Княже

На дне хорошо. На дне привычно. Кэйа всегда знал, что он такой. И его отец знал тоже. Не понимал, верный своему богу, но не пытался исправить. Кэйа был рождён ночью, в пургу, под завывание ветров и тихий скрип снега под сапогами Мары. Кэйа родился молча, душою холодным, сотканным изо льда и холодов, и в жилах его горячая волчья кровь мешалась со студёной водой горных рек. В тишине, темноте и холоде он был собой. Был свободен. И хоть отец его верно служил своему огненному богу и без меры его чтил, Кэйа с детства знал, что в пламени Сварога сокрыта его погибель. Он сидел длинными зимними ночами на шкурах у открытого очага, согреваемый пушистыми боками маминых ручных волков, глядел в пламя и в танце алых языков видел будущее и смерть. Он видел богато украшенную рукоять меча — несомненно княжеского. Он видел свой конец — яростный рёв дикого и прекрасного пламени. Он видел страшное, неизбежное, но никому не рассказывал, не помышлял даже пытаться бежать от судьбы. Папа говорил, что боги воздают всем по заслугам. Что они справедливы, пусть и жестоки. И Кэйа всегда папе безоговорочно верил. Кэйа смотрел в пламя, видел, как из его распоротого горла текут реки крови и знал — он заслужил. Заслужит. Ему всегда было интересно, чем он так провинится. Чем так разгневает богов, как умудрится нарушить порядок и помешать их замыслам. Когда Кэйа понял, в чём его вина, было уже слишком поздно. За его спиной натужно стонало дерево, безжалостно пожираемое пламенем. Перед ним стоял наследник престола, заливающийся слезами, крепко сжимающий в руках свой княжеский меч, с богато украшенным эфесом. Болело сильно. Как бы он ни зажимал рану, глаз вытек вместе с кровью, вместе с жаркой и верной любовью, смешанной с памятью, из чужой души. Кэйа понял. Его грех, его оплошность, его проступок разочаровавший богов — любовь. Таким как он — рождённым в холоде, под цепким взглядом Мары, чтобы по её приказу и воле нести смерть и разрушение - любить было запрещено. А он мало того, что посмел, так ещё и сам оказался любим искоркой самого Сварога. Ему было суждено гореть. Он сидел перед очагом, обнимая свои колени, вслушиваясь в треск дров и дыхание волков. Он был мал, был глуп и был обречён самим собой. Мавки тянут всё глубже, крепко сжимая своими ледяными пальцами. Кэйа чувствует, как они пересекают границу миров и вот уже ото дна они идут вверх, к мёртвой и неподвижной глади озера в Нави. Он открыл глаза и глядел в Явь. Видел дно настоящего озера, сквозь дно его отражения в Нави. Видел свет далёких звёзд, видел снующих рыб. И видел всплеск. Слышал радостные визги мавок, оставивших его и хлынувших к тому глупцу, что решился нырнуть в их озеро Купальей ночью. Кэйа закрыл глаза. Его не тронут. Нет смысла. Мавки верещали. Кэйа всплывал спиной вверх. Ему было видно всё, что происходит в Яви. Ему всегда было так спокойно в Нави. В Нави он не чувствовал ничего. Ни любви, ни боли, ни радости, ни тревог. Спокойствие абсолютное — недвижимая гладь мёртвой воды. И тому, кто горел, это — самое важное, самое приятное. Он доплыл до дна, ерошил ил и песок, ворочал камни, пытаясь что-то отыскать. Мавки утягивали его ещё ниже, ещё дальше, к границе миров, сегодня ослабшей, разошедшейся в стороны, как шов начинающей швеи. Он не обращал внимания на них. Искал что-то упрямо и зло. Кэйе оставалось чуть-чуть. Он бы всплыл, вдохнул полной грудью ледяной воздух Нави и ушёл на свой остров, чтобы найти покой и тишину. Он задыхался. Отмахивался от мавок зло, выбиваясь из сил. Но всё искал. Холод Нави для Кэйи был спасением. Но ему суждено гореть. Он нырнул на дно и граница легко пропустила его — отмеченного холодом и смертью. Кэйа обхватил Дилюка за плечи, крепко обнимая. Оттолкнулся ногами от дна, поплыл наверх, вытягивая глупого княжича из глубин озера и рук жадных мавок. Дилюк сжал пальцами его плечи больно, цепко. Его волосы алым облаком вились вокруг головы, а глаза сияли от ярости. Они вынырнули. Дилюк жадно, задыхаясь ловил ртом воздух. Пытался начать возмущаться между быстрыми вдохами и выдохами. Кэйа, злобно отфыркиваясь от воды, тащил княжича за шкирку к берегу и того накрывали волны, от чего он плевался всё яростнее, бултыхался, пытаясь вырваться. — Хватит! — гаркнул Дилюк, вырываясь, наконец-то вставая на ноги. — Ненормальный! — тут же сильно толкнул в грудь. — Дурной без меры! Дилюк смотрел, широко распахнув глаза. Закусил губы, глубоко и медленно вдохнул, быстро и резко выдохнул. Нервно зачесал ладонью мокрые волосы. А потом сплюнул Кэйе под ноги и молча ушёл. Кэйа устало прикрыл глаза. Раскинув руки в стороны он упал назад, в воду, и даже не подумал шевелиться, когда услышал злобное пыхтение Дилюка рядом. Дилюк схватил Кэйю за ворот рубахи и потянул дальше к берегу. Протащил по песку, небрежно уронил. Толкнул носком в бедро. Кэйа покорно перекатится с живота на спину, но не открыл глаз. — Ты больной? Дилюк спросил тихо, немного обречённо. Потёр лицо ладонями, тяжело сел на траву рядом. Кэйа в ответ коротко хмыкнул. — А если бы я тебя не спас? — Ты меня не спас. Ты без мозгов. — Что? — Через плечо. Кэйа встал, отжал мокрую косу от воды. Стряхнул воду с рукавов, закинул косу обратно за спину, сморгнул капли с длинных ресниц. Дилюк тяжело вздохнул, зарылся пальцами в волосы, крепко их сжимая. Дурак. Кэйа обернулся волком. Он скрылся в чаще тихо, без единого звука. Сбежал быстрее, чем Дилюк успел вдохнуть. Мавки выглядывали из воды совсем чуть-чуть — торчали лишь макушки и светящиеся глаза. Наблюдали, слушали, хмурились. Одна из них подплыла к берегу, протянула к Дилюку руку, мягко касаясь пальцев ноги, которую Дилюк тут же отдернул. — Глупый, глупый княжич, — шелестела она, качая головой. — Убежал волк в снег и холод, а ты всё ещё слепо бродишь в тумане. Глупый, — шептала она и остальные мавки подхватили её слова, повторяя бесконечно. — А глупые долго не живут. Она вдруг взорвалась громким, высоким и радостным смехом: — Неужели?! — она восторженно била руками по воде: — Мне не кажется, сестры? Чужое платье княжич носит?! Мне не видно, — бросилась грудью на берег, протянула к Дилюку длинные, посиневшие в холоде смерти руки: — Подойди! Дай поглядеть на тебя в нашей воде, у нашей границы! Дай посмотреть твоя ли на тебе кожа!!! Дилюк отшатнулся, упал. А потом сбежал так быстро, как только мог, оставляя мавок упиваться их экстазом и истерикой, оставляя их жуткий смех звенеть над озером. Перед глазами всё ещё стояли их обезображенные спины. Голые кости, рваная плоть, пустота на месте, где бились когда-то девичьи сердца. Он бежал быстро, неожиданно легко, но вдруг врезался в кого-то, покатился кубарем. Испуганно оглянулся. Как дитя зажал руками рот, чтобы не орать от ужаса. Из воды вылезла мавка, встряхнула рыжими волосами, подобрала венок. Шагнула к Дилюку. — Олух. Щас обмочишься. Она говорила сухо, насмешливо, толкнула в плечо и Дилюк повалился на спину, чувствуя себя неожиданно уставшим. — Летел как от смерти. Он потёр руками лицо. Заглянул в странные и жутковатые глаза де́вицы. — Что значит «Носить чужую рубаху»? Алёна покачала головой, глядя с насмешливым сочувствием, цыкнула: — Сильно котелком своим приложился, да? А вроде волос вон сколько. Не смягчили разве? — Мне так мавки сказали. Не про простую рубаху ведь они говорили? — А самому подумать? Сложно? Лениво? Али ты туп, как пень? — А можно не издеваться и болтать странное, а просто, по-человечески помочь? Дилюк прикусил губу, осознавая, что сделал глупость. Нельзя заставлять себе помогать. Но и издёвки, недомолвки и странности ему уже поперёк горла стояли. Алёна лишь холодно рассмеялась. — Мавки живут в Яви телом, в Нави — духом. Их глаза видят не как наши — одежды и тело. Их глаза видят то же, что любой будет видеть в Нави и Прави — суть. Хочешь всё на блюдечке получать? Не получится так в этой жизни. Не в этом месте. Своими умом надо жить, своим сердцем решать. — А если у меня в голове только одна мысль и та — глупость? — А кто сказал, что твоя догадка глупа? — Они сказали чужая рубаха, чужая кожа. Чужая судьба? Она лишь пожала плечами, глядя теперь не на Дилюка, а на гладь воды: — Как знать. Мавки, они такие. То каждое слово у них ложь, то каждое — правда. А то через одно, через два. Они злые, обиженные. И радости у них такие же, как они сами. Сделают гадость и радостно плещутся. — Значит, верить им нельзя? Она задумчиво покачала головой. Тяжело вздохнула: — Есть то, что должно случиться. Есть те, кто хотят этого избежать. То, что предначертано можно лишь отложить, но не сбежать. А отложишь — ноша ляжет на потомков. Может, дело в этом. А, может, они просто потешались. — А ты разве не видишь, чьей судьбой я живу? — Я вижу лишь то, что было и то, что происходит. То, что будет, но не скоро, однажды, когда наши с тобой кости уже истлеют. И то не всё — только то, что мне видеть дозволяют. Я судьбы наблюдаю, а не кую. Сказываю, но не решаю. Дилюку хотелось кричать. Хотелось схватить её за плечи, встряхнуть, вытащить правду насильно, лишь бы не видеть в лукавых глазах насмешки, лишь бы самому понять, что происходит в этом поганом лесу, с этим безумным ведуном. — Знаешь, почему в Купалью ночь спать нельзя? Навьи твари сильнее, граница меж мирами истончается, они урывками чувствуют то же, что живые. Уснёшь — могут украсть твоё тело себе. Дилюк морщится. — Я, по-твоему, этого не знал? — Ты многих обрядов и традиций своего бога не знаешь, что уж говорить о другом. — Я же не настолько… — Поспи. Дилюк так и остался с открытым ртом, позабыв, что хотел сказать. Только глупо хлопал глазами, а Алёна стояла спокойная, будто ничего такого она не предлагала только что. — Что? Она просто пожала плечами: — Поспи. Авось и узнаешь что-нибудь. Или вспомнишь? — Ты совсем дурная, да? — тихо и устало спросил Дилюк. — Не в себе, да? Она пожала плечами, глядя теперь не на Дилюка, а куда-то мимо него, вдаль, сквозь расстояние в тысячи вёрст. — Те, кем правят страх, ненависть и лень на свой путь ступить не сумеют. Будут вечно петлять, возвращаться к началу, забегать на чужие дороги. Предопределённость судьбы — большая божественная ложь. Мора и Макошь и правда прядут на каждого свою нить, свой узор, но будешь ли ты его достоин, примешь ли свой удел — только твое решение. Исключение, конечно, тоже есть. Те, кому судьбу предсказывают жрицы не по просьбе человека, а по приказу своей госпожи. Редкость. Но даже среди таких есть те, кто убегает от начертанного, перекладывает тяжесть на плечи потомка. Понимаешь? — Не особо. Как смерть мне поможет? — Безумству храбрых поём мы песню. — Впервые слышу. — И ни ты, ни я не доживём до того дня, когда все это услышат. — Ты не помогаешь. — Да во имя Мары! — она всплеснула руками, глядя теперь Дилюку в глаза возмущённо: — Какой же ты тугой на голову! Куда прямее-то?! Или княгиня-мать родила тебя с головой на плечах для красоты?! — Твоё предложение умереть во сне молодым и прекрасным меня не очень привлекает. — Нырять в озеро, полное мавок это не страшно, а вот поспать — ужас смертельный. — У тебя плохие советы. Лучше издевайся дальше. — Олух! — Я олух? — Более того: ты безмозглый олух! — Я-то? — Ты-то! Ты не не знаешь, кто ты такой. Ты не помнишь, пустая твоя голова! Я уже устала на эту мыльную оперу смотреть! — На что ты устала смотреть? Что такое мыльная опера?! — Да всё это! Я от вас устала! Вскочивший было Дилюк звонко чихнул от сухих трав, которые легко и просто бросила Алёна ему в лицо. А потом он упал. — Я, может, тишины и покоя хочу, а не вот это вот всё, — бурчала она, носком толкая Дилюка под ребра. — Тоже мне, мученики нашлись.

* * *

В детстве, когда Дайн только забрал Кэйю — всклокоченного, плешивого, дикого — к себе, Кэйа никак не мог к ним привыкнуть. Обращался волком, прятался в щелях, за печью, в подполе, забирался в поленницу. За печью на него шипел домовой, в темноте подпола он чуть не был раздавлен своим же дядей, а в поленнице лапка застряла меж дров и от страха Кэйа её себе сломал. Тогда Дайн тяжело вздохнул, обратился волком, напугав Кэйю чуть ли не до полусмерти, взял за шкирку в зубы и понёс в лес, учить копать норы. Потом они ушли из заброшенной избы, которую заняли на время, прихватив с собой ворчащего домового. С помощью магии Хальфдана новая изба вышла крепкая, просторная, в три этажа и её постройка заняла каких-то три дня. В эти три дня Дайн сворачивался вокруг Хальфдана клубочком, обнимал всеми четырьмя лапами, чтобы магу было не холодно спать на голом снегу. Кэйа копал себе норки. Прятался, наблюдал за ними в оба глаза. Потом, конечно, полюбил, привык, на ночь оставался в своей постели. А привычка прятаться в снегу осталась, въелась в кости вместе с воспоминаниями о самой страшной ночи в его жизни. Вот и сейчас он остановился, задрал свою большую и лохматую голову, принюхиваясь, откуда дует ветер. Оббежал приглянувшееся место по кругу несколько раз и принялся рыть с подветренной стороны. Уже укладываясь в своей снежной норе, накрывая нос хвостом, он подумал, что было бы хорошо наслать на себя сон без сновидений. Он хотел спрятаться в забытье, чтобы воспоминания, в последнее время то и дело приходившие во снах, не бередили раны души. Тяжело вздохнул, как наяву услышав бурчание Хальфдана. Чихнул, из-за забившихся в нос шерстинок. Недовольно лизнул хвост, поворочался, перевернулся на другой бок. Вслушался. Снег мягко скрипел под лапами диких зверей, ветер тихо подвывал в ущельях, горные реки журчали, пели свои неукротимые песни, спускаясь в лес.

* * *

Он бежит по полю, тяжёлые колосья мягко гладят по плечам, путаются в волосах. Поле большое. Бескрайнее. Солнце катится вниз, за горизонт, разливает алый по миру и он на мгновение замирает, поражённый красотой. Папа бежит следом, гулко топает, старается не мять колосья. — Догоню! — громко, раскатисто смеётся. Его волосы красные-красные, длинные, кудрявые. Папа, зазевавшись, пробегает мимо так быстро, что его обдает ветром. И папины волосы развеваются на бегу, летят за ним следом, словно огненная волна. Он зажимает рот ладошками, хихикая. Оглядывается. Знает, что воевода тоже где-то рядом, наверняка видит его и слышит, будто дикий зверь. Он такой же высокий как папа, такой же широкоплечий и с виду неповоротливый, но он знает, что на самом деле воевода легконогий, тихий, стремительный. Он пригибается пониже, срывается с места, не боясь шуметь и кожей чувствует: воевода идёт по пятам, но не слышит как шуршат колосья и трава от воеводиных движений. Папа бежит на звук, наперерез, но он успевает резко свернуть к краю поля, спрятаться в широких юбках пугала. От любопытства слегка отгибает ткань, следит. Папа ладонью зачёсывает растрепавшиеся волосы назад, оглядывается, тяжело дыша. Утирает лицо подолом простой рубахи. — Куда делся? Воевода будто из-под земли появляется. Останавливается позади, за правым плечом, в полушаге от папы. Ни единого звука. Пожимает плечами, выуживает из алых кудрей колоски. — Спрятался. — В лесу? Воевода чуть приподнимает голову, будто принюхиваясь. Улыбается, глядя на пугало. — Твой сын. Ты и ищи. Папа вздыхает, весело оглядывается на воеводу, бурчит якобы недовольно и обиженно: — И ты ещё зовёшься моим другом? — Это великая честь, мой князь. И серые глаза воеводы смеются, а густая чёрная борода чуть подрагивает от сдерживаемого хохота, тихо перезвякивая вплетёнными в неё бусинами. — Ну не мог же в пугало залезть? Он же не влезет. — Ты великий князь, о тебе сказители поют, для тебя найти сына — пустяк. Папа смеётся, толкает воеводу в плечо и качает головой: — Ты не помогаешь. — Может, я за тобой бежал, а не за твоим сыном? Воевода смешливо щурится, но папа лишь отмахивается: — Никогда не мог от тебя убежать. Знаешь же. — Ты никогда и не старался особо. Папа вздыхает, идёт наугад прочь от пугала. Воевода подмигивает на прощание, идёт следом и всё ещё без единого звука. — Папа будет ловить меня, а ты давай будешь ловить его? — Дилюк задирает юбки пугала, чуть выглядывая: — А я буду ловить тебя, воевода? Так ведь веселее. Воевода задумывается, а потом кивает, соглашаясь. — Но я поддаваться не буду. — И не надо! Дилюк выскакивает из-под пугала, бросается к воеводе и повисает у него на ноге. — Ты уже попался! Воевода смеётся громко, раскатисто, и смех его похож на гром. Треплет по волосам, легко отцепляет от своей ноги, подбрасывает вверх, в самое небо, высоко-высоко и легко ловит под подмышки. — Беги, княжич, — подталкивает в спину, и Дилюк звонко смеётся, бежит прочь, вдоль края поля, уже слыша как шуршат колосья от бега папы. Он прячется, замирает, со всех сторон окружённый тонкими стеблями. Оглядывается по сторонам и вдруг замирает. Чёрный волчонок смотрит на него, сидя на траве у самого края поля. Вглядывается меж колосьев, принюхивается, виляет хвостом и смотрит с любопытством. Припадает к земле, встретившись с Дилюком взглядом. Его глаза синие-синие, как в сказке. Дилюк никогда прежде таких глаз не видел. Он вытягивает руку, чтобы волчонок её понюхал и тот тянется к нему любопытным носом, но срывается с места, когда Дилюк подаётся вперёд всем телом, чтобы погладить. Он быстро забывает о волчонке. Папа близко, топает, хохочет, вот-вот поймает, поднимет на руки и закружит. Дилюк вновь бежит и счастливый смех уже не сдержать.

* * *

Его привлекает громкий смех и топот. Он любопытно прислушивается, продолжая следить за бельчатами из тени куста. Слышит смех. В поле редко смеются. Обычно вздыхают, утирают пот, переговариваются, поют. Так долго и так счастливо не смеются. Он совсем забывает про милых бельчат, не таясь бежит к полю, но не заходит на него. Бежит вдоль границы навострив уши, держа нос по ветру. Замирает. Видит мальчика, нырнувшего под юбки пугала. Вновь замирает, прячется. Высокий, крепкий мужчина с красными волосами замирает около пугала, растерянно оглядывается. Он слышал, как мужчина бежал, как подходил. Он слышит его дыхание, заполошное биение сердца. И вздрагивает. Второго мужчину он не слышал. Не чувствовал его появления, не чуял его запаха. Он прижимается ниже к траве, поднимает нос к небу, пытаясь понять, откуда дует ветер. Прислушивается к их разговору. Воевода и князь. Он бежит следом за мальчиком, полностью поглощённый игрой, увлеченный любопытством, но не заходит на поле. А потом мальчик замечает его. Смотрит в глаза и он замечает, что они такие же красные как волосы, как кровь, как закатное солнце, сейчас окрашивающее весь мир в алый и розовый. Как пламя. Он пятится, сбегает. Недалеко. Останавливается, услышав смешное ворчание. Бежит на звук и замирает вдалеке, притаившись. Воевода стоит в поле выпрямившись во весь рост. Как и князь он одет в простые штаны и рубаху, его длинные чёрные волосы распущены, но даже после бега лежат волосок к волоску, как шкура холёного зверя. Воевода смотрит прямо на солнце не щуря глаз, мягко улыбаясь то ли красоте мира, то ли своим мыслям. Он, наверняка, тоже слышит как крадётся князь, стараясь не шуметь. Наверняка слышит его дыхание, чует его удивительный запах — кровь и свежий хлеб. Князь тоже наверняка знает, что он замечен. И князь срывается с места, напрыгивает на воеводу со спины, хохоча. И воевода ловит его в прыжке в свои объятия, так же, как папа ловит маму, как дядя Дайн дядю Хальфдана. Так, будто поймал в свои объятия не одного человека, а целый мир сразу. И воевода кружится с князем, глядя ему в глаза так же, как мама и дядя. Так, как смотреть умеют только отдавшие свое сердце волки. Так этот взгляд назвал папа. Князь упирается руками в крепкие плечи, хохочет радостно и заразительно. Смотрит в глаза своему воеводе. Он шкурой чувствует: что-то случится. Но воевода лишь ставит князя на землю, а тот не спешит убирать руки с чужих плеч. Они смотрят друг другу в глаза и кажется, будто весь этот прекрасный мир — широкое поле, красивый закат, величественный лес — перестаёт для них существовать. Воевода делает шаг назад. От него пахнет болью. Князь улыбается, легко толкает его в плечо: — Ты помогаешь ему. А должен помогать мне. Воевода смеётся, качая головой: — Он вежливее просил. Он пятится, поджав хвост. Они оба пахнут болью. Князь хохочет, запрокинув голову. Резко сгребает воеводу в объятия, по-мальчишески ероша ему волосы. Шепчет в ухо: — Признавайся, где мой сын? Воевода ловко выпутывается из рук князя, забрасывает его себе на плечо и пружинисто, легко шагает прочь. — Сам ищи. Князь обмякает на плече воеводы, растекается, хохочет, отплевывая свои густые кудри. — Что бы я без тебя делал? — Точно хочешь услышать ответ? Воевода тоже отплевывает кудри князя, перехватывает его поудобнее, не сдерживая смех. — Без тебя я бы умер. Я знаю. — Я бы умер с тобою. — Я знаю. Князь спрыгивает с плеча воеводы, легко стукает ладонью по плечу и пускается наутёк, как малое дитя, хохоча, не давая тоске поглотить их: — Я ищу Дилюка! А ты лови меня! И пока мы будем бегать по кругу, Дилюк поймает обоих! Воевода тоже срывается с места. Легко, весело. Пятнает князя и набирает скорость, быстро скрываясь в поле. Он бежит вдоль поля следом за князем, а тот упрямо рыскает, ищет княжича. И совсем по-детски визжит, когда воевода, ураганом налетев сзади, опять закидывает князя на плечо и бежит с ним прочь, пока княжич перепрятывается.

* * *

Он проснулся неожиданно, резко, будто кто-то толкнул в бок и ударил по голове. Прядал ушами, прислушивался. Сощурился на пламя. Дайн сидел в снегу голой жопой, ворошил палкой костёр и искры летели в воздух, к звёздам, на мгновение становясь на них похожими, путаясь в них. И искры гасли, оседали вниз, на плечи Дайна, покрытые бледными, едва заметными веснушками — поцелуями блеклого и упрямого северного солнца его родины. — Всё бежишь. Без оглядки. И всё не в ту сторону. Кэйа фыркнул, дёрнул ушами. Показательно закатил глаза, когда Дайн поднял на него взгляд. — Хальфдан волнуется. Я тоже. А ещё я знаю, что ты пустил венок по реке и знаю, что с ним случилось. Я бы сказал, что это воля богов, но ты знаешь… Дайн вздохнул и покачал головой. Он перестал верить в богов когда его сестра погибла. Когда от неё не осталось даже праха, который можно было бы развеять над её домом. Даже дома, который она любила всем своим существом, яростно и верно, как умеют только волки, не осталось. Кэйа. Вот тот единственный, кто кровь от его крови. Воевода однажды сел с ним рядом на ступени терема. Тогда была ясная, холодная зимняя ночь и звёзды казались далёкими и безразличными. Мороз трещал, рисовал одному ему понятные узоры и дыхание вырывалось изо рта облаком густого, почти белого пара. Кэйа знал уже тогда: воевода один из них. Он был немного иным, но, всё же, они были одной крови, не как людская семья, а как волчья стая из легенд, и кровь эта — густая, горячая, дикая, — была в них сильна. Эта кровь, эта их звериная суть поднимала их голову к ночным небесам и тогда они целиком и полностью оказывались поглощены красотой. Шкура на плечах воеводы была тяжёлой, темнее самой ночи и была она волчья. Не просто дикого зверя, напавшего от голода и глупости. Это была шкура такого же, как они. Кэйа понял это по запаху в их первую встречу лицом к лицу и это осознание заставило его дрожать перед воеводой как перед самим Перуном. Даже тогда, в мороз пробирающий до костей даже сквозь толстую шубу княжича, Кэйа чувствовал тепло его могучего тела. Так же, как сейчас он чувствовал тепло Дайна. Воевода тогда сел рядом, тоже запрокинул голову в небо и звёзды отразились в его глазах с большими, расширившимися во тьме зрачками. — Красиво, — выдохнул он. Кэйа тогда кивнул, тихо поддакивая. — Эта красота кажется, холодной, далёкой, да? Кэйа вновь кивнул и поддакнул. Воевода хрипло и тихо рассмеялся, качая головой: — Не бойся меня. — он кивнул на звёзды: — Они и правда далеко. Так далеко, что ни один бог не достанет. Но они не холодные. — он ребячливо толкнул Кэйю локтем, прищурился, подмигнул: — Они пылают, горят ярко и так жарко, что даже Сварогу будет горячо до боли. Думается мне, что если поглядеть на такое вблизи, то совсем потеряешь дар речи. А тебе как кажется? — Откуда вы знаете, что они горят как солнце, но просто далеко? Воевода пожимает плечами: — Одна мудрая старая женщина рассказала мне об этом. — Кто? — Моя бабушка. Нет причин не верить ей. Так вот, — он почесал подбородок, бусины тихо звякнули в его бороде: — ты зря боишься меня. Бояться надо будет когда задумаешь вредить князю и его сыну. Как тот, чью шкуру я ношу на себе. До тех пор не бойся. — Угроза? — Угроза. Я порву любого за своего князя. Он посмотрел Кэйе в глаза и тот понял. В глазах воеводы было то же, что в глазах мамы, когда она смотрела на своего жреца. То же, что в глазах дяди Дайна, когда тот смотрел на своего мага. То же, что Кэйа видел в своих глазах, когда думал о княжиче. — Однажды ты посмотришь на звёзды. Однажды ты поймёшь, насколько они прекрасны. Кэйа вздрогнул, встряхнутся. Дайн снова ткнул его потемневшим концом палки под рёбра. Вновь вздохнул, качая головой. — Дурное дитя. Он, кажется, хотел упрекнуть. Он сказал это устало, немного обречённо, будто бы провожая на смерть. — Ты никогда не принимал поражения. А теперь что? «Теперь я не вступаю в битву, в которой мне не победить» — хотелось сказать Кэйе. Но тогда надо было бы обернуться человеком и тогда уж Дайн точно не отстал бы. Кэйа снова фыркнул, чтобы хоть как-то показать своё недовольство. — Щенок. Не оскорбление. Простое утверждение. Его единственный ребёнок так и не вырос. Кэйа показушно зевнул. Накрыл нос хвостом, закрыл глаза. Дайн снова вздохнул. — Хальфдан рассказывал тебе? Я никогда не пытался «завоевать» его, хотя следовало бы. Наверняка рассказывал. Сестра на самом деле злилась на меня за это чувство, но всегда говорила, что надо бороться. Это именно она прибежала ко мне и рассказала, что Хальфдан отказался от свадьбы и его бьют. Она бы настаивала, чтобы ты не отступал и… Кэйа встал, протиснулся мимо Дайна на выход, подпалив шерсть на пузе. Дал дяде хвостом по лицу на прощание и потрусил прочь, куда глаза глядят. Они были достаточно высоко, чтобы слегка кружилась голова от недостатка воздуха и мороз прижигал подушечки лап, больше привыкших к теплу и мху. Это Дайн всю свою жизнь провёл в холоде, настолько привыкнув к нему, пропитавшись им до самых костей, чтобы сидеть в снегу абсолютно голым. Он не думая перебирал лапами, прокручивая в голове сон. Ему давно не снились те времена, но с приезда княжича его глупая голова выдала целых два сна о прошлом. Кэйа встряхнул головой, недовольно заворчал себе под нос. В своей жизни он контролировал почти всё, а практичный Дайн научил, что надо учитывать то, что контролировать не можешь, но не пытаться править всем. Сам Дайн контролировал всё. Ему принадлежала вся гора, до последнего камешка и снежинки, а все звери — от полёвки у подножий до орлов у вершин — подчинялись ему и уважали как вожака. У Кэйи благодаря магии возможностей было гораздо больше, а вот контроля — меньше. Магия есть во всём. Кэйа чувствовал кожей. В каждом колоске и опавшем листе, в каждой капле дождя и, казалось бы, мёртвых камнях. В каждом звере и каждом человеке. Она разлита по миру. Кто-то, как Альбедо, творил заклятья используя ту силу, с которой был рождён. Они накапливали её, преобразовали, направляли через проводник — слова и посох, палочка, кольцо — кто во что горазд. Их магия резкая, быстрая. Потратишь больше, чем в тебе есть — угаснешь, как догоревшая свеча. Точечные, не самые сильные удары, мелкие изменения, если времени в обрез. И есть те, кто берут магию, разлитую в воздухе, свободную и своевольную. Переборщишь, не рассчитаешь свои силы — и магия поглотит тебя, пережуёт и переварит. Удержишь контроль и природа станет союзником, пламя взметнётся до небес, а реки забурлят. Отвлечёшься, потеряешь власть над силой лишь на мгновение — и сгоришь вместе с врагами. Всегда важно найти равновесие. И волшебникам, и колдунам. И Кэйа, и Хальфдан — редкое исключение. Им были доступны оба способа. Это их благословение. И их испытание. Многие, подобные им, как и они сами, не чувствовали своих пределов. Они могли обернуть вспять реки, заставить вулкан извергнуться, усмирить или призвать бурю, даже наслать болезни. Сложно признать, что ты не способен на что-то, когда тебе подвластно практически всё. Трудно держать необходимый баланс сил, чтобы природной магии в них не стало больше чем той, которая с рождения течёт в жилах. Другим не приходилось думать об этом. И есть такие, как Чжунли. Он сам — воплощение стихии. Он — огонь, и он может делать с огнём всё, что его душе угодно. Он — стихия. Неукротимая, дикая, чистая. И есть такие, как Дайн. Он не колдует в привычном всем смысле, но его связь с природой тесна настолько, что он видит и чувствует артерии самой земли, по которой бежит магия, мешаясь с воспоминаниями. Горы, леса и реки признают его своим защитником и даже самые гордые звери склоняют головы в почтительном поклоне. В каком-то смысле он сильнее их обоих. Кэйа лег на снег. Ему было завидно. По сути своей он был ни рыбой, ни мясом. Ему не стать мастером ни в одном из видов доступной ему магии. Он никогда не достиг бы того же мастерства, что Хальфдан и никогда природа и звери не стали бы с ним близки так же, как с Дайном и прочими волками, подобными ему. Он обернулся. Большой белоснежный волк сидел на обрыве, обернув лапы пушистым хвостом. Шерсть лежала шерстинка к шерстинке, снег мягко ложился на шкуру и переливался на свету. Голубые глаза его были внимательны и печальны. Кэйа низко опустил голову, дёрнул ушами. Встал, опять потрусив прочь. Дайн провожал его взглядом, а потом обернулся назад, будто бы что-то его позвало. Пошёл прочь, сразу пропав из виду. Гора скрыла своего защитника от чужих глаз. Кэйа рыл себе новую нору. Улёгся, закрыл глаза. Наслал сон без сновидений. Теперь будет спокойно. А звёзды и правда прекрасны.

* * *

Он сидел. Смотрел глазами любопытного ворона, провожающего взглядом странную картину. Невысокая девушка, упрямо пыхтя, сдувая со лба вспотевшие волосы, тащила по земле мужчину. Его ноги были закинуты ей на плечи, а сам он волочился, ветви и листья путались в кудрях. Она даже не вздрогнула, когда из чащи вышла Лиза, качая головой и цокая языком. — Крадешь княжича? Девушка остановилась, вздохнула. — Ты хочешь как лучше. Хочешь, чтоб они сами всё поняли и решили, но мне вот скучно смотреть на все эти бесполезные страдания. Зачем путать? Почему не помочь? — И это, — она насмешливо кивнула на бессознательного княжича, скрестив руки на груди: — Твоя помощь? Сказительница — он узнал её — пожала плечами, легко отвечая: — Помощь бывает разной. Я не слишком деликатна, это верно. — И что ему здесь поможет? — Белый волк. Он, может, и не вернёт всё, но… Как бы сказать? «Приоткроет дверь». Понимаешь? Лиза покачала головой: — Кэйа тебе этого не просит. — Он меня даже не знает, с чего ему меня прощать. Донести поможешь? А то не думаю, что он соблаговолит сам подойти. Только сидит в своём сугробе, уши греет. — Тебе разве можно вмешиваться? Она невозмутимо пожала плечами: — Нет. Но смотреть на то, как они то бегут друг от друга, то друг к другу, то друг за другом ужасно скучно, утомительно и вообще не интересно. У меня сны увлекательнее, чем вот это вот всё. — Не вмешивайся. Кэйа уже всё решил. — Решать должны они оба. Вы даже заговор который ему дала Ярослава умыкнули! Вы забываете, что он тут тоже главный герой. Он имеет право решать, а чтобы решить он должен знать. Дайн вздохнул. Ему не под силу было то, чего хотела сказительница.

* * *

Они лежат на сене. Оно щекочет и колет, а небо над ними такое высокое-высокое, чистое и ясное, что не оторвать глаз. Дилюк помнит эту крышу. Дилюк крепче сжимает её ладонь в своей, их пальцы переплетены и её кожа горячая, нагретая солнцем. Она опирается о локоть, нависает над ним, лукаво и весело улыбается, а Дилюк бесстыже ею любуется. — Люк, — шепчет она тихо-тихо, мягко, ласково. Неуверенно, чуть напугано смотрит в глаза: — Можно? И Дилюк точно не помнит этого. Но Дилюк понимает, о чём она спрашивает и кивает, отвечая так же тихо, взволнованно, с долей страха и предвкушением: — Можно. У неё губы мягкие, горячие, даже горячее кожи. Дилюк подаётся ей навстречу почти сразу же, но она отпрянула всего через один удар сердца. Она глядит на него широко раскрытыми глазами, в которых страх мешается с осознанием. У Дилюка перехватывает дыхание. Он не видит её лица. Только глаза. Даже губ ему не рассмотреть. Взгляд знакомый. Крышу и дом сметает бурей, волны озера поднимаются до небес, а разгневанный ведун стоит на своём острове, пока буйный ветер завывает, подчиняясь его воле. — Беги, — шепот звучит прямо в голове, оглушает, и он бежит. Летит прочь без оглядки, задыхаясь, спотыкаясь, пока ветви рвут привычную ему одежду. Он бежит, а потом замирает. Смотрит на идол Сварога возникший посреди леса. Его глаза как живые и Дилюку не отвести взгляда. Сварог моргает. А потом его глаза загораются ярким пламенем, Дилюка к нему будто бы притягивает, ещё шаг и он сгорит в глазах бога, которого предал. Весь идол вспыхивает, как сухая солома, огонь языками тянется к коже, лижет её, а глаза Сварога затягивают всё глубже в огненную бездну. Он не может отвернуться или двинуться. Не может даже закричать. Он только смотрит в глаза преданного бога и знает, что ещё мгновение и пламя сожрёт его с потрохами. Он трясёт головой, мотает ею тяжело. Дилюк наконец-то может двигаться и он пятится, прячет лицо в ладонях, бросается было бежать, но путается в ногах и падает. Вода ласково принимает его в свои холодные объятия, мигом расслабляя. А потом его накрывает паника куда более горячая и страшная, потому что делается ясно: он тонет. Идёт ко дну плавно и неумолимо, течение переворачивает его спиной к поверхности и он видит приближающийся ил и песок. Ему нечем дышать. Горло сжимается, он одной рукой зажимает себе нос, другой пытается грести к поверхности, но вместо этого лишь быстрее идёт ко дну. Ил склизкий и ледяной, гладит по щекам, забивается вместе с песком за шиворот, в штаны, и затягивает ещё глубже. Воздуха нет совсем. Дилюк открывает рот, выдыхает, ощущая, как лёгкие внутри сжимаются и горят, требуя вдохнуть. Песок забивается в рот, ил на вкус ужасен и теперь он зажимает себе нос и рот обеими ладонями. Открывает глаза. Песок жжёт их, путается в ресницах, но Дилюк уже не может сомкнуть веки. Он глядит на отражение чёрного волка, будто смотрит не на песок, а на гладь озера. Волк смотрит вроде бы на него, а вроде и нет, будто на месте Дилюка кто-то другой. Он вдруг понимает, что не тонет. Всё это время он совсем не тонул. Он всплывал. Ил и песок выпускают его из своего плена. Он выныривает резко, неожиданно, хватает ртом воздух, задыхаясь, а надышаться всё никак не получается. Он сидит в какой-то луже. Хватается за голову, нервно и испуганно хохочет, крепко сжимая волосы. Волк сидит напротив. Он тонкий, всклокоченный, немного нескладный. Прядает ушами, склоняет голову набок, смотрит умными глазами. Плавно встаёт, встряхивается, разбрызгивая в воздухе капли воды, и трусит прочь. А потом разгоняется, игриво скачет следом за каким-то хохочущим мальчишкой, путается у него в ногах, как щенок, тыкается носом в ладонь, жмурится довольно, когда белые пальцы чешут за пушистым ухом. — Эй! — Кричит Дилюк, протягивая к ним руки, пытаясь догнать, но мальчик и волк бегут лишь быстрее и веселее. — Постойте! Погодите! Кто вы?! Их не догнать. Они удаляются, становятся лишь точками на горизонте, исчезая в закатном тумане. Туман густой, окутывает с ног до головы и не видно ни зги. Напротив него стоит… он. Те же глаза, те же губы и лоб. Руки, плечи, лицо, торс. Тот же княжеский меч на поясе, тот же кафтан и волосы. Под ладонью у этого княжича массивная голова черного волка. И тот не льнёт к ладони, как тот, что только что ускакал с мальчишкой. Этот смотрит прямо, уверенно, спокойно. Дилюк всматривается. Глаза. Ему показалось. Глаза у того, что стоит напротив, не алые, а тёмные, карие. И волосы вьются не так сильно. — Отец, — он тянется к нему, но ни отец, ни волк не реагируют. Налетает ветер, но не разгоняет туман, лишь гнёт Дилюка к земле. Княжич и волк стоят непоколебимо. Свистящий шепот шипит в ушах, почти заглушаемый ветром. «Твой сын будет великим князем. Непобедимым, мудрым и справедливым, но последним вашего рода. Угаснет на вашей земле искра вашего бога, ибо забрал твоего сына себе волк». Княжич глубже зарывается пальцами в шерсть волка, тот жмётся к бедру и выступает чуть вперёд, скаля зубы. «Его забрал себе волк. Забрал на веки. Не будет у него ни жены, ни наследника. Он принадлежит зверю». — Отец! Дилюк кричит, срывая голос, но ветер налетает особенно сильным порывом и кудри княжича взлетают к небу, закрывая лицо. Это уже не княжич. Это князь. Он одной рукою держит свой верный бердыш, а второй сжимает крепкое плечо воеводы. Они тоже смотрят ровно перед собой, не обращая ни на что внимания. — Нет, — Дилюк пятится, мотая головой: — Нет. Не может быть. Было велено их всех… Отец бы не оставил при себе волка, ведунам нельзя быть воеводами и главными советниками, отец бы не рискнул ради него всем княжеством он бы… Дилюк вздрагивает, с трудом удерживая в себе крик, когда воевода резко переводит взгляд на него. Он смотрит прямо в глаза, спокойно, чуть устало и ласково, как смотрел всегда, когда Дилюк говорил глупость. «На нём прервётся ваш род». Как приговор. Перед ним снова стоит юный княжич. Хмурый, яростный. Он стоит на полшага впереди, закрывая собой юного воеводу, которого Дилюк не узнал сразу. Воевода держит руку на эфесе меча, готовый к бою. «Мой» — необыкновенно твёрдо и уверенно звучит голос отца. «Твой» — удивительно мягко и спокойно отвечает ему голос, похожий на воеводин. Неверное, так он звучал до того, как ему перерезали горло. Перед ним вновь княжич и волк. Пальцы зарываются в жёсткую шерсть, мягко почёсывая макушку. Его пальцы. Дилюк медленно опускает голову. Волк прядает ушами, задирает свою морду и Дилюк глядит в глубокие синие глаза. Туман будто бы становится не таким густым. Будто бы по чуть-чуть рассеивается. А потом накатывает как огромная волна, густой и плотный как кисель, накрывает с головой и не видно даже кончика носа. Волк истекает кровью у него на руках. Густой и горячей, липкой, алой, заливает колени, руки и грудь. Он кричит.

* * *

Все они вздрогнули от пронзительного крика княжича. Лиза отшатнулась, округлив глаза, а сказительница, наоборот, прищурилась, будто бы вглядываясь во что-то. Покачала головой, досадливо морщась. — Издевательство какое. Все вы любите очень плохие истории. Она отскочила назад как раз в тот момент, когда княжич затих. Дайн остановился рядом с ней, подозрительно глядя то на сказительницу, то на княжича. — Это ты сделала? Лиза была готова напасть и вопрос её напряжённый, острый. Сказительница лишь пожала плечами: — Однозначно ответить сложно. По голове его приложила я, это сыграло свою роль, но остальное, — она развела руками: — Навь его знает. А потом она одёрнула подол своего сарафана и пошла прочь, качая головой и бурча себе под нос: — Поняла я, поняла. Не вмешиваться, не подсказывать, не влиять. Наблюдать и только. Лиза покачала головой, вздыхая тяжело и устало: — Дурная девица. Дайн уже обнюхивал княжича. Магия текла ровно, без изменений. Княжич пах как всегда, больше не кричал. Только хмурился и тяжело дышал, но ранен не был. По-хорошему ему тоже не стоило в это лезть. Дайн физически ощущал растерянность с которой Лиза смотрела ему в спину, когда он просто ушёл. Все они вынуждены были играть по правилам, о которых почти не знали. Когда Лиза тоже ушла, чтобы проводить Купалью ночь как полагается, княжич снова закричал. Ужас, отчаяние и боль.

* * *

Он кричит. Резко сел, морщась от боли в голове. Дышал тяжело, загнанно, пока внутри плескался ужас, затапливая. Дилюк разглядывал свои руки. Тёр ладонь о ладонь. Крови не было. Никакой крови не было. Никакой волк не умирал и всё, что ему приснилось всего лишь плод его глупой головы, получившей камнем. Воевода никакой не волк, Сварог не гневается. Нет никакого пророчества о том, что Дилюк последний из их рода. И с той девицей он никогда не целовался. Он коснулся губ кончиками пальцев, вспомнив об этом. Губы пекло, сердце тоскливо сжималось, будто всё было взаправду. Дилюк встал, рассеянно огляделся. Он совершенно точно был не там, где его огрели чем-то по голове. Он задумчиво брёл, даже не глядя. То ли ноги, то ли магия вынесли его к костру. Тот уже потихоньку затухал, а рассвет, напротив, разгорался. — Купалье пламя, — шептала со спины эта сумасшедшая Алёна: — Очищающий огонь. Рискнешь ли? Дилюк смотрел в пламя. Оно привычно манило, но он не мог сделать ни шага от страха, что плотными обручами сковывал сердце. Дилюк делает шаг.

* * *

Он проснулся с воем и скулежом. Перекинулся в человека не заметив этого, зажал горло руками, будто бы оно правда распорото, будто бы он правда умирает на руках княжича. Ему в глаза смотрел огромный волк. Почти с Дайна размером, угольно-черный, даже чернее, чем сам Кэйа. Зверь любопытно щурился, переступая передними лапами по пушистому хвосту. — Не может быть…

* * *

Он разбежался, оттолкнулся от земли ногами и перелетел через костёр, пока сердце в груди сжалось сильно-сильно, а душа трепетала от ужаса. Первые лучи солнца уже ласкали вершины деревьев.