей, — пожимают плечами. — Людям свойственно ударяться в мистицизм, когда отчаяние достигает своего пика. Так проще смириться с реальностью, избежав когнитивного диссонанса. Ты наверняка видел, как по всему миру люди характеризуют серийных убийц, маньяков и насильников как «монстр». К сожалению, неверная терминология и демонизация этих членов общества имеет место и в рядах правоохранительных органов. Это подрывает уверенность в возможности поимки. Как можно понять и предугадать, что на уме у самогó зла? — Рюдзаки берёт с блюдечка чашку и размешивает чай. — Монстр ведь не имеет ничего общего с человеком. Ни слабостей. Ни морали. Ни жалости. — Он глядит в собственное идущее кругами отражение. — Это страх и нежелание встречаться с реальностью — ничего более. Пока подобного типа самоубеждение будет продолжаться, успехи в поиске преступников никогда не достигнут дóлжного уровня. — И будут появляться подобные Кире. Рюдзаки тоскливо прикрывает глаза. — Я не имею права оправдывать его поступки, — произносит он едва слышно. — Но, к сожалению, ты прав. Пока есть преступность, всегда будут появляться те, кто желает бороться с ней радикально, невзирая на последствия. Кира недоверчиво рассматривает его, никак не способный взять в толк: если их восприятие проблемы так схоже, если у них одна цель, почему Рюдзаки предпочитает отсиживаться? При всех имеющихся у него ресурсах и связях, он мог бы добиваться смертной казни чуть ли не для каждого второго обычного преступника, и уж точно для каждого из тех, чьи дела вёл и как L, и, как оказалось, как Койл и Денёв. Он ведь не настолько ограничен — одна лишь скука, убиваемая за расследованием, не может быть единственной причиной, по которой можно всю жизнь заниматься подобным без устали. Почему L не хочет принимать, что Кира прав? Признай он это хотя бы в некоторых случаях, было бы честно. Было бы правильно. Но чем чаще Кира сталкивается с его сопротивлением, тем шире разрастается пропасть между ними. Но ведь это не так. Этого не может быть. Не должно так быть! Тишину снова нарушает писк лифта, из которого выходит Моги, тоже с кожаным портфелем, но совершенно не измотанный. — Добрый день. — Здравствуй, Моги, — Соитиро вместе с Мацудой окружают его у рабочей зоны. — Как прошёл опрос? — Скомканно, если кратко, — порывшись в портфеле, тот достаёт небольшую стопку бумаг и сверяется с первым листом. — Провизор, которая была сегодня в клинике, не дежурила пятнадцатого мая, поэтому соединила меня со своей коллегой. Я записал на диктофон, но, если верить её словам, никаких рецептурных препаратов позже восьми часов вечера она не выдавала. В журнале действительно отсутствуют записи после семи пятнадцати. — Моги отдаёт бóльшую часть бумаг Рюдзаки, рядом с которым встаёт Кира, читая содержимое через его плечо. — Хотя, судя по отчётам, между пятнадцатым и шестнадцатым мая в клинике не досчитались суммарно двенадцати ампул амиодарона, карведилола и пропранолола. Также я попросил охрану распечатать мне некоторые кадры с записей камер видеонаблюдения внутри здания, парковки и подъездной зоны. Рюдзаки перелистывает страницы с тремя скриншотами видео внутри клиники, по тускло освещëнному коридору которой спиной к камере идёт мужчина в белом халате, высокий, с коротко стриженными чёрными волосами. На снимках на следующем листе тот свернул направо и открыл дверь на лестницу, затем шёл по коридору для персонала к двери с электронным замком, куда в конце приложил карту. Кира тянется за страницей, и Рюдзаки спокойно отдаёт парочку, переходя к распечатанной таблице с переписью хранящихся в клинике медикаментов. — Служба безопасности установила, чья это карта? — отстранëнно уточняет он, пробегаясь глазами по столбцам, после чего его снова пробирает крупная дрожь. «Да что с ним?» — Кира мельком осматривает перетоптывающуюся на месте фигуру и, не беспокоясь о реакции остальных, приваливается боком к креслу, почти прижимаясь к чужому плечу. Рюдзаки незаметно льнёт ближе к теплу. — Некий Отохарада Фуку, анестезиолог. Первый раз он зашёл во время пересменки, так что никто из персонала его не заметил. А если заметил, не придал значения — он ведь их коллега. Может, кому-то из пациентов потребовалось ввести новый препарат, вот и пошёл брать у провизора. В хранилище он заходил ещё два раза: в восемь двадцать один и в девять сорок девять. — Отохарада... — бубнит Рюдзаки, после чего резко выдыхает, словно усмехается. — Какое совпадение, скажи, Лайт-кун? Кира скептично косится на тёмную макушку, но всё же произносит из вежливости: — Да, однофамилец первой жертвы Киры может быть замешан в пособничестве убийств культом, прославляющим Киру. От меня не ускользнула ирония, Рюдзаки, не переживай. Пока снизу от веселья что-то мычат, он снова всматривается в фото, где изображён озирающийся на дверь мужчина, вытаскивающий из верхнего отделения камеры хранения ампулы поштучно. Из-под халата виднеется набедренная сумка, куда, скорее всего, те и были положены после. — Не понимаю, — сводит брови Соитиро. — Разве в таких ситуациях не проводится внутренняя проверка? Провизоры отвечают за рецептурные препараты перед законом. Почему об этом никому не сообщили? — Как мне объяснила работавшая в тот вечер провизор, — говорит Моги, — в этом не было смысла. Отохарада Фуку сам сознался в краже на следующий день, и начальство, разумеется, его уволило, подав заявление в полицию, чтобы добиться отзыва у него лицензии. Слушая вполуха, Кира рассматривает фото полупустой ночной парковки клиники с жёлтыми кружками света на асфальте от уличных фонарей. Эти изображения намного зернистее, силуэты трудноразличимы. Однако прекрасно видно, как Отохарада наклонился к серебристой машине и беседовал с водителем через окно. На обратном пути мужчина проходит рядом с освещающими фасад клиники прожекторами на лужайке, и набедренная сумка уже отсутствует. — Номер машины не разглядеть, — резюмирует Кира, — но можно предположить марку по визуальным характеристикам и сопоставить с автомобилями, имеющимися у Куроды Аки в собственности. — Можно, — кивает Моги, — но, мне кажется, здесь всё очевидно. Ты говорил, что в тот день, судя по биллингу, Курода Аки трижды перемещался между Токио Синдзо Клиник и парком Укима, а автомобиль на снимках был замечен ещё два раза близ клиники. Учитывая первое появление на парковке, всё происходило как раз в промежуток между семью вечера по половину одиннадцатого. Кира убеждается в услышанном, перевернув страницу. В половину девятого и в десять часов камеры зафиксировали внешне очень похожий седан на другой стороне улицы в разных положениях. Следовательно, машина использовалась, и водитель добирался до клиники двумя разными маршрутами, а Отохорада трижды выносил из клиники лекарства. По времени всё сходится. — В таком случае, — Рюдзаки отдаёт бумаги обратно Моги, — стоит известить об этом полицию, чтобы Отохорада Фуку и Куроду Аки задержали и официально допросили. — Рюдзаки, — тут же взвивается Кира, шлëпая снимки на стол, — это связано с культом. Ты не можешь отдать это дело полиции, оно связано со Вторым Кирой! — Лайт-кун, — смотрит на него Рюдзаки, — если мы это сделаем, у нас появится больше возможностей. В первую очередь, когда Аки Куроду вызовут на допрос, — если машина на снимках принадлежит ему или им арендована, — ангар в парке Укима будет решено опечатать, ведь мы дадим наводку, что там могут храниться эти самые медикаменты. В этот промежуток времени у нас будет возможность узнать, что находится внутри. Юридически мы не нарушим закон, ведь при нынешней бюрократии территория не сразу перейдёт под контроль полиции. — Но ведь это частная собственность, — встревает сомневающийся Соитиро. — Ягами-сан, когда Вы туда приехали, там была охрана или охранный пост? Лицо мужчины удивлённо вытягивается. — Нет, — колеблясь, тот отворачивается. — Мы не встретили никакой охраны. — Тем проще, — легко выдаёт Рюдзаки. — В любом случае, — он отворачивается от остальных и шумно отхлëбывает чай, — всё это — позже. Завтра Второй Кира может ждать Первого в Аояме. Также я выяснил, что велика вероятность прохождения в этом районе очередной демонстрации. — Опять? — Мацуда в ужасе округляет глаза. — После случившегося? Я думал, всем уже ясно, что это необходимо прекратить. Неужели кто-то из правительства снова официально одобрил такое? — Этого мы не знаем, — Рюдзаки мерно размешивает чай, стуча ложкой по краям чашки. — Но факт остаётся фактом. Именно поэтому, Мацуда-сан, завтра в Аояме Вас будет заменять Моги-сан. — Что? — Тота неверяще глядит на сутулую спину. — Н-но почему, Рюдзаки? Ты мне не доверяешь? Я готов доказать, что гожусь на многое, в том числе на это, я не подведу! — Мацуда-сан, дело не в доверии. Там может быть толпа. Может что-то пойти не так или повторится шестнадцатое мая. Простите, но в паре с Лайт-куном на такое задание я готов послать только Моги-сана. — Только Моги-сана... — опешил мужчина, как и стоящий рядом Соитиро. — А почему не шефа тоже? — Ягами-сан — отец Лайт-куна, — поясняют монотонно. — Я не ставлю под сомнение Ваше чувство долга, Ягами-сан. Но я также не могу исключать влияние родственных связей на принятие решений в экстренных ситуациях. Единственным, у кого с Лайт-куном строго рабочие отношения, остаётся Моги-сан. В смятении Лайт опускает взгляд на Рюдзаки. Он ведь верно понял намёк? Ему не показалось? Но тот лишь продолжает мешать чай со скрытыми чёлкой глазами, не желая поднимать голову. «Он будто... разочарован, что это правда». Внутри что-то шевельнулось. Поджав губы, Лайт задумчиво глядит под ноги. Ничего страшного. Ждать быстрого принятия ситуации в любом случае было бы глупо. Ему самому требовались дни, чтобы признать странное влечение и не отмахиваться от него. Смог он, сможет и Рюдзаки. Тем более сегодня произошёл прорыв в их... отношениях, если их можно так назвать, и инициатором был сам детектив. В конце концов Лайт уяснил, насколько опасливо Рюдзаки относится к чему-то, что может нарушить привычный уклад жизни, и что в таком вопросе гибкости от него требовать не приходится. Главное — позволить ему во всём разобраться самостоятельно, Лайт готов подождать. — Рюдзаки, — Лайт бодро отталкивается от стола, сразу привлекая его рассеянное внимание, — ты говорил, что проведёшь инструктаж перед завтрашним днём, когда все соберутся. Может, самое время? И по смягчающемуся пристальному взгляду нетрудно расшифровать — тот благодарен за возможность переключиться.

━━━━━━━━━━━

Рабочий день оканчивается раньше положенного — завтра всем нужно быть в лучшей форме, выспавшимися и собранными. Установленные частной компанией камеры в Аояме успешно прошли проверку: изображение заполненных гуляющими с пакетами из бутиков людьми улиц отображались в реальном времени с завидной чёткостью под разными углами, — судя по ракурсу, со столбов электропередач. Наводку на Куроду Аки полиции передали по стационарному телефону, выслав снимки с парковки и отчётность медикаментов на электронный ящик. Остаётся готовиться к худшему, или, для кого-то, к лучшему. — Лайт-кун, — окликает слезший со стула Рюдзаки юношу, который оборачивается на полпути к лифту, куда уже заходят остальные. — Задержись ненадолго, пожалуйста. Тот настораживается и украдкой глядит на строгое лицо отца с глубокими тенями из-за верхнего освещения. Снова безмолвное напутствие: «Не задерживайся, мы это уже обсуждали». — Конечно, — Лайт отмахивается от чужого недовольства и спокойно идёт навстречу стоящего цаплей Рюдзаки, тогда как двери позади тихо закрываются. Стоит только приблизиться, как голову опускают и словно бы прощупывают ступнëй пол на устойчивость. Абсолютно детское смущение. Лайт не может сдержать улыбки от возникшей в памяти картины: Саю лет шести дуется и сердито пинает камешки на детской площадке, пока мама отчитывает её за то, что она стукнула мальчика, который пытался отобрать её куклу, чтоб поиграть. — Что такое? — он беззлобно прищуривается, наклоняя голову. — Готовить ничего не собираюсь. Мацуда-сан полтора часа назад забрал твои свежайшие торты, пончики и прочее, и они стоят в холодильнике. Кофе ты варить теперь умеешь, а открыть крышку, думаю, сможешь и без меня. — Завтра будь осторожен. С Лайта сходит всё веселье. — Буду, конечно, — заверяет он серьёзно. — Хорошо, — Рюдзаки кивает несколько раз, а его плечи опять мелко вздрагивают. В своей скрюченной позе он похож на надломленную ветку. Немного надави — треснет. Незнакомое желание успокоить буквально разрывает Лайту грудь, но приходится сдерживаться. Порыв положить руку на плечо вряд ли оценят, учитывая вчерашнее откровение насчёт случая из детства. Да и когда эмпатия стала настолько сильной? Всего миг, и на щеке Лайта оказывается прохладная ладонь. Он успевает только распахнуть глаза, как к губам крепко прижимаются, словно ставя печать. В голове становится пусто, в ушах — лишь далёкое биение сердца. Оторопев, Лайт моргает, плавясь в восходящей внутри волне жара. Но стоит только податься навстречу, от рук плавно ускользают, оставляя ни с чем. С пальцем у рта Рюдзаки заинтригованно изучает негодующего и словно на миг опьяневшего юношу, ища малейшие признаки нервоза. Завтра всё должно пройти максимально гладко. Им не нужны эксцессы из-за того, что один из команды поведёт себя взбалмошно, если тревоги возьмут верх. Лайт должен быть сосредоточен только на деле без отвлечения на паранойю и раздувания проблемы, как это было недавно. Ему нужно дать надежду, чтобы тот знал, что ему есть, что терять, поэтому стоит вернуться целым, а не геройствовать понапрасну. Пусть между ними остаётся неопределённость, но с уклоном в положительную сторону. Лайт наконец мотает головой, стряхивая наваждение. «Вот сволочь... — он сердито прикрывает глаза, не отводя их от присосавшегося к пальцу Рюдзаки. — Да он ведь дразнит меня». В груди будто чиркает зажигалка. Да как он смеет? Сначала притянуть, потом оставить в подвешенном состоянии — это его прерогатива. Никто никогда не смел так поступать, не смел хотя бы рискнуть вынудить его сомневаться в собственном обаянии. Лайт задумчиво облизывает губу. Странное чувство. Непонятное. Будто отталкивают, затем резко притягивают за ворот обратно вплотную. Раздражает, конечно. Но и интригует не меньше. Он невольно проводит аналогию с танцем посреди раскалëнных углей. Чтобы не обжечься и дойти до партнёра, необходимо искусно владеть своим телом, знать, куда ступить, при этом не смотря себе под ноги, ведь иначе грация движений исчезнет. Муторно. Долго. Но ему кидают вызов и завлекают. Испытывают его: сумеет ли добраться до цели, выдержит ли? Выдержит. И докажет это. — Спокойной ночи, Лайт-кун, — прощается Рюдзаки ненавязчиво. Тот чуть отводит голову и окидывает его недоверчивым взглядом: «Точно всё?». — Ладно, — с подозрением в голосе соглашаются на условия. — Спокойной ночи. Проводив глазами слишком уж гордо зашедшего в лифт Лайта, Рюдзаки залезает в кресло и задумчиво скребëт нижнюю губу. Хочется поджать обе, чтобы буквально впитать покалывающие ощущения после поцелуя, точно мёд. Он сумел, и его не отвергли. Наоборот, попытались ответить. Так бездумно и инстинктивно, словно происходящее абсолютно естественно. И снова не чувствовалось никакой угрозы; сам Лайт, судя по выражению лица, не знал, как к такому относиться, абсолютно не ожидав такого порыва. Рюдзаки довольно ёрзает, чувствуя, как живот начинает скручивать радость, а ладони чешутся от перевозбуждения. «Неплохо», — с широкой улыбкой делает он вывод, смотря на собственное отражение на погасшем мониторе.