Мечты из потали

К десяти часам вечера удушливая влажность сменилась на пробирающую до костей прохладу с обманчиво ласковым ветерком. Толпы людей высыпали на улицы сияющего красными, голубыми, жëлтыми и лиловыми огнями и зазывающими в заведения вывесками Токио, шумного, пахнущего маслянистой едой, асфальтом и алкоголем, теперь ещё более хаотичного и развязного. В весëлом гвалте компаний молодых студентов со всех сторон торгового ряда с уличным фастфудом и барами пищит въедающаяся в мозг электронная музыка и призывы зайти из динамиков над входами в залы с игровыми автоматами, в тематические кафе, сувенирные лавки и всевозможные увеселительные места для пар или слишком доверчивых туристов, с которых можно поиметь деньги. Пытаясь скрыть дискомфорт, Лайт зябко втягивает голову в плечи и поглубже пихает кулаки в карманы распахнутой коричневой куртки из мягкой кожи, пока где-то над ухом восторженно жужжит школьный знакомый Такеши, чувствующий себя здесь как дома. Энтузиазм последнего провести зажато выглядящего Ягами по всевозможным злачным местам для взрослых бьёт через край с самой их встречи в Сибуе, по пути из которой тот без остановки перечисляет варианты, от которых младший товарищ точно будет в восторге и раскрепостится. — Слушай, эй... — с шутливой категоричностью у выхода из метро оценивал внешний вид Лайта Такеши, приложив большой и указательный палец к подбородку и сдвинув губы вбок, — базовые серые брюки свободного кроя, чёрная кофта с V-образным вырезом под курткой и белые кроссовки с бежевыми и кофейными элементами. — Я ж сказал: оденься соответствующе! Ну, хоть в костюме явился. Тот мягко посмеялся. — У меня нет подходящего гардероба для такого. К тому же, лучше выглядеть стильно, чем чувствовать себя неуютно. Такеши, одетый в расстëгнутую на две пуговицы кричащую красную рубашку и рваные тёмные узкие джинсы с кожаными полусапогами на небольшом каблуке, с громким смехом панибратски потискал ахнувшего от неожиданности Лайта закинутой через плечо рукой. — И то верно! Ну, погнали! «Как здесь можно проводить каждый вечер и тем более ночь?» — не понимает бредущий между пребывающих уже навеселе людей Лайт. — Э, слушай-ка, — привлекает к себе внимание идущий слева Такеши, взявшись за пояс и задумчиво уставившись в беззвëздное небо, — а как насчёт кафе с горничными, м-м? — Он метает возбуждëнный взгляд на напряжённо сжавшего челюсти Лайта. — Что лучше скрасит плохой день, чем красивая девушка со вторым... Нет, третьим размером! А за дополнительную плату, — хитро изогнув бровь, парень прикладывает ладонь ко рту и подаётся ближе, будто делится секретом, — можно попросить их обронить что-то с подноса, чтобы они наклонились это поднять. От гогота и подбадривающих толчков локтем под рёбра Лайт давится воздухом и сжимает кулаки покрепче. Он, конечно, дипломат по натуре и считает, что физическую силу применяют лишь идиоты, либо те, у кого аргументы иссякли. Однако разбить нос схватившегося за его плечо и смеющегося шакалом в небо Такеши хочется неописуемо. — Ты же говорил, у тебя девушка есть, — Лайт сталкивает с себя чужую ладонь насколько возможно не брезгливо. Ожидаемо, Такеши обделëн проницательностью. — И что? — разводит другой руками. Он выскакивает перед знакомым и теперь идёт спиной вперёд. — Это ж для расслабления. Отдых, все дела. А ты правильный даже в таком, да? Лайт лишь скучающе поворачивает голову к очередной лавке уличной еды. Продавец за ней с улыбкой протягивает девушке в расшитом белыми цветами красном кимоно свежий разноцветный данго. Абсолютно непробиваемый Такеши закидывает руки за голову и продолжает лениво: — Мой папаня, например, до сих пор нет-нет да захаживает в массажные салоны сам понимаешь какого толка, — он заговорщически кивает с ухмылкой. — И ничего! Семнадцать лет счастливого брака. Вот он — секрет счастья, ха-ха! Хотя... Моя Мику взяла с меня слово, что я могу делать, что захочу, и ходить куда угодно, кроме массажек... — На приунывшего Такеши, снова пристроившегося рядом, снисходит озарение. — Эй, а что насчёт караоке? С доп. услугами-и... От очередного подпихивания Лайт уже не выдерживает и резко поворачивается: — Слушай, — выдавливает он из себя дрожащую от злости улыбку, — как насчёт хостес-клуба? Можешь провести меня в самый, на твой взгляд, хороший? — Хостес-клуб? — разевает от запроса рот Такеши, но сразу трясёт головой. — Погоди, я думал, ты хочешь оторваться, войти в кураж. Ну, знаешь, чтоб на утро ничего не помнить, а если что вспомнить, то со стыда сгореть! А ты хочешь просто в хостес-клуб? Разочарование так и сквозит в громком голосе, из-за которого у Лайта уже начинает понемногу расползаться тупая боль в области затылка и дëргаться нижнее веко. «Чёртов придурок... — Кира ненадолго закрывает глаза. — Спокойно. Нужно это перетерпеть. Всего-то». — Такеши-сан, — елейно произносит он со смущëнной полуулыбкой, опуская взгляд, — ты тоже пойми: мне всё это в новинку. Я... хочу начать с чего-то малого, а дальше смотреть по ситуации. Хмыкнув протяжно, Такеши искоса с преувеличенной критичностью осматривает его с головы до пят несколько раз, будто решая, пригоден ли тот для такого развлечения, справится ли. После чего разражается смехом. — Эх ты, Ягами, — он снова забрасывает руку через плечо охнувшему от неожиданности Лайту и потрясывает его. — Какой скромняга! Ничуть не изменился со школы — всё такой же правильный мальчик. Ладно, пойдём, покажу тебе хорошие места! Освободившись от хватки прилипчивого знакомого, который, махнув рукой, бодро пошёл задавать путь, Лайт ещё несколько секунд прожигает чужую спину взглядом исподлобья, а потом рывком поправляет кожаную куртку за грудки и надеется, что укладка не повреждена. Он не против близкого общения, однако с приятными людьми, какие не занимают своей глупостью и непоседливостью всё пространство. В конце концов, покой и возможность побыть в тишине всегда ценилось им гораздо больше постоянного взаимодействия с кем бы то ни было, и такие активные и громкие личности, как Такеши, всегда вызывали чувство дискомфорта и желание оказаться от них подальше. — А вообще, — парень негодующе оборачивается на встрепенувшегося Лайта, — тебе разве возраст-то позволяет в хостес-клуб пройти? Тот расслабленно хмыкает, закрывая глаза: — Конечно. Я не настолько младше тебя, Такеши. — Да? — поднимает тот брови растерянно. — Ну ладно... «Хорошо, что этот идиот не помнит, в каком я классе был, когда мы учились в школе, — рассуждает без особой тревоги Кира. — Мы ведь с ним близко никогда не общались, хоть моё и его имя были у всех на слуху». Даже не думая нагонять другого, он следует за ним, как за проводником во вражеский лагерь: уверенно и собранно, на небольшом расстоянии, будто в любую секунду готов затеряться в толпе в случае опасности. Несмотря на популярность хост-клубов, нужды или желания посещать их у Лайта никогда не было (как, впрочем, и любые другие развлекательные заведения). Покупать общение с незнакомыми людьми на час, полтора или три за весьма большие суммы является заманчивой перспективой лишь для тех, кто лишён повсеместного внимания и умения вливаться в коллектив. Ни первое, ни второе явно не имеет к нему никакого отношения. Есть ещё третья каста людей, для которых такие места дороже дома родного: несчастные одиночки, которые из-за работы не могут выкроить время не то что на знакомства — на достойный отдых и восьмичасовой сон. В периоды сильнейшей тоски по ощущению родства с кем-то, таким, как они, остаётся лишь за пару тысяч иен погружать себя в иллюзию, где они действительно хорошие, неповторимой глубины души личности, всеобщие любимцы и главные стратеги своей жизни, а профессионально поддерживающие разговор и дружелюбную атмосферу девушки, но чаще юноши становятся их лучшими друзьями и возлюбленными на время действия услуги. Лживая поддержка, интерес к твоей личности, радость за тебя и твои заслуги не имеют никакой ценности. Это самообман. Поэтому, даже имея достаточно карманных денег и слушая мечтательные вздохи сверстников-парней о том, как они «завалятся к этим красоткам все вместе», Лайт никогда не рассматривал вариант посетить хостес-клуб хотя бы из любопытства. Тем не менее кое-что о данном типе заведений Лайту известно. Хост-клубы действительно, на первый взгляд, служат абсолютно безобидной отдушиной для тысяч не нашедших себе друзей людей, предлагая клиентам собеседника противоположного пола на определённый срок, в течение которого те могут беседовать о чём угодно, перекусывать заказываемыми гостем угощениями и выпивать безалкогольные и, в случае клиента, слабоалкогольные напитки. Пьянеть до непотребного состояния запрещено. Никакого интимного продолжения встречи не допускается, а намёки на подобное строго запрещены, как и прикосновения к работникам клуба. За нарушение правил владелец может навсегда поместить нерадивого клиента в чёрный список, после чего о его подмоченной репутации в кратчайшие сроки узнаю́т и в других хост-кубах, куда вход ему тоже оказывается воспрещëн. В данном случае риск не оправдан, из-за чего слишком своевольничать могут лишь туристы, которых тоже моментально спроваживают на выход, или абсолютно не учитывающие последствия идиоты. Однако, как и во всех сферах жизни, в сфере развлечений есть и вторая плоскость, становящаяся более приметной с наступлением сумерек. Когда на Токио опускается ночь, город преображается не только внешне, сияя ослепительным неоном, но и внутренне — в сердцах его жителей. Покуда днём каждый уважающий себя гражданин отдаёт все силы на усердную работу, ночью можно дать волю своим самым неприглядным порокам, обнажить которые можно в том числе в хост-клубах. Спрос на искусственную любовь нельзя было не замечать, поэтому ушлые владельцы нашли способ извлекать из этого максимум выгоды и совершенно далёким от честного способом. Лайт помнит, как пару раз, гуляя с одноклассниками, они проходили мимо молодых и весьма привлекательных девушек, стоящих вдоль ночных клубов и магазинов по двое-трое, не отрываясь от телефонов, одетых в затейливые платья и с броским макияжем. Видел, как однажды к ним подходили патрулирующие улицу полицейские поинтересоваться, не нужна ли им помощь, но те с милыми улыбками качали головой, отмахиваясь, мол, ждут друзей, и офицеры уходили. Как удалось выяснить позже, благодаря привлечению отцом к одному из расследований, такие девушки вовсе не безобидно стояли на месте в ожидании знакомых. Все они или большинство приезжали в Токио учиться из провинции, и суета большого города так их затягивала, что, однажды дорвавшись до хост-клубов, хосты в которых сплошь красавцы модельной внешности, они принимали все те беседы с отыгрывающими влюблённость парнями за явь. Ради вскруживших юную голову красавцев студентки были готовы на всё: приходили чуть ли не ежедневно, делились сокровенным и угощали «партнёров» весьма не дешёвым шампанским, нарезками фруктов и прочим из меню. Средств на такие свидания у девушек очень быстро начинало катастрофически не хватать, но бизнес есть бизнес. Хосты без зазрения совести жаловались на собственные проблемы, на долги, увещевая, что по-настоящему полюбили лишь ту, кто сейчас перед ними, и их ждёт прекрасное будущее — нужно лишь расплатиться со всеми, и он сбежит из этого хост-клуба к ней единственной, а потом они поженятся. Однако мечты оборачивались чудовищной реальностью. Когда деньги покупать хосту подарки у девушки окончательно иссякали, её утешали, предлагая покупать дары в кредит. Одурманенные счастьем быть с «возлюбленным» ещё дольше, те сразу соглашались, но не замечали, как падают всё глубже в долговую яму, из которой выбраться студентке без достойной работы попросту невозможно. Тогда-то на сцене и появлялись владельцы хост-клубов. Они уверяли, что понимают ситуацию несчастных, а затем входили в их положение, предлагая способ, как оплатить счета работой в кратчайшие сроки, легко и без особых усилий, после чего ещё и их возлюбленный избавится от задолженностей, и они вместе уйдут строить свою семью. Этой «работой» была торговля своим телом, на что влюблëнные девушки идут от безысходности до сих пор, выстраиваясь вдоль дорог, магазинов, заборов и ночных клубов с телефонами и в вычурной одежде, по которой их и можно опознать. Хосты, разумеется, не могут не понимать, что происходит и в чём участвуют, однако никакой жалости к клиенткам у них нет. Это их работа, которая может стать золотым билетом в модельные агентства или дорогие журналы, если однажды их заметят рекрутеры и предложат в компании место. Тем не менее нельзя полагаться на одну лишь удачу и уповать, что ни одна втянутая в проституцию девушка не укажет на посоветовавшего такой способ заработка владельца, которому она и несёт все деньги; разумеется, без какого-либо официального на то соглашения на бумаге. Здесь окончательно являет себя оборотная сторона ночной жизни Токио — в игру вступают якудза. Бизнесмены по сути, но преступники по натуре, они хоть и легализовали свою деятельность, но обращаются к ним далеко не с целью простого сопровождения или обеспечения безопасности мероприятия. Влияние якудза по-прежнему плотно вплетено едва ли не в весь игорный бизнес, а помимо него — в услуги развлечений для взрослых, так называемые «заведения любви». Ни одному предпринимателю не хочется попасться властям за принуждение к проституции, продажу алкоголя несовершеннолетним, уклонение от налогов или предоставление населению нелегальных сексуальных услуг. Единственным вариантом, где можно остаться при больших деньгах и не угодить в тюрьму, остаётся помощь якудза. Хочешь получить защиту и вести бизнес без лишних тревог о завтрашнем дне? Отдавай долю заработка тем, кто обеспечит твою неприкосновенность. Наконец добравшись до первого хостес-клуба, расположенного между двумя полностью заполненными ресторанчиками и призывно сверкающего аляповатой вывеской из желтоватых огней, Такеши и Лайт поочерёдно предоставляют охране на входе удостоверения личности. Мужчина в чёрном костюме пристально сканирует взглядом сначала одного, затем второго, и мешкает. Несколько раз сверяет фото обоих с их лицами. Но, решив не рисковать, вежливо отказывает. Лайт на подобное изначально рассчитывал, поэтому даже не удивляется. В хостес-клубы вхожи и женщины, и мужчины, но проверка последних, по понятным причинам, осуществляется более тщательно, а при малейших сомнениях в совершеннолетии или надёжности клиента лучше не полагаться на случай. — М-да, — закинув руки за голову, разочарованно тянет Такеши, теперь ведущий их в другой хостес-клуб. — Слишком уж молодо ты выглядишь, дружище. Даже документы твои не помогают. Мы так можем весь город обойти и не развлечься... Следующий за ним Лайт на жалобы никак не реагирует и невозмутимо посматривает по сторонам. С подделкой студенческого билета пришлось повозиться несколько дольше, чем изначально предполагалась, но цель стоит того. Когда он днём ворвался домой, бешенство на Рюдзаки уже поутихло, мутировав в решительность такой силы, что окажись мама и Саю всё же внутри, на их приветствия и сетования о частых пропаданиях невесть где Лайт бы так же молча трусцой взбежал к себе в комнату. С открытием двери оказалось, что та в кои-то веки не пустовала. — Здоров, — как ни в чём не бывало брякнул Рюук прошедшему мимо Кире, после чего снова откусил яблоко. Видимо, последнее, поэтому пришлось растягивать удовольствие, а не проглотить целиком сразу. — Где ты был? — сурово спросил тот, усаживаясь за рабочий стол, на котором сразу включает лампу и начинает приготовления, включает компьютер. — Были кое-какие дела, — снова не вдался в подробности шинигами, пока Кира достал из сумки с тетрадями студенческий билет и бросил перед клавиатурой. — А что? Ты, никак, соскучился по мне? — Вовсе нет. Намного легче жить и думать, когда под руку никто не говорит. От колкости Рюук, плавно закивав, весело прокряхтел что-то вроде: «Верно говоришь», после чего вернулся к созерцанию уже почти что огрызка, который крутил в руке, точно драгоценный камень. Но, заслышав шорох, чиканье ножниц и шелест бумаг тут же преисполнился любопытством к чужим действиям. — Что, снова рукоделишь? — Он запрокинул голову и проглотил угощение, а затем подлетел к сосредоточенно что-то делающему Кире и заглянул ему через плечо. — Новая уловка для хранения Тетради смерти или листов из неё? Тот парниша подобрался к тебе слишком близко, и приходится мастерить что-то новенькое? Кира на мгновение застыл, закрыв глаза и сделав глубокий вдох, чтобы успокоиться. — Нет, — равнодушно отозвался он, резче необходимого делая карандашом засечки на плотном листе в местах, где придётся отсечь лишнее. — Это нужно для дела. Следуй ты за мной повсеместно, как раньше, знал бы, о чём речь. — О, не упрекай меня, — с ноткой обиды жаловался Рюук. — Сам знаешь: я за тобой следил постоянно, пока была возможность. Продолжил бы, но пока занят. — Занят? Ты? — усмехнулись глумливо. — Я, если не забыл, Бог смерти. Иногда приходится выполнять кое-какую работёнку. — Не хочешь рассказать, какую? — Кира не отвлекался от дела, но внимание, очевидно, было направлено в другое русло. Рюук лишь гоготнул, посмотрев на профиль юноши. — Это дела Богов смерти. Вам, людям, знать о таком не положено. Но если переживаешь, будто я тайком летаю ко Второму Кире, то напомню, что я ни на чьей стороне. — Я не переживаю об этом. — Кира быстро проверяет наличие в принтере у стола чистой бумаги, затем открывает на компьютере текстовый редактор, в котором вбивает необходимую информацию, сверяя отступы и интервалы с теми, что на студенческом билете. — Даже если ты так делаешь, на мне это никак не скажется. Пусть хоть этот кретин явится на порог моего дома, убивать он меня, очевидно, не хочет. Затрещал принтер; тёплую от печати бумагу схватили сразу, как только та упала на рычажки, и начали «препарировать». С аппликациями у Лайта не было никаких проблем даже в начальной школе, не говоря уже о более старшем возрасте, когда приходилось помогать сестре, которой не хватало пространственного мышления, чтобы гармонично расположить все кусочки на картоне. Подделка документов, конечно, преступление, однако совершается оно не с целью выпить алкоголь, сесть в машину или ещё как-то поставить под угрозу свою и чужие жизни. В конце концов, Соитиро и остальным полицейским были выданы поддельные удостоверения ради безопасности, так что, по сути, Кира идёт уже проторенным другим человеком путём. И упрекнуть тот его не посмеет. Итог вышел едва ли отличимым от оригинала: фото нужного размера, распечатанное позже в ближайшем магазинчике, чёткая печать иероглифов, возраста, изменённый год поступления и курс, ламинация, выполненная самостоятельно в одном из центров неподалёку. Насчёт убедительности вида документа не было никаких тревог; отказать могли действительно только из-за слишком тщательного досмотра клиентов мужского пола. «Хорошо ещё, что Рюук остался дома, — Кира задумчиво хмурится, смотря себе под ноги. — Куда он всё-таки пропадает?» — Вон ещё один! — возвращает его в реальность Такеши, тыча пальцем в тёмный фасад выглядящего весьма престижно здания высотой в два этажа. Он оборачивается с хитрой улыбкой. — Попытаем удачу здесь? — Конечно, — стряхнув досаду, улыбается Лайт. «Если нас не пустили в тот клуб, больше похожий на караоке в захолустье, то здесь охрана должна быть ещё бдительнее...» Вежливо кивнув и пропустив через массивные стеклянные двери двух радостно щебечущих друг с другом девушек в изящных платьях, охранник, важно сцепив опущенные руки, сосредотачивается на сразу же достающих из карманов удостоверения юношах. Уже знакомый недоверчивый прищур, взгляд скачет с фотографий на молодые лица, туда-сюда, проверяя сходство. Затем, почти незаметно, мимолётно оценивает внешний вид, чтобы понять, могут ли от них быть проблемы. У Лайта от нетерпения спирает дыхание и проступает испарина на задней части шеи, он покрепче сжимает челюсти и удостоверение. Надоело бесцельно слоняться по городу и тратить время в компании идиота Такеши. Хочется уже сделать то, за чем пришёл. Ещё пару секунд поиспытав терпение парней, лицо охранника приобретает благостное выражение, и он жестом приглашает их войти. Когда Такеши счастливо оглядывается на него, Лайт едва успевает побороть желание пихнуть его вперёд, пока охранник не передумал, расценив такую реакцию как «Пронесло!». «Какой же идиот...» — Кира сверлит чужой затылок взглядом из-под чёлки, мечтая оказаться в длинном, приглушëнно освещëнном коридоре, по которому они идут, в одиночестве. С каждым шагом ненавязчивая музыка на манер классической становится всё ближе, а стоит Такеши толкнуть открывающуюся в обе стороны дверь, обрушивается на Лайта вместе со сладковатым запахом, весёлым смехом, звоном бокалов и отражающимся отовсюду светом, от какого тот, зажмурившись, сразу прикрывается рукой. Когда глаза привыкают к яркости, становится ясно, что всему виной огромное количество мелкого хрусталя, не только инкрустированного в плотные подвязанные у окон до потолка шторы, ножки столов и в расположенную справа барную стойку, но и свисающие гроздями с нескольких роскошных, трёхъярусных люстр на тёмном зеркальном потолке. За столиками из тонированного стекла, расположенными в общем зале, что на три ступени ниже, сидят, по трое, четверо людей: парни, молодые и постарше, в окружении ловящих каждое слово красавиц с горящими на их деньги глазами. Мужчин здесь чуть ли не столько же, сколько женщин — неудивительно, почему фейс-контроль был настолько долгим. Атмосфера действительно внушает доверие, кажется лёгкой и непринуждённой, но в то же время интимной. Из-за этого противоречия Лайт невольно покрывается мурашками, прирастая к устилающему чуть ли не всё обозримое помещение ковровому покрытию. Идеально ему, казалось бы, подходящее царство лжи вызывает только скручивающее желудок отвращение и желание уйти отсюда как можно скорее. Он будто вынужден наблюдать за безнадёжными идиотами из-за стекла, которым до зуда под кожей хочется указать на их глупость, но которые всё равно не услышат. — Эй, дружище, — вырывает его из оцепенения остановившийся на ступенях вполоборота Такеши. — Ты чего растерялся? Давай быстрее, пока самое «вкусное» не разобрали! — Иди вперёд, — рассеянно роняет Лайт, а сам высматривает в гуляющих между столиками ко второму бару группках невесть кого. — Мне... нужно расслабиться сначала. Я тебя нагоню. Другой снисходительно цокает, с усмешкой качая головой. — Скромняга... — произносит Такеши одними губами вслед удаляющемуся знакомому, а через секунды его с двух сторон окружают две кокетливо улыбающиеся девушки в весьма коротких юбках, вьющимися локонами и аккуратным макияжем. — Добрый вечер, красотки, — тянет он захихикавшим в ладони хостам, за коими, поманенный пальцами, заворожëнно следует к свободному столику. С беззвучным вздохом Лайт, не садясь, облокачивается о барную стойку, за которой с коктейлями приглушённо общаются другие посетители, без хостов. Колонки расположены ниже, в основном зале, поэтому здесь тише, но будто бы душнее, и пахнет кисловатым лаймом. Подоспевший бармен с медовой улыбкой сразу же пихает ему под нос меню. — Апельсиновый сок, спасибо, — тотчас говорят, даже не взглянув на заламинированный лист. Тот кивает, удаляясь принять заказы у остальных сделавших выбор гостей. Оставшись наедине, Лайт начинает искоса сканировать всё осматриваемое с его места и без поворота туловища помещение. Складно сложенный со сцепленными ладонями охранник у двери в техническую комнату; хосты-девушки, подходящие к наклоняющемуся для сплетен бармену, который бездумно продолжает натирать кристально чистые стаканы; слезающие с высоких стульев мужчины, теперь уже желающие пообщаться со свободными хостами. Ничего необычного для простого посетителя, каким и был бы сам Лайт, не будь Соитиро Ягами шефом полиции. Ему было пятнадцать, когда в результате подслушанных в участке рассказов и записей брифингов, иногда добытых в архиве через профиль отца, казалось, вросшие в череп «розовые очки» — тогдашняя безусловная вера в полицию, в чёткую грань между «закон» и «преступление» — разбились, что называется, стёклами внутрь. Сейчас Лайт благодарен тому отрезвлению, — без этого он не стал бы собой и не мыслил бы так, как теперь. Был бы трусом, трясущимся за свою собственную душу и над любой человеческой жизнью так, будто все они равноценны и все достойны, чтобы их сберегали. Но в тот момент хотелось лишь забиться под одеяло от разрывающего на части ощущения, будто его предали. Жёстко обманули и продолжали обманывать всю его жизнь, а отец так спокойно поддерживал и руководил этим спектаклем, в котором полиция полна лишь честными и преданными делу людьми, чьи помыслы чисты и нерушимы. В суровой реальности же оказалось, что не существует никакого благочестия и независимости. Одна любая сфера неразрывно связана с другой, ведь не может существовать в вакууме. О неприкосновенности якудза Лайту было известно сразу, ещё до согласия помочь отцу в пустяковом расследовании о краже сумочки у девушки. Чего он не знал, так это того, что взаимопомощь легализованных преступников и тех, кто должен их наказать по справедливости, доходит до таких высот, что практически во всех местах, контролируемых якудза, всегда присутствует полицейский-информатор. Он там не ради охраны посетителей или на задании по пресечению незаконной деятельности. Одетые в гражданское, без оружия и значка, эти «блюстители закона» вхожи в ближайший круг влиятельных якудза, и, являясь связующим звеном между внешним миром и обычно не покидающим свою резиденцию боссом группировки, офиально работают на обе стороны. Как информаторы, такие служащие могут передавать те или иные сведения о готовящихся проверках определённых заведений главе якудза, предлагать им выгодные для всех сделки и держать в курсе обстановки в криминальном мире. За это те им в качестве благодарности «скармливают» информацию о более мелких преступниках, группировках или синдикатах, орудующих в городе, а они, уже как полицейские, ставят в известность коллег, которые тех вскоре арестовывают. В итоге якудза помогает властям контролировать преступный мир, делясь с ними наводками и избавляясь от конкурентов, из-за чего остаётся лишь их бизнес, подконтрольный тому же правительству, а полиция тратит на поиски всякого отребья гораздо меньше ресурсов и времени. Все в выигрыше — даже несведующие о данном сотрудничестве граждане. Бармен пододвигает к Лайту стакан апельсинового сока с запакованной в бумагу трубочкой, отчего тот, отвлëкшись, недоумëнно глядит на напиток, а затем, расплатившись, благодарит снова отходящего в другой конец стойки мужчину. Чтобы не привлекать ненужного внимания, он с хрустом извлекает трубочку и берётся за запотевшее от прохлады напитка стекло, чтобы отпить немного. Ладонь сразу становится мокрой из-за конденсата, а горло сводит судорога от холода; скривив нос, сок слегка отодвигают. «Во что бы полицейский ни оделся, — рассуждает Кира, вновь скрупулёзно рассматривая через плечо то одного посетителя, то другого, — он всё равно остаётся полицейским. Осанка, взгляд, положение тела, походка. Даже то, в каком положении находятся ладони, когда человек стоит на месте, может выдать в нём служащего». Внизу раздаётся громкий смех молодого парня и девушки, несколько мужчин встают из-за столиков и в компании увиливающих за ними хостами направляются первые к ступеням, вторые, в одиночестве, в уборную. Прорезаясь сквозь поток болтающих людей через центр зала неспешно проходит мужчина с расслабленным выражением лица. Лайт прищуривается, прослеживая, как тот, почти не двигая при ходьбе руками, поднимается к барной стойке, подходит к перилам в почти самом дальнем и тёмном углу на импровизированном балкончике, после чего почти скучающе облокачивается на них скрещëнными руками, словно бы творящееся внизу заслуживает какого угодно любования. Его крепкая фигура растворяется в полумраке, а тусклое освещение барной стойки позволяет выцепить лишь очертания остроконечных туфель, грубую ткань прямых джинсов с поясом, неприметную чёрную рубашку и короткостриженные волосы. Вопреки умиротворëнному виду, Лайт замечает, что мужчина не наблюдает за общающимися внизу клиентами, а будто бы всматривается во весь этаж, напряжённо поджав пальцы свисающей с перил ладони и закрутив плечи вперёд. Хочет казаться менее заметным, слиться с окружением. Стоит, не согнув одну ногу, как сделало бы большинство, а твёрдо упирается обеими в пол, — так в случае необходимости рывок получится мощнее и быстрее. Последним доказательством в верности своих подозрений для Лайта служит то, что прошедшие позади две хост-девушки, только освободившиеся, даже не подумали направиться в сторону мужчины, который выглядит явно состоятельнее и щедрее, чем те два парня на барных стульях, которых они без малейших усилий заставили оторваться от почти допитых коктейлей. «Это информатор. Повезло, что он нашёлся так быстро. — Кира потупляет взгляд, чтобы не вызывать ни у кого лишних вопросов, и лезет во внутренний карман куртки за бумажником, из которого аккуратно извлекает сложенный пополам лист с посланием. Губы трогает усмешка. — Осталось только передать ему это и ждать новостей насчёт Лансеров, Драконов и прочих. Возможно, не сразу, но с ними разберутся раз и навсегда. К тому же, учитывая внешний вид и цены этого хост-клуба, отвечать за него должны весьма влиятельные якудза, что повышает шансы на успех». — Здравствуйте. Лайт озадаченно поворачивает голову и встречается взглядом с лучащейся добротой молодой, красивой девушкой, которая кокетливо и очень близко наклоняется к нему справа. В голубоватом свете барной стойки её завитые русые волосы, спадающие на облегающий лонгслив с открытыми плечами мягкими волнами, кажутся неестественно густыми, хотя парики здесь наверняка запрещены, а на глазах с длинными ресницами блестят нежно-серебристые полупрозрачные тени. Из-за близости лёгкий цветочный аромат духов пробивается даже сквозь запах цитрусов для коктейлей. — Я заметила, что Вы совсем один, господин, — тонким голосом сетует она с сочувствующим выражением лица, которое, впрочем, сразу озаряется нежностью и озорством. — Меня зовут Мика! Я могу составить Вам компанию, если пожелаете. Внизу как раз освободилось пару столиков. — Нет, спасибо, — несколько смущённо посмеивается отыгрывающий свою роль Лайт, вновь смотря на теперь побалтываемый в руке сок. — Видите ли, я здесь скорее чтобы присмотреть за другом, чтобы он ничего не натворил. — Поняла Вас, господин, — с искрами веселья кланяется хостес. — Если захотите поговорить, я буду Вас ждать. Лайт смотрит ей вслед через плечо, пока проходящий через весь зал силуэт красивой фигуры не скрывается за дверью, скорее всего, гримëрной или комнаты для персонала. Аромат парфюма рассеивается, что не отзывается в нём никакой тоской. Но теперь в висок начинает ввинчиваться досада на грани беспомощности, и он глядит на собственное мутноватое отражение на отполированной поверхности стойки. Почему от вида покачивающихся бёдер и подчëркнутой узкой талии, длинных ног на шпильках внутри снова не возникло никаких желаний? Никаких других эмоций, кроме скуки? Речь не об отсутствии порыва познакомиться — пытаться узнать хостес заведомо обречëнная идея, — а о той жалкой физиологии, примитивной и пустой. Чем дольше Лайт задумывается о причинах, тем больше хочется поморщиться в отвращении, ведь всё в любом случае упирается в ëмкое и очевидное «женщина». Пока что единственной представительницей противоположного пола, какую у него получается хоть немного уважать, остаётся Киёми Такада, но... После ночи вместе воспринимать её, как прежде, уже не получится. Она просто очередная женщина, которая тоже позволила и сама хотела, чтобы её использовали для удовлетворения своих и его низменных потребностей, как и все остальные девушки до неё. Перед прикрытыми глазами проскакивает вид острых лопаток и красивого изгиба спины на фоне освещённых тёплым светом простыней, свешенной головы между хрупкими плечами, скрывающих бледную шею коротких чёрных волос. Постепенно тёмные пряди становятся длиннее, спутаннее, плечи — острее и шире. Седьмой позвонок выпирает отчётливо, натягивает молочную кожу до прозрачности. На плотно поджавшихся губах чувствуется её невообразимая мягкость и тепло. Кончик носа будто наяву щекочут мягкие пряди на затылке, источающие приторный запах клубники, а под образовавшими кулаки ладонями на секунды явственно ощущаются крепко сжимаемые, красиво выступающие кости таза — не покатого и более широкого, женского, а узкого и крепкого, как у него самого. Лишь на миг в голове звучит знакомое задумчивое мычание тем самым низким, тихим голосом. Резко зажмурившись до пурпурных мушек, Лайт раздражëнно вытрясывает из головы неуместные ни сейчас, ни когда-либо потом фантазии, уже вышедшие ему боком. Хватит об этом думать — пора сделать то, за чем пришёл. Так и не допив сок, он со стиснутым до вмятин листком отталкивается от барной стойки и почти крадучись приближается к неподвижно стоящему мужчине. Никогда не будет лишним убедиться в верности своих выводов, особенно в нынешней ситуации. С каждым шагом профиль чужого лица обретает чёткость. Немного пухлые щёки, нависшие веки, тёмная щетина над губой и на маленьком подбородке образуют эспаньолку, широкая, мощная шея, такие же плечи и стальной взгляд, обращаемый на него, когда дистанция сократилась до минимума. Оба недолго изучают друг друга визуально, а когда мужчина начинает плавно разворачиваться, заподозрив угрозу, Лайт, будто для рукопожатия, уверенно вытягивает ладонь с листком между пальцами. То, как не светить важными сведениями, ставя под угрозу прикрытие информатора, юноша также узнал от отца. Мужчина с опаской уставился на протянутую ладонь, ещё раз заглянул не дрогнувшему Лайту в глаза, после чего, наконец, принял послание и вновь безмолвно опëрся о перила, словно ничего и не было. Намёк быстро понимают, поэтому идут сразу к выходу. Оставаться здесь сколько-нибудь дольше не имеет смысла. «Извини, видимо, перебрал с напитками», — уже в длинном коридоре печатает Лайт СМС пропавшему в недрах клуба Такеши. — «Поеду домой. Спасибо, что пошёл со мной». — Эй, парень. Только убрав телефон в куртку, Лайт недоумëнно останавливается на ступенях у главного входа и оглядывается на грубый голос сменившего предыдущего охранника у стеклянных дверей. — Здесь не бар, чтобы просто прийти, выпить и уйти, — грозно скрещивает на груди сильные руки мужчина, а затем указывает большим пальцем себе за спину, на доселе не замеченный баннер с правилами. — Каждый гость должен хоть раз побеседовать с хостес и угостить его чем-то из меню. Таковы условия для посетителей. На мгновение Лайт откровенно теряется. Как можно было не обратить внимание на свод правил заведения? Так или иначе проблемы ему совсем не нужны. — Извините. — Он спокойно лезет за бумажником во внутренний карман. — Я могу заплатить требуемую сумму сейчас. — Нет, парень, дело не в деньгах... — теряет терпение охранник, заподозрив, что перед ним доносчик полиции. При виде сжимаемых кулаков Лайт, сглотнув, инстинктивно отступает на шаг, стремительно соображая, как выкрутиться из уже грозящей увечьями ситуации. На последней ступени спина вдруг упирается во что-то твёрдое, а на плечо опускается крепкая ладонь.

━━━━━━━━━━━

— Спасибо, Моги-сан, — с налётом усталости в голосе вздыхает стоящий перед обоими в номере штаба Рюдзаки, на которого приведённый Кандзо Лайт, слегка растрёпанный, упрямо отказывается поднимать глаза, рассматривая тёмные плинтусы. — Прошу, не сообщайте о произошедшем Соитиро-сану. Я сам разберусь, а Вы отдохните. Как всегда покладистый и не любящий лезть не в своё дело Моги в последний раз смеряет юношу не то недовольным, не то сочувствующим взглядом, после чего кланяется и покидает помещение. — Не потрудишься объяснить, — Рюдзаки трёт переносицу, — зачем ты пошел в хостес-клуб? Лайт скрещивает руки и хмыкает невозмутимо. — Какое тебе дело, Рюдзаки? Разве ты не должен спросить, как я туда прошёл, а не с какой целью? — Я и так прекрасно понимаю, что незаконно, — тот раздражëнно прикрывает глаза в ответ на язвительность. — Что ты там делал? Желание бросить очередную колкость буквально жжёт язык, и Лайт сужает глаза до щёлочек, лишь бы не спросить абсурдное «Ревнуешь, что ли?». Огонь на радужках прекрасно видят. И снова специально ждут, пока не грянет взрыв. — Ты сам поручил мне разбираться с культом, — напоминает Лайт жёстко. — Я лишь выполняю свои обязанности как член оперативной группы. — Подделывая документы и проникая в собственность якудза? — Рюдзаки теперь глядит исподлобья, но собеседник уже драматично всплëскивает руками и идёт от него поглубже в номер. Он чуть кривит губы и мигом бросается следом. — Это было крайне неразумно, Лайт-кун. У тебя нет таких полномочий, ты не полицейский и не обладаешь достаточной подготовкой для работы под прикрытием. — Я не работал под прикрытием. — Тогда что ты там делал? — Искал зацепки по делу культа. — Почему в одиночку? Ты подвергал свою жизнь опасности и ставил под угрозу собственное расследование. — У меня всё было под контролем, — Лайт повышает голос. — Нет, не под контролем, — не отступает ни на шаг Рюдзаки. — С самого момента моего возвращения с тобой что-то происходит, ты не контролируешь ни себя, ни собственные эмоции. Спонтанный поход в хостес-клуб лишь доказывает это. Скажи, что я не прав, и ты решил пойти именно таким путём не для выплëскивания адреналина, а ради расследования. — Да какая тебе разница?! — Лайт разъярëнно оборачивается, будто готовится наброситься, но другой лишь вздрагивает от громкого голоса, уверенно оставаясь на месте. — Не строй из себя приверженца морали: ты сам используешь незаконные методы в расследовании, Рюдзаки, и в сравнении с тобой, моё нарушение ничтожно. — Вот как ты заговорил, — цедят в ответ. — Значит, действительно, нарушать закон нельзя, но, если лично тебе очень надо, то можно? Остальные ведь поступают так же, это они виноваты, а не ты — ты лишь «один из». Для человека с таким эго подобная позиция должна быть смехотворна, Лайт-кун. — Я не нуждаюсь в твоём оценивании, Рюдзаки! — Я не знаю, в чём ты нуждаешься, — повышает тот голос через дискомфорт, и другой в замешательстве застывает с приоткрытым ртом. В долгожданной тишине Рюдзаки тяжко выдыхает, ненадолго закрывая глаза и опуская голову, чтобы избавиться от шума в ушах, пока усиленно скребëт ногу через карман джинсов. Кожа теперь зудит, словно мышцы вибрируют, свет ощутим физически. — Лайт-кун... Пожалуйста, успокойся и послушай. Если ты пытаешься скрывать от меня, что тебя что-то беспокоит, то выходит крайне неумело. Я даже удивлён такому дилетантству от тебя. Он снова выдыхает и прижимает прохладную ладонь ко лбу, тогда как Лайт, морщась, отворачивает голову, но отчего-то молча проглатывает обиду. — Если ты не хочешь говорить прямо, что с тобой происходит, то хотя бы намекни, — Рюдзаки качает головой. — Меня тревожит твоё поведение. Я хочу понять. Но мне нужна твоя помощь. От возвращëнной ему же вчерашней фразы у Лайта моментально ноет в груди. Это не совпадение — второй точно намеренно решил использовать против него его же тактику. Чистой воды издевательство. L потешается над ним, сотворившим такую глупость. С разрывающими на части эмоциями, поджавший губы Лайт то косится на тёмную макушку, то снова таращится на занавешенные окна. Словно ожидает хотя бы мельком уловить, как чересчур правдоподобный образ рассыплется, являя настоящего L, хитро подсматривающего из-под чëлки с целью проверить, повелись на уловку в этот раз или нет, настолько ли просто задеть его, чтобы снова усыпить бдительность и заставить довериться, или человек напротив действительно достоин зваться равным. Но в поднимаемом взгляде отсутствует азарт или глумливость. Там нет провокации. Лишь утомление и досада. Рюдзаки молча просит поговорить с ним. Настаивает на диалоге, ведь ему не просто интересно, а важно услышать, в чём дело. Лайт недоверчиво морщит нос, в котором отчего-то свербит, и крепче сжимает челюсти из-за поплывших контуров окружения. Он ненавидит это. Ненавидит быть здесь, будто на просматриваемом со всех сторон пустыре. Ненавидит, что не знает, как поступить, ведь разум и желания снова твердят о разном. Хочется, не проронив больше ни слова, уйти в уединëнное место, где никто не будет мешать, закрыться там, собраться с мыслями, потому что нельзя расклеиваться перед человеком напротив, никак нельзя. Но он даже вдохнуть ровно не в состоянии, не то что пошевелиться или произнести что-то, ведь выйдет паршиво — голос надломится. Ладонь знакомо пульсирует от тупой боли вдавливаемых в кожу ногтей где-то на задворках сознания тёмными пятнами. Чувствуя, как постыдно влага печёт глаза, Лайт почти не замечает онемения в конечности или боли в попавшей под резец нижней губы, фокусируясь лишь на чëртовых шторах с какими-то глупыми вышитыми узорами, никак не обретающими чёткость. Какой позор, как же так можно было?.. Ещё и перед кем? — Лайт-кун. Слова гулко долетают до заложенных из-за эмоций барабанных перепонок. Ощущения возвращаются позже. Словно в тумане Лайт переводит расфокусированный взгляд на собственную ладонь, пальцы которой настойчиво, но аккуратно разжимают. Рюдзаки уверенно и без колебаний берёт его за безвольную руку специально своей левой. Это не сентиментальность. Больше аналог палки в зубы во время припадка. При попытке снова впиться ногтями в ладонь, те не достигнут цели и неизбежно вонзятся в чужой большой палец, что лишает самоповреждение смысла. И стоит только Лайту машинально попробовать снова, как подушечки упираются в угловатую костяшку фаланги, моментально прекращая давить. Укладываются так, чтобы ногти, наоборот, никак не соприкасались с бледной и наверняка сразу бы разошедшейся от малейшего нажима кожей. — Поговори со мной, — повторяет мягко Рюдзаки, заглядывая в чужие мутные глаза, до сих пор обращённые к их рукам. — Зачем ты это делаешь? — хрипловато спрашивает Лайт. — Это бесполезно, что бы я ни сказал. — Лайт-кун, — Рюдзаки ласково кладёт на его щёку свободную ладонь, чем вынуждает выйти из морока и оторопело взглянуть на себя. — Просто объясни, что происходит. Без заранее сделанных выводов насчёт чего-либо, в том числе насчёт моих умозаключений, построенных на основе твоих слов. Ты не можешь знать, как я отреагирую, пока этого не произойдёт. Как и я не могу со стопроцентной вероятностью утверждать, как ты отнесёшься к какой угодно теме. Единственное, что бесполезно — тратить силы и время на фантазии о том, чего не случилось, но ты уже представил, как якобы всё произойдёт. Не проще ли жить настоящим, Лайт-кун? Столько усилий, чтобы предсказать то, что случится и как ответят другие... Чувствуя, словно бы предаёт себя, мысленно соглашаясь с очевидной истиной, Лайт ощущает себя ещё хуже и бессильнее, снова переводя взгляд на стену слева. — Ты так спокойно прикасаешься ко мне, — он переводит тему, судорожно выдыхая и торопливо смаргивая влагу, за которую хочет придушить себя же. — Осторожно, — кивок на их руки в неубедительной попытке горько отшутиться, — а то могу решить, что тебе это нравится. — Мне нравится, — подтверждает Рюдзаки невозмутимо. — Необычный опыт. — Он задумчиво гладит его тыльную сторону ладони, уже согревшуюся после прихода с улицы, и едва улыбается. — Я был уверен, что физический контакт останется мне неприятен вне зависимости от ситуаций. — Голос становится глубже, бархатистее: — Ты с каждым разом заставляешь меня усомниться в этом, Лайт-кун. И ты тёплый. В отличие от привычных манипуляций, нынешняя более аккуратная, безобидная по своей природе, хотя и нацелена на извлечение пользы. Но теперь уже — для обоих. Рюдзаки осознаёт отчаянную потребность юноши в беспрестанном признании, восхищении, внимании, одобрения с его — и с чьей угодно, — стороны. Даже ничем не обоснованный визит в хост-клуб не мог хотя бы не подразумевать цель впечатлить своими навыками, заставить удивиться и гадать о наверняка скоро попадущем в новости успехе рискованной недооперации. Он даст необходимое Лайту, в том нет ничего сложного. К тому же, произнесённое — правда. Рано или поздно второй пойдёт навстречу. Нужно лишь дать понять, что тот не встретит осуждения — тогда уже покрытый трещинами лёд надломится. А ничто не способствует единению лучше, чем осознание, что собеседник не посмотрит на ситуацию сверху вниз, а будет стоять на одном с тобой уровне. Око за око. — Помнишь наш разговор в кафе, Лайт-кун? — спрашивает Рюдзаки тише прежнего. — Когда я признался, что мне неприятны прикосновения, а ты предположил причины, повлёкшие такое отношение? В ответ молчат, но явно чутко слушают — не хотят прерывать. Вновь смотрят в упор. Далёкий из-за вызываемых воспоминаний взгляд Рюдзаки сползает на виднеющиеся из-за V-образного выреза кофты ключицы, а ладонь — с щеки на сочленение шеи и плеча. — В детстве мне было трудно контактировать со сверстниками, — звучит монотонно. — Не всегда удавалось понять чужие намерения из-за нехватки опыта. Из-за моей неосмотрительности я расценил действия одного мальчика постарше в отношении меня, как дружелюбные. Я тогда забрал его игрушку. Она мне сразу понравилась. Он не стал её отбирать, а посмеялся и сказал, что я могу оставить игрушку себе. Я уже говорил, что не всегда различаю сарказм. Лайт сочувственно прикрывает глаза под чужой вздох. Он понимает, к чему приведёт рассказ. — Я хотел пойти с игрушкой к себе, — продолжает Рюдзаки. — Но, как только повернулся, тот мальчик схватил меня за плечо и дёрнул, разворачивая и сразу ударяя. В итоге завязалась драка. Я победил. Но после того случая не могу не ассоциировать чужие прикосновения с плохими намерениями. И... Мне потребовалось время, чтобы понять, почему тот мальчик так себя повёл. Изначально я подумал, что мы подружились. Когда он поднимает голову, Лайт, наконец, не прячет глаз. — Лайт-кун сказал, что я нужен ему, чтобы справиться вместе. Думаешь, я не помню? Тот вздыхает: — Дело в другом, — плечом вяло ведут, чтобы убрать покоившуюся близ шеи ладонь, которую озадаченно убирают обратно в карман. — Ты не можешь не помнить. Ты ведь знал, как всё обернётся. — О чём я знал? — уточняет Рюдзаки осторожно. — Не прикидывайся, — фыркает Лайт оскорблённо, скрещивая руки. — Ты сам спровоцировал меня. Не делай сейчас вид, что это не так. — Это так, — соглашаются спокойно. — Но, по всей видимости, ты воспринимаешь те мои действия иначе, чем я. — И как, по-твоему, я мог их воспринять? — пытается обороняться Лайт. — Отрицательно, если судить по твоему поведению в мою сторону сегодня. — Я не... — Тот рассерженно встряхивает головой. — Речь о том моменте вчера, а не его последствиях. — Речь именно о последствиях, которые повлекли негативное отношение к произошедшему вчера. Обратная связь, Лайт-кун. Сутки назад ты вёл себя совершенно иначе. Я всё ещё не понимаю, когда случилась смена восприятия, но вчера ты не демонстрировал явных признаков раздражения или отвращения. Мне даже показалось, наоборот. Почему же сейчас ты не хочешь говорить об этом? — Потому что это бессмысленно, — повторяет отчаянно Лайт, едва сдерживаясь, чтобы не начать бродить туда-сюда. — Что бы я ни сказал, в итоге ты попробуешь вывернуть случившееся в свою пользу, либо отрицая, либо изображая раскаяние, чтобы сгладить углы. Это очевидно. Как и то, что те три дня оказались весьма продуктивными даже без непосредственного участия в расследовании, верно ведь, Рюдзаки? «Что он несёт? — Рюдзаки снова в полном замешательстве. Ему кажется, что он просто перестал понимать японский, ведь смысл чужой патетики абсолютно до него не доходит. — Какую пользу я якобы изначально хотел извлечь и извлёк за те три дня, что так задело Лайт-куна?.. Весь день он на взводе, мечется и никак не может найти покой именно рядом со мной, словно обиженный, что я мог...» От нечто сродни ужасу и шоку, пронзившего тело, глаза Рюдзаки медленно округляются, будто бы чтобы удостовериться в реальности стоящего впереди и хмуро отвернувшегося к окну Лайта. Чтобы охватить неожиданно возникшие домыслы, настолько дикие, с каждой секундой всё более походящие на правду, приходится задержать дыхание, лишь бы не упустить нить. Такого ведь не может быть. Невозможно, чтобы кто-то с буквально пустого места разогнал проблему до размера столь необъятного. — Лайт-кун... — Рюдзаки по-прежнему ошарашенно таращится на профиль чужого лица. — Я правильно понимаю, — начинает он с расстановками, точно пытается разминировать бомбу, — ты ведёшь себя так со мной сейчас, потому что решил, что произошедшее вчера было... С первого дня спланированной мной манипуляцией, чтобы позволить тебе поверить в роль моего «спасителя»? Что я всё подстроил и только отыгрывал плохое состояние, а ты об этом не догадался? То, как на миг расширяются чужие глаза и поджимаются губы, окончательно подтверждает сказанное. И Рюдзаки просто поверить в это не может. Полный абсурд. Сама предвзятость Лайта и откровенно животное недоверие к произошедшему вчера, как таковые, его не задевают. Такая параноидальность даже восхищает, ведь слепо вестись на любое мановение абсолютно неразумно, а в их случае — смертельно опасно. Но даже его, Рюдзаки, разум, закалённый тысячами сложнейших дел и способный составить сколь угодно длинную и сложную цепочку выводов при наличии минимальных данных, просто не способен осмыслить настолько извращённую, иррациональную и возникшую, очевидно, за каких-то пару минут цепь. Такие масштабы одновременно поражают своей нелепостью, но в то же время не могут не очаровать. — Лайт-кун... Если я прав... — потрясённо сглатывая и теперь уже уставившись на ковролин, Рюдзаки с трудом подбирает слова. — То тебе определённо нужно меньше думать над простыми вещами. То, в чём ты себя убедил... Этого просто не существует. О том, что после пробуждения мысли обернуть всё именно в такую обëртку для собственного же восприятия случившегося у него самого действительно присутствовали, он разумно умалчивает. Да что говорить: до этого самого момента осознания причины внезапной нетерпимости со стороны Лайта они всё ещё ютились в голове. Это был якорь. Опора, которая позволяла удержаться во время шторма, обрушившегося, стоило лишь начать разбираться в собственном отношении к нечто настолько интимному и неизведанному. Рюдзаки нужно было как-то уравновесить себя, вернуть холодный ум, ведь случившееся ему понравилось что в моменте, что когда воспоминания о тех прикосновениях, мягком голосе и тепле тела прокручивались в памяти на следующий день. Ему было хорошо. Комфортно. Ему хотелось той спонтанной близости тогда и потом. Хотелось почувствовать, каково это, когда хочется прильнуть ближе, а не отстраниться, вдохнуть аромат духов глубже, а не резко выдохнуть, ведь в затылке моментально запульсирует мигрень из-за сенсорной перегрузки. Хотя бы из любопытства. И Лайт, Кира, вобрал в себя все эти желания, стал их квинтэссенцией, и даже больше. Недвижимо лёжа сегодняшним днём в кровати с давно опустевшей половиной, Рюдзаки окончательно удостоверился, что теряет бдительность и не слишком тому сопротивляется в том числе из эгоизма. Находиться в смертельной близости с Кирой, физической и психологической, постоянно искать способы подобраться ближе, вместе с ним отдавать происходящему всего себя неимоверно интригует и будоражит. Кто ещё так сможет? Однако признавать это опасно. Поэтому Рюдзаки нашёл было выход — трактовать проявленную уязвимость, как задел на выгоду для себя, и после тех откровений, тех слов о том, что Кира нуждается в нём, действительно начать помыкать противником так, как того требует расследование. Но, когда оба оказались на кухне, от вида душащего в себе досаду и разочарование Лайта в Рюдзаки что-то изменилось. Закрались сомнения, стоит ли оно того и не принесёт ли больше вреда, чем пользы. А теперь уже, после произнесения идеи о «заранее спланированной ловушке», осуществлять её всё равно лишено смысла. Невозможно атаковать тем, о чём другой человек уже знает и ждёт удара. А Лайт затерялся в самоанализе и самобичевании настолько, что уже видит подтекст в любом действии. И ему жизненно необходима ясность. Какой угодно, но чёткий ответ на неозвученный, но закономерный вопрос: «Где теперь проходят границы дозволенного?». — Лайт-кун, — Рюдзаки шумно вздыхает. — Я понимаю: ты хочешь быть уверенным в том, что происходит. Прости, но я не могу дать тебе прямого ответа. А говорить пространно я не умею. К тому же... Всё это в новинку для меня. Он глядит на несколько тоскливо опустившего взгляд юношу, который, очевидно, в не меньшей растерянности, что делать дальше. Находиться на перепутье отвратительно и изнуряет, а терпением тот едва ли обладает. Рюдзаки сочувственно приподнимает уголки губ, шагнув ближе и пробуя заглянуть в чужое лицо. — Откровенность всегда страшна и рискованна — в том её ценность. И я ценю то, что ты сделал и говорил вчера. И знаю, что ценишь и ты. Вот только... В каком ключе? Лайт в смятении сводит брови, поворачивая голову. Что это значит? — Лайт-кун слишком привык надумывать, — прочтя вопрос по глазам, поясняет поддразнивающе Рюдзаки без какой-либо злости. — И редко бывает честен даже с собой. Для Лайт-куна правда ценна лишь как инструмент и ассоциируется только с возможностью быть использованным, ведь он сам поступает так с теми, кто ему доверяется. «Поэтому ты так испугался. Поэтому весь день пытался перебросить злость за свою "опрометчивость" на меня, чтобы не винить в дальнейшем нападении себя же». — Лайт-кун должен понять, что честность — весьма полезная вещь не только для манипулирования, — шутливо поучает Рюдзаки, на что Лайт уже закатывает глаза. — Например, скажи ты прямо о своих мыслях ещё днём, мы бы сэкономили... — он невероятно сосредоточенно смотрит в потолок, подсчитывая. — Семь с половиной часов. Тот наблюдает за ним с кислой миной, мол, уже все всё поняли, замолчи наконец. — Но, полагаю, — не внемлет намёку Рюдзаки, — теперь мне стоит следить за новостями о пропаже орудующих по вечерам от имени Киры группировок? Не делай удивлённый вид, Лайт-кун, — прерывает он только-только приоткрывшего от растерянности рот юношу. — Понять, зачем ты пошёл в принадлежащее якудза «заведение любви», когда в новостных каналах иногда выкладывают видео о калечащих горожан группировках, довольно легко. — Не понимаю, о чём ты, — идеально отыгрывает неосведомлённость Лайт, чем только усиливает чужое веселье. — Знает ли Лайт-кун, почему мог меня заинтересовать? — Рюдзаки отходит к дальнему, отчего-то не занавешенному окну. Другой задумчиво сводит брови. — У меня много отличительных качеств, — пожимает Лайт плечами скучающе. — Потому что ты Кира, — сдерживающая шторы плотная верёвка со свистом развязывается, и Рюдзаки с прежней оживлённостью поворачивается к уже готовому отрицать всё собеседнику. — И я говорю не о данном журналистами прозвище, которое наверняка не польстило твоему самолюбию. Я говорю о тебе. — Он подходит ближе, заискивающе наклоняя голову вбок: — Лайт-кун, ты упоминал, что хочешь стать детективом. Твой отец тоже говорил об этом, но не смог объяснить почему. — Как я уже говорил, хочу помогать честным и законопослушным людям, — отвечают просто. — Сколько себя помню, я всегда хотел бороться с несправедливостью. — А мне видится, что поимка преступников тебе приглянулась тоже больше из скуки. Ты молод и наивен, и это не плохие качества. Я склонен думать, что у людей в принципе нет таковых. Всё зависит от цели, для достижения которой их применяют. — Я не понимаю тебя, — Лайт качает головой. — К чему ты клонишь? — К простому. Лайт-кун, как думаешь, из тех более чем двух тысяч раскрытых мной дел какое процентное соотношение в них преступников с психопатией, живущих в собственном мире и деградирующих в нём с малого возраста, и преступников, кто имеет какую-никакую личность, а не набор фиксаций? А в делах, расследуемых полицией любого государства? Лайт настороженно прищуривается. — Кира — уникальный случай, — продолжает Рюдзаки, неотрывно смотря в чужие глаза с чем-то, похожим на одержимость в них. — Мотивы очевидны, логика понятна, хотя не выдерживает реальности, а ущерб всему миру неописуем. Однако ты ухищряешься проворачивать всё так, что даже мне удивительно, — от задумчивости голос становится глубоким и низким. — С тобой интересно общаться, за тобой любопытно наблюдать. Твои действия не коррелируют с твоей психикой. Ты не в стагнации, ведь не психопат, но и не осознаёшь, что творишь, ведь считаешь себя непогрешимым. Исключительность такого случая меня и привлекает. — Палец оказывается у рта. — Мне нравится разбирать загадки, заявленные как «не имеющие решения», чтобы доказать его наличие. У каждой оно есть. У тебя тоже — в этом ты не особенный, Лайт-кун. Но не могу не отдать должное: твоё дело, возможно, наиболее захватывающее за всю мою карьеру. А без тебя его и не было бы вовсе. Разрываясь между порывом бездумно принять неприкрытую похвалу и отмахнуться от буквально россыпи приятных слов, нешелохнувшийся Лайт выдерживает прямой взгляд так, словно, если моргнуть, пропустит удар. К чему все эти россказни внезапно? — Пойдём, — Рюдзаки мягко берёт так и не определившегося Лайта за руку и под растерянный вдох утягивает к столу с компьютером в дальнем конце номера, по планировке напоминающего их временный штаб в отеле. — Покажешь и расскажешь мне, как пришёл к выводу о необходимости взятия образца почвы у ангара в парке Укима и опроса провизора Токио Синдзо Клиник. Тот фыркает. — Ты разве сам уже всё это не выяснил за время моего отсутствия? — Лайт скашивает упрямый взгляд вбок, но идёт следом. — Хочу услышать это от тебя, — Рюдзаки посылает ему через плечо ту самую нелепую, но забавную улыбку, затрагивающую только уголки губ. От опалившего загривок смущения и тепла в груди Лайт несколько мгновений не может оторваться от, кажется, впервые действительно заблестевших, тёмных глаз, и лишь останавливается с приоткрытым ртом, когда ладонь отпускают, усаживаясь в полностью повёрнутое к нему кресло. Рюдзаки нетерпеливо перетаптывается, будто на жерди, устраивает ладони на коленях, после чего глядит на него с такой сосредоточенностью и предвкушением, точно готовый выслушать успехи ребёнка родитель, которому действительно это важно. Но не из-за самого факта их свершения. Ему хочется услышать, как тот добился результата. С какими эмоциями добирались до него. Было ли увлекательно? Было ли тяжело? Долго ли? Быстро? С непривычки от такого рода внимания Лайт, уперев руки в бока и отвернув голову, начинает пересказ своих действий и рассуждений скомканно и сухо, так, будто всё это само собой разумеющееся, не требующее детализации и углубления. Но Рюдзаки не отстаёт. Мягко вклинивается в рассказ, не перебивая, но задавая уточняющие, нередко наводящие вопросы во время пауз, вроде «Долго пришлось искать ту новость?» или «Получается, настолько просто?». И постепенно, довольно быстро Лайт поддаётся, расслабляясь всё сильнее и рассказывая со всё бо́льшими подробностями, в том числе — со своими мыслями в те моменты. Под конец так вообще не замечает, как начинает медленно расхаживать туда-сюда под ни на секунду не теряющим его взглядом, жадным до подробностей и полностью заворожённым. С застывшей улыбкой покусывая ноготь, Рюдзаки находит неожиданно приятным всегда ненавистное мельтешение перед глазами, которое никогда не позволяло ни на чём сконцентрироваться. Его увлекает следить за плавной и, очевидно, на самом деле естественной для привыкшего поддерживать образ хладнокровного человека жестикуляцией красивых и изящных рук юноши. За тем, как сияют не видящие его сейчас глаза, перед которыми вновь проносятся воспоминания минувшего дня, и как с каждым новым словом Лайт чувствует себя всё более свободно. Перемены настолько разительные, что можно невольно задуматься о подмене того нервного, беспрестанно гудящего от напряжения юноши этим, другим. Открытым и источающим «мягкость» всем своим видом: от слегка выбившихся из идеальной укладки волос до лёгкой, со вкусом подобранной одежды. Обманывать себя Рюдзаки никогда не собирался даже в раннем детстве. Эти крайности, какими бы противоречащими друг другу они ни были, составляют одну-единственную личность. Личность настолько незрелую, что её обладатель до сих пор за свои девятнадцать лет не может прийти с ней к согласию и осознать, чего хочет, но в то же время настолько плотно сбитую и сформированную, что в ней трудно найти прореху, чтобы разобрать на куски. И с каждым днём Рюдзаки понимает, что признаёт человека перед собой всё больше. Самомý неуступчивому, ему известно, чего стоит отстаивать своё мнение перед обществом, поступать не по писанным законам, а так, как требует ситуация, мирясь со скукоживающейся от каждого неоднозначного решения совестью. Любые труд и старания заслуживают признания. Бесспорно, Кира — оторванный от реальности идеалист и оптимист, не ведающий в полной мере, что творит, ведь не задумывается о последствиях, так как банально не имеет достаточно опыта, лишь теорию и мечты (и не только те, что затрагивают большинство). Но его идея L ясна. И как бы противен ни был способ её достижения, не вызывать уважения такое упорство, продиктованное не животной ненавистью, а цинизмом и расчётливостью, его попросту не может. — Ты молодец, Лайт-кун. Хорошая работа, — по окончании пересказа проговаривает Рюдзаки мягко, от которого другой изумлëнно моргает, но моментально возвращает себе прежнюю невозмутимость. — Что ж, — хмыкает отстранённо Лайт, привычно скрещивая руки на груди и отводя взгляд, — я мог бы и быстрее управиться, конечно, но всё равно спасибо. — Я не о результатах говорю, — Рюдзаки мягко качает головой, чем снова вгоняет встретившего его взгляд собеседника в замешательство. — Ты молодец, Лайт-кун. Ты хорошо поработал, а не сам итог «хороший». Это ты постарался. Мы сэкономили кучу времени, благодаря тебе. Из-за защемившего в груди чувства Лайт на секунду невольно кривится и отступает на шаг, словно от плеснувшей прямо в лицо воды, не зная, как реагировать. Отпираться смысла нет, отрицать тем более — без него никто из группы расследования не продвинулся бы ни на шаг в деле с культом. Скромности здесь не место — всё, произошедшее сегодня, лишь его заслуга и успех, только он справился с обязанностями превосходно. Но как же непривычно и странно слышать, что фокусируются не на блестящем итоге, а на нём самом. Отмечают его труд, приведший к сухому остатку, признают усилия и хвалят именно его, а не сам результат. И Лайт не может отделаться от мысли, что это приятно. До покалывания в кончиках пальцев приятно. Как если бы на с детства имеющуюся дыру внутри наконец нанесли толстый, пусть даже не проживущий долго шмат шпаклёвки. Видя чужое смятение, Рюдзаки не может не приподнять уголки губ. — Ты голоден, Лайт-кун? — переводит он тему, чтобы избавить другого от неловкого положения. — Я поужинаю дома, — тот сразу поднимает ладони в вежливом отказе. — В отличие от тебя, мне по-прежнему нужно посещать университет, а добираться отсюда... — Я вызову тебе такси. — Рюдзаки, правда, не стóит, — Лайт уже слегка раздражается из-за смущения. Не хватало ещё, чтобы за него платили — это унизительно. Рюдзаки невинно наклоняет голову вбок в попытке угадать, что на этот раз не так. Сейчас ответ ясен и выбивает из груди искренний смешок. — Своим предложением я попрал твою мужскую гордость, Лайт-кун? Тот смеряет увлечённо сминающего губу пальцем собеседника убийственным взглядом, после чего вздыхает. — Я пойду. Первые же два шага к выходу — за рукав мгновенно цепляются, ловко соскочив с кресла. — Нерационально по приходе домой тратить время на что-то, помимо душа и сна, — произносит Рюдзаки недоверчиво оглянувшемуся через плечо Лайту. — К тому же, — он преувеличенно задумчиво отводит взгляд в сторону, — я тоже давно не ел и из-за тебя не выпил свой чай. Второй, поперхнувшись возмущением, вытягивает руку из хватки и поворачивается полностью. — В каком смысле «из-за тебя»? Перед уходом я насыпал чай в заварочный чайник. — Но на этом всё, — не видит решения проблемы Рюдзаки. — Чай ведь не был заварен и налит в чашку. От такой наглости Лайт застывает с приоткрытым ртом, пару раз моргая. — Извини, — он заранее примирительно приподнимает руку перед продолжением, — но... Ты еду ел прямо со сковороды и из кастрюли? — Нет, конечно, — равнодушно отзываются. — Хотя в процессе перекладывания на тарелки я немного испачкал кухню. Если бы ты сам всё переложил, уверен, такого бы не произошло. Искренне потрясённый, Лайт натужно выдыхает, упирая руки в бока и ненадолго опуская голову. Это — лучший детектив столетия, Боже... — То есть ты хочешь сказать, что не способен даже чай себе заварить, и поэтому ты не пил его в течение всего дня? — Я умею заваривать себе чай, Лайт-кун, — бурчит оборонительно Рюдзаки. — Но я не люблю доделывать за другими их уже начатые дела. Уверен, и ты тоже. — Почему тогда Мацуду-сана не попросил сделать тебе новый чай? Или он с отцом не возвращались в штаб? — Возвращались. Но я хотел хорошо сваренный чай, — тонко намекают на нежелание доверять мужчине настолько важную работу. — И я не ужинал тоже. От вида якобы озадаченного царапания нижней губы Лайт не знает, что снедает разум больше: злость за слишком явное притворство и отыгрывание беспомощности или глупое желание позаботиться. Пока что выигрывает упрямство. — Значит, закажи себе еду, пока не поздно, и поужинаешь. — Лайт-кун сам не ест готовую еду, а мне её советует, — Рюдзаки бубнит, смотря на другого с детским укором. — Очень лицемерно с его стороны. Друзьям ведь всё самое лучшее, разве нет? Тот закатывает глаза, качая головой и подавляя стон. — Ты же сказал, что перестанешь обращаться ко мне в третьем лице, — звучит устало и смиренно, что моментально считывают, как капитуляцию. — Мне просто нравится видеть, как ты хочешь, чтобы мы были ближе, Лайт-кун, — Рюдзаки подталкивает Лайта в плечо, мол, идём уже, не встречая сопротивления — только тихое цыканье языком. — И что ты хочешь поесть? — озирается на второго Лайт на выходе из номера с таким вздохом, словно его обрекают на ужасные мучения. — В идеале — что-то сладкое, — отвечают не раздумывая, закрыв за собой дверь и отправляясь вдвоём по коридору. — Но я ценю твоё время, поэтому не буду требовать от тебя выпечки. Мне подойдёт что-нибудь сытное, но с высоким содержанием сахара. — Хорошо, — Лайт пожимает плечами. — Что-нибудь придумаю. — И кофе. И, пожалуйста, сделай несколько чашек, чтобы их можно было просто подогревать. Не хочу тратить время на его варку каждый раз. Скривившись, Лайт косится на пристроившегося рядом Рюдзаки, как на абсолютно безнадёжного ребёнка, чего тот либо не замечает, либо игнорирует, смотря лишь вперёд. — Не хочу огорчать, — начинает юноша, нажав кнопку лифта, — но ты пьёшь не чёрный кофе, а с добавлением молока. Оно имеет свойство сворачиваться. — Значит, размешаю ложкой. — Почему просто не сделать новый кофе? — слегка теряет терпение Лайт, заходя в только прибывшую кабину, после чего выбирает первый этаж. — Я же сказал: потому что это долго, — невозмутимо юлит вставший слева Рюдзаки. На это, разумеется, не покупаются. Догадка о настоящей причине таких «жертв» приходит так же быстро, как и одна весьма интересная идея. Хитро прищурившись, Лайт незаметно скашивает взгляд на ни о чём пока не подозревающего Рюдзаки, пока внутри от предвкушения закручиваются узлы. «Вот завтра и посмотрим, прав я или нет», — посмеивается он про себя, когда двери лифта наконец закрываются.

━━━━━━━━━━━

За высокими, подгнившими, металлическими стенами ангара стоит непроглядная тьма. Уже за полночь. Тусклые лучи белёсой луны косыми иглами утыкаются в голый пол через дыры в крыше. Всё поскрипывает, пахнет железом. Ржавчиной. Распадом. Отовсюду в ночи слышится шелест плотно обступивших просторный участок кедров, что недавно отцвели, зелёные листья вьются в воздухе и в пыли просёлочной дороги застревают в мерно покачивающейся траве. Холодный ветер подвывает за уцелевшими окнами, свистит в щелях то тише, то пронзительнее. Огоньки расставленных на первом этаже свеч трепыхаются, тускло освещая сидящих по обе стороны ангара на коленях перед скромной пустующей кафедрой людей в непроницаемых балахонах. По десятку человек на ряду, в центре — широкий проход. Они безмолвно склонили головы под большими капюшонами, верхнюю часть безэмоциональных лиц скрывает чёрная тень. Кулаки их покоятся на ногах, дыхание ровное, почти в унисон. Женщины и мужчины. Юноши и девушки. Они ждут. Вибрация перил на одной из лестниц позади, шорох скользящего по ступеням плотного подола. Тихие, размеренные шаги босых ступней по ледяному бетону. Не поднимающие голов люди едва видят из-за краёв капюшонов проходящие в свете свечей по центру сначала одну пару ног, чуть позже — ещё по две, одни за другими, справа и слева, под одинаковыми юбками в пол. Все собравшиеся знают — всего избранных не пять, а именно четыре. Лишь им, воспевающим Его, так позволено. Смерти бояться не нужно — она должна быть на их стороне. Быть их покровителем. Лидер не разделяет ничьей власти и не обладает собственной. Он передает её, знания, силу, волю и прощение Бога, будучи посланником Его, сосудом Его благ и любви к человечеству, которыми делится по Его наставлению. Скрывая личины под капюшонами, пятеро поднимаются по трём ступеням на устланный сливовым ковром пьедестал трапециевидной формы. Лидер встаёт за импровизированную кафедру из тёмного дерева, чьё подножье освещают тающие свечи. Остальные, смиренно держа руки в широких рукавах, — по двое позади него в самом конце. Закрытые на ставни массивные двери за их спинами грохочут чуть громче из-за зарождающейся непогоды. В почти оглушительной тишине Лидер медленно поднимает обе руки так, словно тянется к почти синхронно снимающей капюшоны пастве. Лишь ему и четырём избранным дозволено не показывать личину перед Богом и остальными, ведь они — приближённые Его, возлюбленные помощники Его, безгрешные или прощённые. — Да будем прощены мы за деяния наши, — зычно начинает Лидер, — ибо познали мы истинного Бога. Собравшиеся в ангаре люди хором повторяют известное всем начало каждого собрания. Никто по-прежнему не смеет поднять головы. Лидер властно берётся за борты кафедры, доходящей ему до низа груди, слушает, как утихает эхо произнесённой молитвы, прежде чем продолжить. — Мы собрались здесь по велению Бога, во имя замыслов Его, которым обязались помогать осуществиться. И Бог как никогда нуждается в нас, братья и сестры. Утром я получил Его послание. Он говорил со мной! Передал указания, которые я сейчас должен буду передать вам. Он сообщил мне, что в грядущий вторник, уже завтра, мы должны понести Его волю по городу снова, со всей имеющейся в нас силой и верой! — Голос становится громче, воодушевлённее: — Мы пройдём по улицам, где ступают отрекающиеся от справедливости Его! Даруем им мудрость или наказание за отречение от Него! Мы должны идти, не страшась земной кары, но во благо Его! Мы должны не робеть перед непосвящёнными, но смести их, как ураган — сосны, ибо Он обещал не наказывать нас за это. Лидер медленно переводит дух, в позу возвращается статность. Он внимательно поворачивает голову то на один ряд людей, то на другой. — Завтра нам уготована честь сопроводить ученика Его до места единения с Ним. На наши плечи возложена обязанность защитить Его и ученика Его, покуда Ему будет необходимо. Будьте готовы. Грядёт самый знаменательный для нас день, и мы удостоены Им присутствовать там первыми. Тем, кто сомневается в своих силах, Просветитель дарует напутствие и внутренние силы. Один из стоящей позади четвёрки едва склоняет голову, подчиняясь приказу свыше. — Есть ещё одно послание, которым Он меня наградил, — оглашает Лидер, широко разводя руками, словно бы принимая милость прямо сейчас. — Сегодня по заслугам воздастся проводнику воли Его на землях города. Роль его подошла к концу. Он больше не намерен тянуть. Новый проводник будет избран Им в этот же день. Он обещал сообщить мне его имя, и я внемлю. Те из вас, — он обводит паству ладонью, — кто боится прогневать Его, кто запятнал свой разум скверной, после очищения вправе попросить у Просветителя Индульгенцию нужной вам силы. Серьёзность грядущего повисает в воздухе. В окнах вспыхивает далёкая молния, затем, точно предзнаменование, по небесам прокатывается рокот грома. Металл стонет чуть громче, огонь свечей грозится потухнуть. Кто-то из преклонившихся судорожно выдыхает от страха. Лидер понуряет голову, как если бы тоже смиренно принимал неизбежное. Но их обрекает на то судьба. Сам Он. Нельзя отворачиваться и страшиться — только быть готовыми. — Встреча Его с учеником Его позволит Ему стать ещё сильнее и разборчивее в преданных Ему людях. Она может пасть гибелью на тех, кто не до конца очистился, чтобы выдержать новый, ещё более яркий свет Его, — проносится по ангару лишённый сострадания голос. — Не имейте жалости к себе. Не считайте себя выше Его, хитрее Его. Избавьте себя и близких своих от бремени скверны окончательно и наверняка. Не скупитесь на Печати Бога — всё воздастся сполна. Ведь лишь те, — Лидер прикладывает руку к сердцу, — чья совесть чиста, достойны воспевать имя Его и жить под защитой Его. Внимающие каждому слову люди все, как один, словно в трансе, начинают клониться к голому полу, пока едва не упираются в него лбом. Именно такими — скукожившимися в позе эмбриона, слабыми и кроткими, не разгибающими спины из-за отмаливания грехов — должны быть несущие Его волю, ведь Он спасёт лишь тех, кому нужна Его помощь. Очередная вспышка снаружи, по крыше начинают стучать первые капли дождя. — Мне было сказано, — запальчиво перекрикивает гром Лидер, артистично обводя рукой помещение, — что опрос можно завершить! Он уже выбрал Презренного и покарает уже сегодня! Это — наше Ему подношение! Дабы, после воссоединения с учеником Его, сохранил Он жизни наши, ибо Его мы! И Он принял этот дар! Выдохнувшись, схватившийся за борты Лидер с хрипами пытается устоять на дрожащих от экстаза ногах. — Очистимся же перед памятным днём! — возглашает он в начинающие гудеть песнь ряды. — Очистимся, покуда небеса снисходят помочь смыванию грехов и сомнений наших! — Лидер самозабвенно воздевает руки к небу: — Исполним нашу миссию, и отблагодарит Он нас своей добротой! Тягучий вой заполняет всё завибрировавшее силой пространство, каждый утонувший во тьме угол, заглушая свист поднимающейся бури и громыхание вот-вот оторвущегося шифера на крыше. Пролетающие сквозь дыры капли разбиваются об пол, с шипением тушат некоторые подтаявшие свечи. Плотный запах мокрого железа, дымящихся фитилей и сырой почвы кружит голову своей резкостью, насыщенностью и первобытностью. Одурманенные люди распрямляются, берутся за плечи соседей, начиная раскачиваться в такт незримой, но проходящей сквозь их сердца энергии. Веры в возможность помочь Ему преобразить мир. Кто-то свободно плачет от счастья быть частью великого дела, не вытирая щёк и не прерывая песнь. Лица других перекашивает отчаянная благодарность за честь быть одним из посвящённых в намерения Его. Когда песнь утихает, все встают с колен и стаскивают грузные ставни на входе на пол. Ворвавшийся внутрь ангара ветер распахивает одну из огромных дверей, та оглушительно ударяется о стену, дрожа после. Бесформенные одеяния выходящих колоннами на размытую, всю в лужах дорогу людей хлопают под его порывами, намокают и тяжелеют под косым дождём. Подошедшие к порогу пятеро человек спокойно наблюдают изнутри ангара за последним этапом церемонии. Сквозь бешено треплющуюся траву и скрипящие ветвями кедры, по уже топкой, липкой земле, люди, выставив руки перед собой, упорно идут через чащу к ртутного цвета реке, опасно несущейся и бурлящей. Уносимые бурным потоком ветки и листья мелькают на поверхности, с брызгами врезаются в гладкие камни на другой стороне рощи. Невзирая на холод и сырость, люди, будто заворожённые, один за другим на ходу снимают одеяния, оставаясь в моментально намокшем под дождём нижнем белье, и бросают их бесформенными кучками позади на узком песчаном берегу, после чего заходят в ледяную воду по пояс. Бледные от переохлаждения тела покрыты мурашками, трясутся от озноба, из-за которого зубы стучат и мышцы сводит. Но каждый нерасторопно, словно отринув физические ощущения, оставив лишь духовные, черпает воду и обтирает плечи, шею, бедра. Омывает ладони. Поливает себе на голову, в блаженстве подставляя лицо дождю, попадающему в глаза и рот. Небеса помогают реке смыть с них грехи и сомнения. Всё действительно предопределено. Он позволяет им подготовиться к сегодняшнему дню. Даёт последний шанс стать достойными его восхвалять, чтобы отсеять тех, кто был слеп к знакам и отринул милость Его на искупление.