Княже

Время летело мимо Дилюка, будто бы не задевая его. Он тонул в странных снах о прошлом, которого он не помнил и сны эти неизменно оборачивались кошмарами, от которых стыла в жилах кровь. Шипящий шёпот во снах талдычил строки пророчества, что он не мог запомнить. Кровь бежит струйками по крепким княжичьим рукам, чёрные волки воют, поют свои тоскливые песни и Дилюк путается окончательно видение о ком его посетило. Снова об отце? А об отце ли? Или о нём самом? Он бегал по утрам с Аату, но не говорил с ним. Он привычно отрабатывал взмахи мечом и копьём, но все его мысли были о другом. Он готовил, но часто его еда выходила пресной из-за задумчивости и стыд в такие моменты окатывал с головой, ведь остальные свои обязанности выполняли исправно и хорошо. Только он там был не к месту. Ведун и Аату не разлей вода, Маарит наслаждалась красотами и гуляла по лесу. Дилюк однажды видел её, отдыхающую рядом с большим-большим оленем и тот подставлял свою морду под её ласковые поглаживания. В лесу он иногда встречал девиц Лизы, но они не подходили к нему, не задавали вопросов и не предлагали помощи. Прятали взгляды и обходили как прокажённого. Он сел там однажды на пень, в тени старой скрипучей ели. Прокручивал в голове очередной непонятный сон, но подскочил, выхватывая кинжал, когда почувствовал чей-то взгляд. В лесу ведуна боятся было нечего, он знал это, но рука сама собою лишь крепче сжала кинжал. С кривой улыбкой из тени вышла сказительница. Покачала головой, хмыкнула. Начала было болтать всякий бред, как с ней обычно бывало, но все её слова пролетели мимо Дилюка. Он спросил у неё тихо, почему-то пересохшими губами: — Ты знаешь, что я вижу? Она оборвала себя на полуслове, качнула головой. Подняла голову к небу, после, щурясь, вгляделась в Дилюка. — Догадываюсь. Все подробности откроются мне только когда история завершится. Пока я вижу лишь основные детали. Самые крупные мазки. Понимаешь? — Почему я вижу всё это? — Потому что плохо спишь? Мало ешь и пьёшь? Слишком много думаешь о том, что видел и слишком мало о том, что чувствовал? Или… — Не можешь ответить прямо лучше вообще молчи. От твоей помощи только хуже делается. Он устало потёр лицо ладонями и встал. Пошатнулся. Мимолётно понял, что не осталось сил не то что на злость, даже на раздражение. Он устал. — Со мной это обычное дело, — она легкомысленно пожала плечами: — Но тебе лучше бы найти кого расспросить об очищающей силе купальего пламени. — Ты сама сказала прыгать! Ты сказала, что поможет! — Купала — ночь. А когда прыгнул ты? Моя сила и правда может заткнуть мне рот, но ведь ведун так великодушно познакомил тебя со своими соседями. Может, среди них есть кто— то, кто готов тебе помочь? Сны продолжали мучать его. Дилюк всегда просыпался разбитым, уставшим, и не мог перестать думать о том, что видел. Он потихоньку собирался в путь.

* * *

— Он мучается. Аату говорит это как бы между делом, словно в самом деле его совершенно не трогает тема разговора. И перекладывает Кэйе пару кусков мяса из общей тарелки. Они сидят за столом втроём: Аату и Кэйа друг напротив друга и рядом — княжич, пусто глядящий в свой остывший суп. Он не слышит их. Он слишком задумчив последние месяцы. Кэйа пожимает плечами. Притворяться, что происходящее с княжичем его совершенно не волнует у него выходит гораздо лучше, чем у Аату. — Разве это моё дело? — А разве нет? Им нужно поговорить. Аату знает: шансов нет. Гордости и силы идти против судьбы не хватит даже у Кэйи, что уж говорить о нём самом. Прилипший к ране бинт нужно срывать резко. — Что ты имеешь ввиду? — Вам суждено, разве нет? — Мы разорвём эту связь. Я буду свободен. — «Свободен», — Аату хмыкает и взгляд Кэйи становится острым, злым. Он словно говорит: «Давай, скажи это. Скажи и дай повод мне выплеснуть злость». — Ты будешь брошен. Как блохастый щенок. Удар ладонью по столу не пугает, как и собирающаяся буря. — Ты знаешь, что я… желаю тебе счастья. Но без него ты будешь пуст. Я знаю тебя, ты жил ожиданием этой встречи, ты мечтал о нём, ты… — Да что ты знаешь, — цедит Кэйа. — Знаешь ли ты кто запечатал его память? Знаешь, кто спас меня и как мы сдружились? — «Сдружились» — вновь фыркает Аату. — В губы дружили? Кэйа шипит. Аату наклоняется к нему ближе, почти ложась на широкий стол грудью: — Не напугаешь. И знаешь это. А ещё знаешь, что потом возненавидишь себя за то, что не помог сейчас. Упустил шанс. И… Кэйа целует его зло, кусаче. Тянет за ворот рубахи на себя, затаскивая на стол и Аату на мгновение ему поддаётся. Им пора взрослеть. И он хрипло шепчет это Кэйе в губы, отрываясь от него. Княжич смотрит на них пусто, тупо. Словно бы не видит их вовсе, лишь что-то своё, иное. А потом он медленно переводит взгляд с Аату на Кэйю и только сейчас они понимают, что замерли от его взгляда как перепуганные кролики. Княжич облизывает губы. Бледные, потрескавшиеся. — На поле? Это был ты? И если бы Кэйа сейчас был волком, то шерсть точно встала бы дыбом у него на загривке. Вопрос княжича детский, какой-то слишком простой и наивный. Даже его голос оказывается выше и тоньше, словно говорит не он. Кэйа сглатывает перед ответом немного нервно, но говорит ровно, как и всегда: — О чём ты? — Дядька закинул папу на плечо. А я был в пугале. И вдоль поля бежал волчонок. Такие голубые-голубые глаза. Как небо. Я помню. Волчонок, голубые глаза. Та девочка, которую я любил. Ты помнишь её лицо? — княжич хмурится, качает головой: — я не помню лица. А ты помнишь? Глаза такие голубые-голубые и смех такой дурацкий и… Он замолкает. Жуёт губами, снова смотрит в суп. — Меня нет. Не существует. Я — ошибка. Я убил мать, убил её, чуть не убил отца. Ошибки надо исправлять, но как исправить меня? Я уже есть. А их нет. Ты можешь убить меня, — он смотрит Аату в глаза: — можешь убить меня в день нашего рождения и забрать предсказание. Стать его судьбой. И он говорит это слишком просто. Обычно княжич бормотал себе под нос что-то о полях, идолах и волках. О девочках, глазах и платьях, но сейчас, пусто глядя им в глаза он предлагал свою жизнь. Аату медленно движется в его сторону, а Кэйа хватает за руку, больно сжимая запястье. — Да кем ты меня считаешь? Аату шипит, отталкивает его и отвешивает княжичу пощёчину. Почти нежно, только лишь для того, чтобы привести в себя. Кэйа же не церемонится. Жестко сжимает пальцами подбородок, поворачивая к себе и отвешивает такую оплеуху, что княжич падает на стол. Кэйа тут же вновь хватает его, заставляет смотреть себе в глаза и задаёт всего один вопрос: — Ты помнишь, что говорил только что? Дилюк качает головой. — Я молчал. Я ел. — Когда это началось? — Что? Аату уносит суп, чтобы его подогреть. — Всё это? Княжич отбрасывает от себя его руки. Зло, как прежде, но как-то слабо, тускло. Морщится, принимается ругаться, но прерывается на полуслове, вновь уходя в себя. — Что с ним? Аату кормит княжича с ложки. Кэйа нарезает круги по двору. Потом садится, хлопает себя по коленям и недовольно фыркает. — Неважно. Не наше дело. — Тогда перестань ногой топать. Это бесит. Ты замечал, он ест вообще? — Какая разница? Кэйа ворчит, огрызается, но даже не пытается увернуться от брошенной в него ложки. Знает, что неправ.

* * *

Дилюк приходит в себя от холода. Ноги сводит, выворачивает и он с удивлением глядит на воду. На золотеющие листья, на жирных белочек, готовых к зиме, и полусонных ежей. Он ковыляет, возвращается в свою светлицу в избе ведуна и берёт в руки сморщенное, подгнившее яблоко со стола. То, что он готовил себе в дорогу к степи. Его словно что-то толкает в спину. Нетерпеливо, недовольно, будто бы даже ворчливо. Он собирает вещи спешно, но рассеянно, седлает коня, в процессе несколько раз получая носом по голове за неправильные действия и уезжает, не замечая густого тумана. Ветер в степи резкий, ледяной, будто бы чем-то недовольный. Словно хочет выдуть из Дилюка душу, вытряхнуть её, повесить сушиться на ветку, как стиранные порты. Ему кажется, будто всё происходит во сне. Сам себе он чудится слишком хрупким, тонким, слабым. Потерянным. Он забывает развести костёр, просто сидит и разглядывает свои руки. То видит детские нежные ладошки, то мужские руки, какими их помнит, то чужие мозолистые длинные пальцы. Он медленно шевелит пальцами, следит за тем, как сухожилия шевелятся под белой кожей. Иногда ощупывает свои ноги и тело, смотрит себе же в глаза через отражение в клинке. Он теряется во снах и видениях, что одолевают его наяву. И всё проясняется. Резко, словно кто-то убрал стену. Он снова уверен в том, кто он, где его руки и ноги, какие у него глаза. А потом ему кажется, будто что-то со всей силы бьёт в лоб, хотя он готов спорить, что перед ним никого не было. Он заваливается на спину как-то медленно, словно тонет в густом киселе. И звёзды в небе яркие-яркие, словно хрусталь и жемчуг, которыми был расшит кокошник матушки. И тьма накрывает, кутает как воевода в свою волчью шкуру.

* * *

Он просыпается окоченевший, резко садится, и так же резко падает обратно от боли в спине. Кто-то звонко, переливчато смеётся над ним и Дилюка охватывает такая злость, какой он не испытывал никогда прежде. Он вскакивает на ноги, крепко сжимает кулаки и едва не рычит, но прикусывает язык до того, как с него посыпятся ругательства. Большие лазурные глаза слабо светятся в темноте, отражая свет яркого и жаркого костра. Его пламя понемногу оседает, треск перестает быть злобным и громким, словно он только вспыхнул, взметнулся едва ли не до небес алыми языками. И Дилюк садится туда же, где лежал, со злости хрустя пальцами. Он не может себе позволить ругаться с последним существом, что может ему помочь. — Почему они все на его стороне? Вопрос выходит совсем уж жалобным и обиженным, вырывается сам собой, хоть Дилюк и запрещал себе думать об этом. — Кто? Белый волк и его супруг? Они его вырастили. Лиза? Они давно знакомы и крепко дружат. Змий, Альбедо и селяне? Дружба, взаимовыгодный обмен, доверие, устанавливавшееся годами. Ты здесь чужак, княжич. Опасный, очень опасный. И то, что за тобой может прийти дружина во главе с воеводой Варкой и то, кем ты сам являешься тебе симпатий не добавит. — А ты? Он хихикает задорно, почти по-девечьи. Но глаза его сверкают силой и подозрением. — А у меня своё представление о том, что моему другу будет лучше. И, в отличии от всех остальных, я легко от него убегу в случае чего. Здорово, правда? Он снова хохочет, встряхивает головой и улыбается широко, ласково, немного печально. — Я прежде был покровителем земель, где ты родился и рос. Я помню юность твоего отца — ах, — он хватается за сердце и отклоняется назад: — какая романтичная была история! Какой эпос! Какие песни я о них пел! И как меня за это гоняли по городам и весям! Я едва не сорвал женитьбу твоего батюшки-князя, такие песенки я при его невестушке чирикал! Думаю, именно поэтому ваш воеводушка меня в числе первых на костёр притащил! — Воевода бы не… Юноша морщится и лишь отмахивается, перебивая: — Ваш воевода сердце себе вырвет стоит твоему отцу лишь попросить. Он тебе был добрым дядькой, но ты ведь знаешь прекрасно, какая об этих двоих идёт слава. Так что давай поговорим о тебе! Почему же они все на его стороне? А почему должны быть на твоей? Потому что у тебя красивые глазики да волосики? Ты хочешь, чтобы на твои вопросы отвечали, но наше племя не так устроено. У нас принято, что тот, кто сам думать не умеет знаний не достоин. Так что ответь-ка мне на вопрос, что с тобой сейчас происходит? Дилюк поджимает губы. Он не уверен. Он не знает, что отвечать. Он видит то, что было? То, что должно было быть, но не свершилось? Или всякие глупости, что придумывает его голова? — Раз ты так сомневаешься, то дам тебе три попытки! За каждый неверный ответ я буду давать тебе под зад! Юноша хлопает в ладоши и улыбается широко, весело, с явным ожиданием. — То, что не… Тяжело сглатывает. Улыбочка вольного ветра становится слишком уж гаденькой. — Я вижу то, что было. — Молодчина! Возьми с полки пирожок! — и он в самом деле протягивает Дилюку корзинку с горячими пирожками. — Понюхай, положи обратно! И пирожок в самом деле приходится отдать под громкое урчание живота. — А почему ты это видишь? В общем и целом? — Я с этим связан. Это было со мною. — Не совсем верно, но засчитаем! А от чего же тебя стали так сильно поглощать эти видения? — Моя связь с участниками тех событий стала крепче? Та девочка где-то рядом? Идёт ко мне? Мы скоро встретимся? Юноша радостно хлопает в ладоши. Смеётся весело, беспечно. Дилюку от его смеха и от надежды, которая против его воли просочилась в голос тошно. — Вот же мальчишка глуподырый! Тебе же эта овца рыжая столько всего наболтала, а ты всё мимо ушей пропустил! Хорошо хоть ко мне додумался приползти! Вставай! — он вскакивает на ноги и принимается разминаться: — Готовь свои окорока! — Это потому, что я прыгнул через костёр на Купалу! Дилюк кричит и ветер, вздохнув, отпускает его. — Тебе ведь объясняли про ночь, верно? Истончение стены между Навью и Явью? Оттого и очищает пламя этой ночи, но ты-то прыгнул когда? Олух. Баран. Пустоголовый. Связь миров начала истончатся, они отдалялись друг от друга и всё спутали в твоей голове вместо того, чтобы помочь. Понимаешь? — Нет. — То, что ты видишь было с тобою, но спрятано в твоей головушке кучерявой глубоко. Так, что сам не найдёшь. Скрыто за семью печатями? Пока дойдёшь семь пар сапог стальных стопчешь, и всё такое. Очистило бы тебя пламя Купалы — сняло бы засовы. Возможно, не все, магия крепкая, но с остальными бы ты сам управился. Но когда прыгнул ты миры отдалялись, вставали на места, твоя энергия спуталась с чужой и воспоминания чужие к тебе пошли вместе с твоими. В своих видениях ты смотришь на две жизни. — Я и папа? — Ты ещё узнаешь, почему вы так похожи. Но не от меня. Я помогаю своему другу, не тебе. По крайней мере пока что. А пирожки можешь есть. Ути, какой послушный мальчик, — он сжимает щёку Дилюка в пальцах и треплет, — и правда на место положил, воспитанный какой! Очаровательно! Кэйа бы за горячий пирожок бился насмерть. Дилюк, только откусив пирожок, осознаёт, что в самом деле никому нельзя доверять. Он изо всех сил старается не морщится, проглатывает кусок с усилием и тот встаёт поперёк глотки. Откусить ещё раз нет ни сил, ни желания. — Зови меня Венти. И он снова хохочет, весело и чуть гаденько улыбаясь. — А пирожок надо доесть, родненький. И куда-то исчезает, пока Дилюк со всей серьёзность взвешивает, что хуже: дальше оставаться в неведении или силой заталкивать в себя гадкий пересоленый пирожок с какой-то горько-сладкой травой вместо начинки.

* * *

— Что за волчара ошивается в твоём лесу? Они задумчиво перебирают ягоды, выбирая, какие пойдут на сушку, а какие на варенья. Отделяют листочки и веточки, смотрят, чтоб не было червяков и плесени. — А что за волчара? Аату облизывает черничные пальцы. Смотрит на Кэйю взглядом «Да, да, верю» и тот закатывает глаза, фырчит, встряхивает головой. — Я же просил его не показываться никому на глаза. — Сложно не заметить огромную волчью тушу, даже когда он старательно распластывается по земле, чтоб не было видно. Он как-то глуповат для оборотня, нет? Я думал вы все умеете прятаться, но этот ведёт себя совершенно по-дурацки. Кэйа вздыхает. Бросает работу, ложится на лавку. Сгребает в рот горсть ягод и широко зевает. Аату отмечает за собой абсолютно понятное желание укутать его в шубу, но вздыхает и лишь продолжает копаться в ягодах. — Это воевода из княжества, где я жил. К дочери приполз. — Дочери? — Она ему то ли родная, то ли нет. Они сами там разобраться не могут, — он отмахивается, тяжело вздыхает и принимается ворчать на что-то своё, как старый пёс. Потом продолжает, ещё более недовольный, чем раньше: — Пообещал её сыну своего князя. А она… — Твоему княжичу что ли? — Не моему. Не важно. Короче мать её боярыня такая… с хваткой. А её муж — то ли ей отец, то ли нет, — в церковники ударился. Но мне кажется, что он её всё-таки не отец. Хотя с лица похожи и вкусы одинаковые. Она должна была бы занять место воеводы при новом князе, но после новости о браке взбунтовалась и сбежала. Кричала, что лучше пойдёт за какую лесную ведьму, а не за княжича. И лесную ведьму она, кстати, нашла. Вот он и приполз на брюхе прощения просить. Аату смотрит на него долго, внимательно, хмуро. Вертит в руках алую и красивую клубничину. — Что? — Ты же шутишь? И Кэйа взрывается хохотом. Аату легко пинает его, кидает пустой корзинкой. — Ну бред полный же! Ты всё это наверняка на ходу придумал! В жизни так не бывает! Кэйа качает головой. Бросается корзинкой в Аату в ответ и скатывается с лавки на влажную и холодную траву. — Правда. Только Лиза его даже на порог не пускает. Да и он не особо пытается. Поползает перед дочкой на пузе и драпанет обратно к своему князю. Он принуждать не собирался. — Это тот воевода, что ловил и тащил на костры? — Да. Не хмурься, — Кэйа пальцами разглаживает Аату морщинку между бровей: — Не думай об этом. Всё равно не поймёшь. — Не думать о чём? О том, почему он своих же вёл на смерть? Почему убивал детей и беззащитных женщин? Почему тебя… — Да. Обо всём этом не думай, — Кэйа вздыхает, просит ласково и мягко. — Этого не поймёшь. Он псина верная — любой приказ своего князя исполнит. Всю жизнь перед ним на пузе ползает и будет так до конца. К тому же Дайн, как только почувствовал, что чужой пришёл на нашу землю сразу на него накинулся. Я их еле разнял. Визги, рыки, шерсть клочьями. Потом в воеводин тощий пушистый зад прилетело молнией Хальфдана. Дядьки с него глаз не спускают, ходят по пятам. Кэйа вздыхает тяжело и устало. Скатывается с лавки на землю, остаётся лежать на холодной траве, глядя в небо. Аату продолжает перебирать ягоды. Изредка бросается ими в Кэйю. Тот ловит ягодки ртом и магией, вздыхает от напряжённого молчания ещё тяжелее, чем прежде. — Я шкурой чую, что ты подбираешь слова, чтоб меня обворчать. — Он уехал куда-то с пустыми глазами, а ты и бровью не повёл. Ты ведь сам себе не веришь, когда говоришь, что он тебе безразличен. — Я, значится, по-твоему, в своих чувствах сам не разбираюсь, но ты-то меня понимаешь лучше всех. Какой ты проницательный, какой мудрый, какой… Аату снова кидает в Кэйю корзинку. Утомлённо массирует веки, щиплет себя за переносицу. — Как же ты мне надоел. Считаешь, что балованный княжич всё ещё дитя, а сам такой же. Если не хуже. Он ложится на лавку, одну за другой закидывает в рот битые и подгнившие ягодки. — Ты правда считаешь, что я хочу это обсуждать? — Я правда считаю, что у тебя ни стыда, ни совести, ни ума. И почему вообще я с тобой вожусь? — Потому что я красивенький? Они вздыхают вновь одновременно. Аату ловит за хвост Кэйю, пытавшегося слинять. — Ты стал плохо спать. Ты так отчаянно игнорировал княжича, что не смог заметить очевидного. Кэйа снова обращается в человека, сталкивает ноги Аату с лавки и передразнивает его, короча рожи: — Ни смог зяметить ачивидного. Принимается ворчать, по-дурацки фырчать и запихивать за обе щёки отложенные мятые ягоды. Щипает Аату за бедро, просит рассказать. Аату тоже ворчит. Отнекивается, обзывается, отмахивается. Они дразнятся, дурачатся, но, в итоге, Аату Кэйе сдаётся. Кажется, всегда будет сдаваться. — Он тоже плохо спал. — Ну что ты за человек! — Да дослушай ты! Аату спихивает возмущающегося Кэйю с лавки. Ловит его лицо в ладони, заставляет смотреть себе в глаза, упорно ловя убегающий взгляд. Говорит настолько серьёзно, насколько вообще может. — Дурные сны снились вам одновременно. Ваши души связаны, так ведь? Может быть так, что вы видели одно и то же? — Невозможно. Кэйа отвечает резко и твёрдо. Хмурится, принимается от волнения кусать губы. Всё-таки не выдерживает и вскакивает, принимается ходить кругами. — Невозможно. Его память запечатана, а те воспоминания, что остались свободны были изменены. Я напортачил с чарами, хотел изменить так, чтоб он вспомнил сам в шестнадцать, но… Неважно. Я точно видел прошлое во снах. Таким, какое всё было. Только наложивший чары может их снять. Если попытается тот, кто не причастен к первоначальным плетениям, то человек может сойти с ума. — Не разбираюсь в ваших сложностях, — Аату отмахивается, ловит Кэйю за руку, усаживает рядом. — Но твой дядя ведь как-то говорил, что все заклятья и чары плетутся так, что всегда есть лазейка. Если твой княжич на грани сумасшествия, то лучше спроси у дяди о других способах снять заклятье. Кэйа качает головой. Взмахивает рукой и корзины рассортированных ягод разлетаются по местам, пока он стучит ногтем по столу. — Лиза не будет мне в этом помогать. Она не хочет лезть в это дело и де́вицам своим не позволит. Альбедо вообще в такой магии не разбирается, дяди… Дяди пока заняты воеводой, а… — Змий. Недалеко, он стар и много знает, тесно связан с самой магией и в доме закончилось мясо. Кэйа перестаёт метаться, замирает. Щурится смешливо и чуть недовольно. — Ты как будто не помогаешь, а как ребёнка на базар отправляешь. — Просто я стараюсь мыслить здраво. Хоть кто-то должен ведь. — Пока у тебя не слишком-то хорошо получается. — Да. Бабушка всегда говорила, что ты плохо влияешь на меня. Она была права. Аату отвечает спокойно, а Кэйа в ответ снова фырчит и ворчит будто старый пёс. А потом всплескивает руками и Аату, даже не оборачиваясь, понимает это по хлопанью рукавов и звону серёг. — Почему ты вообще раньше мне не сказал? — Говорил я. Ты просто слишком любишь звук своего голоса и слушал себя, а не меня. — Ты присмотришь за всем тут? — За чем тут присматривать? За твоими драными портами? Кэйа быстро и крепко целует Аату в лоб и уносится прочь, взволнованно молотя себя хвостом по бокам.

* * *

Вольный ветер оказывается абсолютно невыносим и Дилюк понимает, почему прочие соседи его не жалуют. Слишком громкий, слишком непостоянный, слишком несерьёзный, слишком… Дилюку хочется закатывать глаза чуть ли не на каждую его фразу, а нос постоянно щекочет резкий запах медовухи и настоек. Он никак не может запомнить имя ветра. А он — вольный ветер — облизывает свои тонкие розовые губы, улыбается широко и гаденько, хохочет звонко и переливчато. Поит и кормит Дилюка какими-то противными травами и настоями, требует петь и пересказывать сны. Смотрит с затаённым холодом и печалью. — Что ты помнишь о своей первой любви? Дилюк ковыряет мозоль, неуютно передёргивает плечами. Ледяной степной ветер забирается под одежду, пощипывает бока и зад. Всё тепло от костра сдувает в противоположную от него сторону и как бы Дилюк не садился, ветер продолжает безжалостно его морозить. — Мы были ровесниками. У неё были родители. Она бегала босиком и… — Почему «Она»? Это ведь был «Он». — Кто «Он»? — Тот, к кому тебя и сейчас тянет. И Дилюку кажется, что его опять кто-то бьёт по голове. Он уже понял, что так действует заклятье. Понял, что магия выбивает из его головы то, что он знать и помнить не должен. Раньше все это делалось мягко, во снах, незаметно. Сейчас он хотя бы запоминает, что что-то забыл. И ещё он понял, что вольному ветру просто весело наблюдать за тем, как он падает на землю с закатившимися глазами. Придя в себя, он бросается комком земли в хохочущего юношу. Хмурится, до трещащей головной боли пытается вспомнить последние ответы колдуна. Рычит от досады, пинает костёр и угли разлетаются вокруг. Обжигается под звонкий смех, когда ветер кидает искры и жар ему в лицо. Он начинает по-настоящему искренне и ярко ненавидеть весь колдовской род. — Смешно тебе, да? И внутри него так ярко и жарко горит обида вместе с болью, что меч сам собою направляется вольному ветру в шею. И сталкивается с крепким луком. Взгляд лазурных глаз становится острым, резким, злым. — Так нынче князья алого рода платят за помощь? Помню дядька твой, Цветимир, был готов мне отдать всех своих коней за крохи той помощи, какой удостоился ты. Думаешь будто я лишь насмехаюсь? Память-то у тебя что дырявая сеть: ничего не держит. Мгновение: меч, сверкнув, отражая пламя костра, отлетает далеко прочь. Тонкие ледяные пальцы крепко сжимают щеки, заставляя смотреть в горящие божьи глаза. Ноги подгибаются, и он падает перед хрупким юношей на колени без сопротивления и сил. Только раненная гордость тихонько, боязливо ворчит где-то в глубине. — Не забывай, кто я. Благодарить ты должен за каждое моё слово, в ноги кланяться да следы мои на траве целовать. Нет слабых божеств. Есть лишь те, кто добр. — Венти… Имя само слетает с губ, минуя разум. Будто что-то вспыхнуло так быстро, что сам Дилюк этого воспоминания не уловил. Голову вновь простреливает болью и ему от чего-то кажется, что он в гробу под землёй и бердыш его сломан, а у городских стен отчаянно и зло воет волк. Жрецы Сварога в городе были почитаемы и известны. Его капище было большим, богатым и пепелище от него осталось невообразимых размеров. Дилюк видел его много раз. Но, покидая княжество, он совершенно не заметил другого сожжённого капища. И только сейчас, когда злой ветер пробирал его до костей, а не-людские пальцы заставляли смотреть в пылающие очи он вдруг вспомнил. Песни и скитания, перезвон гуслей и пение дудочек. Привязанный к позорному столбу юноша, хохочущий воевода, взъерошенный от злости отец. — Я помню. Ему холодно настолько, будто ветер из него всю душу выдул. Губы сухие, едва шевелятся, а глаза слезятся от того, что он слишком долго не моргал. Но ему не отвести взгляда от позабытого им бога. Сварог был покровителем их рода, а божеству ветра и песен принадлежала земля, которой он позволял им править. — Ты пел про волка, что сгорает в пламени и про князя, который в волчьих лапах навеки. Огромные белые крылья, отблески костров на стальных перьях, прохладные объятия и темнота. Он прижал их к своей груди как любимых детей, укрыл своими крылами, спрятав от мира и клинки крошились, раня его, и кровь текла по белой коже, капала с тонких точеных плеч им на головы, но никогда более им не было так спокойно и безопасно как тогда. Венти отпускает его и Дилюк больше не злится. Лишь с усталой обречённостью наблюдает за тем, как медленно кривится мир, и он вновь падает без чувств. Он приходит в себя лишь глубокой ночью и сразу же садится, будто всполошившийся олень. Тяжело трясёт головой, чешет затылок и замирает. Он кожей чувствует чужой взгляд. Руки, сами помня, где кинжал, тянутся к нему. Из невысоких и редких кустов на него глядят два сверкающих глаза и Дилюк бросается на волка, узнав очертания головы в темноте. Волк не даётся, удирает, комья травы и земли из-под его лап летят Дилюку в лицо. Он подскакивает на ноги, успевает уцепиться за чёрный хвост, и волк падает, обиженно и болезненно скулит, опасно щёлкает зубами рядом с княжьими пальцами. Дилюк знает, что его не укусят. Всё-таки надеется, что ведун не такой бессовестный, как он привык считать. Но обмирает, лишь взглянув волку в глаза. Зазевавшись, выпускает хвост. Будто бы не те. Но всё равно слишком знакомые. Волк снова бросается наутёк и Дилюк летит следом. Кричит в пушистую спину, но стремительно отстаёт. — Стой, псина позорная! Он задыхается, опирается ладонями о колени и падает на землю, совсем выдохнувшись. Волка не видно. Спрятался где-то, слился своей чёрной шкурой с темнотой осенней ночи. Дилюк наугад бросает камень, лишь бы было не так обидно и по-детски смеётся, когда удирающий волчий зад заносит от удара и бьёт о дерево. В лесу зверя будет уже не догнать.

* * *

— Ты колдуешь, — он шепчет весело и довольно, а под сердцем болит и трещит от того, как его губы задевают чужие. — Снова колдуешь же, правда? Это их секрет. Большой и страшный, пусть он и не понимает почему. И хочется плакать от того, сколько чего-то такого непонятного и больного в самых красивых глазах на свете. Серые как тучи, как волчьи шкуры, как прибрежные камни. — Немного. — Покажи. И прижимается лбом к его лбу, умирает от его горячего дыхания на своих губах, жмурится и желает, чтобы это никогда не кончалось. Мгновение — и он смотрит глазами птицы. Они летят далеко и быстро, ветер играет в перьях и ласково напевает песни. А он сжимает мозолистую горячую ладошку в своей и не хочет быть никаким князем. Никогда.

* * *

Дилюк просыпается резко, словно его выкинули за порог. Он не помнит лиц. Не знает, чей видел сон. Он запутался. Ему непонятно, сложно и боязно, а от того делается ещё обидней. Он утыкается лицом в колени и упорно убеждает себя в том, что он взрослый. Твердит себе, что всё разрешится, колдовские странности и недомолвки закончатся и всё станет просто и ясно. Он вспомнит кого любил, откажется от этой связи, возьмёт себе достойную жену и будет великим князем, как и положено мужчине его рода. Он взрослый. Он славен своей удалью, своим мастерством сражаться. Не так уж сильно его задевает всё происходящее, не так ж горько ему от судьбы быть нелюбимым, не так уж давит на него ответственность за княжество, не так уж часто он мечтал о счастье и домашнем тепле. Не так уж глубоко он утонул в штормовом взгляде ведуна, не так уж страшно ему будет с ним собирать крапиву, не так уж важна такая редкая и сильная связь двух душ. Не так уж ему хочется, чтобы матушка обняла, укрыла богато расшитыми рукавами от мира и спрятала от бед и печалей, напевая колыбельную. Не так уж он скучает по женщине, которой никогда не знал. Он хлюпает носом и ненавидит себя за это. Он слишком устал, хотя ничего не делал и его от самого себя тошнит. Он слишком слаб, и эта мысль делается последней каплей. Дилюк никогда не любил плакать при отце, пусть тот и утешал со всей своей нежностью и лаской. Ещё хуже было лить слёзы при воеводе. Тот был так же добра и терпелив к Дилюку как князь, но стоило глянуть на его когда-то перерезанное горло, как стыд накрывал с головой. Воевода не плакал даже когда ему вспороли глотку. А он — княжич, наследник, тот, на кого все надеются, — ревёт как маленький. Как самый жалкий и глупый мальчишка на всём белом свете. Он сжимает до скрипа зубы и кусает губы. Крепко впивается ногтями в предплечья, душит в себе всхлипы и всей душой ненавидит свои слёзы. Жалкие и глупые, как он сам.

* * *

— Ты только люби меня, ладно? И в груди всё расцветает и поёт от этих слов. От робкой надежды, от искренней просьбы. Дилюк берёт его ладони в свои, тянет к себе ближе. Укладывает его руки себе на талию, сам обнимает в ответ. — Конечно я буду тебя любить. Всегда-всегда. Даже когда мир рухнет я буду твоим. А ты моим. Да? Он чмокает в щёку. Глупо хихикает от смущения, укладывает голову на плечо и прикрывает глаза. — Да. Ответ совсем робкий и тихий, шёпотом прямо в ухо, а оттуда — сразу в сердце. — Я твой. Всегда-всегда? Правда? — Всегда-всегда. И что-то на мгновение крепко-крепко сжимает сердце. Дыхание перехватывает, делается невыносимо страшно, горько и холодно, но это всего миг. А потом внутри лишь набирает силу тепло, готовясь стать пламенем. И костёр позади плюётся в небо снопом искр, трещит дровами громче и яростней, чем было. — Прыгнем? Шёпот в ухо. Быстрый, короткий, будто он боится о таком спрашивать. — Конечно. Рука в руке. Разбежаться, глянуть друг другу в глаза, захохотать, от переполняющего изнутри счастья. Пламя мимолётно жаром лижет пятки, они несутся дальше, не разнимая рук. Дилюк кружит их, жмурится от радости. Стягивает с синей макушки венок, нахлобучивает сверху свой. А второй венок, словно княжеский венец, на его чело возлагает он.

* * *

Он проснулся бы в слезах если б не уснул в волчьем теле. Встряхивается, чешет за ухом. Надоедливые иголки путаются в шерсти, в воздухе уже пахнет приближающимися морозами. Ему горько и страшно. Он почти смирился с тем, что пророчество было ложью. Почти отпустил глупого и драгоценного княжича, почти освободил своё сердце для новой любви, почти убедил себя в этой отчаянной лжи. Ему так страшно от того, что в заклятьях что-то пошло не так и Дилюк рискует сойти с ума. Так страшно, как не было уже много лет. И так за них обоих обидно, что жалкий скулёж вырывается сам собой. Эта обида сидит в нём давно и прочно, ещё с тех пор, как он узнал, что их судьба лишь дурное наследие Дилюка. Что их горе и боль лишь отражение тех, что пережили когда-то другие князь и волк. И столько лет он мучался размышлениями о том, сами они полюбили друг друга в детстве или чужая судьба, наложившись на них, толкнула друг к другу? Совсем глубоко задумавшись, он отпрыгивает от внезапно вынырнувшего из кустов волка. Воевода фырчит, щурит свои серые глаза и склоняет голову набок, будто бы спрашивая. Кэйа закрывает разум. Он ничего не хочет слышать, ничего не хочет отвечать, ничего не хочет знать. Воевода крепкой рукой ловит его за хвост и тянет на себя, принимаясь отчитывать. — Почему он ничего не помнит? Я был уверен, что у вас тут давно уже это ваше «Долго и счастливо», а ребёнок в поле плачет. Ты опять всё усложняешь. Тебе самому не надоело разве? И Кэйа никогда так не радовался дяде. Потому что даже воевода отступает на шаг назад под его ледяным взглядом и низким рычанием. И Кэйа сбегает, пока эти двое не начали драку. — Ты лишь щенок на побегушках у князя. Но всё ещё смеешь зваться волком? — Мы сами выбираем кому быть верным. Выбрал ты, выбрал я. Дальше уже личное дело каждого. И воеводин ответ простой, честный. Он верен не тому, кому следовало бы быть верным волку. Он живёт не так, как следовало бы такому богатырю. Он любит не того, кого следовало бы, но этот путь он избрал сам и остаётся ему верен. Дайн принял поражение, не вступив в схватку за сердце своего мужа. Воевода осаждает непреступную крепость всю свою жизнь. А сам Кэйа лишь скулит и бродит, поджав хвост, вдоль рва с сожжёнными мостами. И Кэйе хочется остаться, хочется подслушать их разговор, их перепалку. И Кэйе страшно слышать их слова, потому что он не знает, какие сделает для себя выводы, какие примет решения, чем окончится вся эта история. Кэйа не знает Дилюка. Больше нет. Прошло столько лет, столькое могло измениться и наверняка изменилось. Княжич нынче не весёлый мальчишка с разбитыми коленками, он теперь славный воин, отважный и грозный. А Кэйа всё тот же плешивый пёс, каким себя помнит в отражении лужи рядом с княжеским теремом. А самое главное: Дилюк не знает Кэйю. Он знаком с ведуном, обидчивым и непостоянным, дарящим себя на ночь и забывающим обо всём на утро. Кэйа бежит по своему лесу, листья легко гладят волчью шкуру и только сейчас он замечает их золото. Теперь, когда Аату не отвлекает от мыслей и размышлений, когда Кэйа остался наедине с тем влюблённым мальчишкой, что все эти годы жил внутри него, он сомневается в каждом своём решении. Возможно у него ещё есть шанс? Пусть Дилюк не помнит их прошлого, но он ведь по началу очаровался Кэйей в настоящем. А потом был выгнан, осмеян, оттолкнут подальше, будто на свете нет никого его гаже. Он не решился подслушать разговор дяди и воеводы. Он топчется на незримой границе волчьего леса и вольной, пусть и небольшой, степи. Он помнит звонкий хохот, помнит перемазанные в малине щёки и помнит, как колосья гладили по плечам. Помнит робкий и неожиданный поцелуй, помнит тепло рук, наивные детские обещания. Он следует за ветром. Венти знает куда ему нужно. К кому. Где ему положено быть. Княжич в первые мгновения кажется совсем маленьким. Кэйа даже успевает испугаться, в голове пролетают те редкие заклятья, которые могли бы Дилюка уменьшить или вновь сделать ребёнком. Но ничего страшного не случилось. Дилюк просто уснул, обнимая колени, уткнувшись в них лицом. Кэйа разворачивает его на спину, разгибает. Утирает рукавом влагу со щёк. И в голове блаженная тишина. В груди, правда, болит. Но всё перестаёт быть хоть сколько-нибудь важным, когда Кэйа дрожащими руками усаживает княжича к себе на колени. Гладит по алым кудрям, укладывает голову себе на плечо, прижимается щекой к волосам. Едва покачивается из стороны в сторону, словно укачивая дитя. Он сам сейчас словно во сне. Он сейчас знает: они одни. Даже Венти отвёл свой взор, вспомнил о своём возлюбленном воине. Дрёма кутает, сопение Дилюка заменяет ему колыбельную, а его тепло — печь. Сон накрывает с головой мягко и незаметно, утягивает прочь ото всех проблем и сомнений.

* * *

— Ты любишь меня? От вопроса больно. Словно что-то крошится внутри, осыпается обугленными щепками к ногам. От взгляда тошно. Отчаянный, растерянный, будто его предали. — Да. Но у меня есть долг перед отцом и княжеством. — А я? Или мне ты ничего не должен? Ах, нет, постой, — хохот надломленный, злой: — Всё, что ты должен мне ты простил. Верно? — Убей меня. И обоих ужасом прибивает к месту от этой просьбы. Простой, усталой, пугающе обычной. — Я не могу сделать этот выбор. Не можешь ты согласиться со мной — так убей. Моя жизнь и так твоя. Ты волей распоряжаться ею как тебе угодно. Он кривит губы, качает головой. С презрением и обидой шипит, быстро-быстро моргая, лишь бы согнать злые слёзы с глаз. — Она с тобой будет при свете дня, а я любим останусь лишь за закрытой дверью? Нет, я не согласен. Либо я — всегда я, везде я, до конца я, — либо она. Он шагает назад. Медленно, по чуть-чуть. Кулаки крепко сжаты, морские глаза щурятся в ожидании, а губы подрагивают от страха. — Я не могу. Пожалуйста, я… — Я верил тебе. И это — приговор. Для них. Для каждого по отдельности. Для обоих вместе.

* * *

Он держит сына на руках. Крошечный, хрупкий, аловолосый и алоглазый. Ещё одна Сварожья искорка, будущий князь. Жена тянет дрожащие руки к младенцу, утирает свои горькие слёзы с его крошечного лба. Её кровь не остановить. Её горе рвёт сердце. Её сын плачет, когда кормилица забирает его с остывающего тела. Её нет. А ему не важна ни она, ни дитя, ни княжество.

* * *

Он счастлив. Целует тёплые и кислые от морошки губы, обнимает за шею, пальцами путается в волнах серых волос. И его волк подхватывает его за талию, кружит, хохоча. Роняет в траву, укладывается под бок, напевает что-то на своём языке мягко и нежно. И столько счастья в его серых глазах, столько любви и нежности, что хочется в нём утонуть навечно, позабыв напрочь о мире и делах. Ему нечем дышать. Он поглощён любовью и не берёт больше в руки оружия. Он счастлив.

* * *

Ему нечем дышать. Он видит пену на своих губах в отражении кинжала. Он мучается, хрипит, бьётся в агонии. И откладывает кинжал. Он жил пусто. Он хочет чувствовать хоть что-то.

* * *

Он стоит над телом в роскошных одеждах и внутри ничего нет. Он гладит в последний раз потускневшие, поседевшие кудри, когда-то алые, будто кровь и рассвет. Кончиками пальцев проводит по золотому шитью кафтана. Его муж, его любовь и сердце здесь, рядом. Нервно ковыряет заусенец, избегает глядеть на покойного князя и разглядывает его наследника. А у него внутри ничего нет. Ему безразлична смерть этого человека. Лишь жаль труда и денег, что потрачены на его последние одежды.

* * *

Дилюк просыпается, хватаясь за горло. Оно сжимается, першит, его разрывает болезненным кашлем. И он кашляет долго, тяжело, до тошноты и текущих из глаз слёз. И едва не орёт от испуга, когда кто-то сгребает его в объятия, прижимая к груди. Плащ накрывает сверху, прячет, словно пытаясь уберечь. Дилюку безразлично, чей это плащ. Лучше бы это был чужак. Лучше бы он этого человека никогда больше не знал и не видел. Потому что он ревёт опять, взахлёб, горько и обиженно. Потому что он знает, кем был тот князь из сна, отравленный сыном. Потому что он видел свою смерть, мельком взглянул на свою стылую и пустую жизнь. Это его самый большой страх. И он даже не знает, за что он обманут переменчивой, злой судьбой. Он не совершал ничего дурного. Лишь завидовал в детстве, но не зло и совсем чуть-чуть. И ему вдруг кажется хорошей идеей сбежать прочь с тем, кто утешает его сейчас. Кто мягко качает в объятиях и горячо дышит в макушку. Кажется, будто стоит ему отдаться целиком и полностью, телом и сердцем, лишь бы побыть любимым и драгоценным. Таким, каким он был тому человеку из сна. Тому, кто о нём позабыл, проведя жизнь с другим. Дилюк цепляется за ворот рубахи незнакомца, заставляет склониться. Жмурится от испуга и волнения. Слепо, глупо тычется губами в его губы и обмирает. Почему-то слишком знакомо. Дилюк распахивает глаза и, кажется лишь для того, чтобы прикипеть своим взглядом к чужому, морскому, страшному. Надо оттолкнуть. И Дилюк упирается руками в его грудь, от неосторожности нежными губами легко царапается о щетину. Кэйа притягивает его обратно к себе. Утыкает лицом в своё плечо, сам упирается подбородком в алую макушку. — Поплачь ещё. Никто не узнает. И Дилюк ненавидит его тихий, ласковый голос. Ненавидит свои потерянные воспоминания за то, что они на него влияют. Толкают крепче вжаться лицом, стиснуть руками, полной грудью вдохнуть его резкий запах. И слёзы текут быстро, неудержимо. Он не знает по чему плачет. И лишь в последнее мгновение ловит на губах готовую с них слететь отчаянную мольбу, заветное желание: «Люби меня». Он не настолько отчаян, чтобы просить о подобном всяких непонятных ведунов. Он справится. Он должен. И лишь выплакавшись он засыпает вновь. И больше не видит снов.

* * *

Аату кажется, что он сходит с ума. Он никогда прежде не видел таких снов. Будто воспоминание о другой жизни, а не ночная грёза. Будто не он сам придумал себе долгую и счастливую жизнь перед сном, а в самом деле прожил её когда-то. И ему не отмыть руки от ощущения ладоней Кэйи. Хотя он должен. Хотя бы ради Кэйи. Он крепко жмурится, трёт ладони тряпкой в остывшей воде и не может прогнать образ мёртвого князя в богатых одеждах. Дилюк предлагал ему свою жизнь. Свою судьбу. Ту её часть, что сплетается с жизнью Кэйи накрепко и навечно. Нужно всего лишь убить его в день «Их» рождения. И нет ничего, за что он бы мог презирать и ненавидеть себя больше, чем за эти мысли.

* * *

Кэйа просыпается от сладкого и счастливого сна из-за тычка по рёбрам. Вскакивает и, как бывало, прежде, нутром чует, что с Дилюком что-то не так. Так бывало в те дни, когда маленький княжич плакал по матери, так бывало когда ему снились кошмары о кровавых битвах и будто он похоронен заживо. И Кэйа хватает его, обнимает, кутает в плащ, не успев о том подумать. И смотрит в его красные от слёз глаза, обжигаясь губами о его дыхание после краткого поцелуя. И думает, бесконечно много размышляет, глядя на звёзды, вслушиваясь в похрапывание Дилюка, который то ли уснул, обессилев, то ли потерял сознание. Кажется, Аату был прав. Это не просто сны. Прежде он грешил на воспоминания о прошлом, но сейчас он видел иное. И Дилюк будто бы тоже. Это была другая жизнь, другая судьба. Один из вариантов. И там было счастье. Но не было Дилюка. Кэйа притискивает его к себе ещё крепче, гладит по спине и волосам, прижимается губами ко лбу. Жмурится. Ему рядом с Дилюком всегда было больно. И хорошо без меры. Он не знает и знать не хочет с чего вдруг сны сменились с прошлого на будущее. Не хочет знать кто этот сон послал. Не хочет, потому что иначе вспылит, закричит мол «Не лезьте, я сам всё решу!». И всем назло пойдёт наперекор. Дайн плыл по течению, не настаивал и не докучал. Он тихо, но верно, был рядом. Как и воевода. Но лишь одному из них удача улыбнулась и сокровище само отдалось на волчью милость. Шансы на успех и неудачу равны, и эта игра уже будет стоить свеч. — Тебе же лучше, чтоб это был не ты, Венти. И не по-осеннему тёплый, ласковый ветер мягко перебирает волосы. Кэйа как на яву представляет его веселенькую и гаденькую улыбочку. «А ежели я, то и что? Ничего ты мне не сделаешь. Что твои зубы против моих крыльев?».

* * *

Дилюк просыпается закутанный в плащ будто младенец. Ведуна рядом нет и в помине. На мгновение кажется, будто вся ночь была лишь дурным, спутанным сном. Он трёт горло, вспоминая кровавую пену на своих губах и жгущий жилы яд. — Да пойми же ты сейчас будешь только мешать. Сам знаешь, что плетения такой магии сложные и хрупкие. У тебя терпения не хватит долго со всем разбираться, полезешь сразу снимать и напутаешь всего ещё хуже. Дилюк вертит головой, но рядом и правда никого нет. Только ветер противно дует прямо в уши, как не поверни голову и шёпот разговора заставляет напрячься. — Но я… — И у меня тоже терпения не хватит выносить вас обоих сразу! Я недостаточно для этого молод. Отстань от меня со своим нетерпением и поди чем-нибудь полезным займись. Две седьмицы и я его тебе отдам. Не справлюсь за это время значит не справлюсь вовсе. Наглядишься ты ещё на своего суженого ряженого в парчу обряженного. Шагай отседова, лохматый, надоел. — Хочешь что-то сделать? Помоги змию. Я чувствую вкус крови, мои ветра ощущают знакомую ауру, но смутно. Он идёт по границе моих владений. А, может, и не он вовсе. Проверь, коли в тебе хоть капля совести осталась. Направь своё нетерпение в благое русло. Ловит рванувшего было прочь Кэйа за локоть. Крепко сжимает своими ледяными пальцами, не по-людски сильными. — И когда ты вернёшься должен будешь дать мне ответ. Остаёшься ты подле своего княжича или отпускаешь его восвояси. Я передумать тебе не дам. А коли взбрыкнёшь, передумать решишь, я тебя накажу. — Накажешь? Меня? Ты? — Кэйа криво усмехается. — С чего вдруг? — С того, что ты на моей земле родился и рос. Я над тобой заимею власти больше, чем ты сам, коль захочу. И над алыми князьями. — Захочешь — подчинишь, конечно. Но я твои правила знаю. Знаю, по каким принципам ты живёшь. Ты не такой. — Обыкновенно — не такой. Но меня самого так пинали. Буду, не буду, хочу, не хочу, с тобой, без тебя. Мне мальчика жалко. Кэйа кивает. Смотрит в его лазурные и ледяные глаза. Уставшие, потухшие будто бы. Иногда ему тяжело осознавать, что боги тоже любят. И тоже безответно. — Я понял тебя. — Тогда ступай. Венти снова делается обыкновенным. Улыбается тепло и ласково, смешливо. Толкает чуть в спину, чтоб отправить восвояси. Не прощается, не желает удачи. Только ветер дует Кэйе в спину, ласково ерошит шерсть и мягко подгоняет.