Совпадающие желания

Люмин не была человеком: законы и мораль не имели для неё веса, пока сама она того не пожелает. А желала она редко. В основном тогда, когда нужно было стать человеком, в глазах людей. Их соплеменником. Тем, кого можно принять, подарив доверие и любовь — ключи к дверям, за которыми... Чаще всего залы с сокровищами: удобством, помощью, восхищением. Как среди, так и внутри этих ценностей затесались грязь и насекомые обязательств, разочарования и, что самое неприятное, эмпатии. Какое дело тебе до людей с их маленькими трагедиями и радостями, когда сам ты — пронзаешь облака звёздной пыли стрелой, соревнуясь в скорости с астероидами и братом? Как же тяжело стать человеком в глазах людей не поменявшись внутренне! Намеренно к ним не приблизившись, опустившись с небес на землю, с которой бесконечно прекрасные звёзды кажутся жалкими точками — блеклыми пародиями на фонари. Обычно это внутреннее и внешнее преображение, сближающее с людьми, происходило добровольно, почти играючи: это походило на то, как пёрышко опускается на землю — плавно, чуть покачиваясь. В этот раз их — совершенно неготовых — грубо столкнули, заставив пробить собой облака и землю — переломать кости. Лишиться самого важного... Не сил — души, что вечно ходит рядом, зовясь близнецом. Люмин давно забыла чувство беспомощности — Тайват безжалостно напомнил. Освежил воспоминания о простой физической боли, о дискомфорте от холода, жары и голода... Опыт, несомненно, полезный, заново рождающий настоящие чувства: глубокую любовь и сжигающую ненависть к людям и их миру, полному грязи, копаясь в которой можно найти благородство и мудрость — в редкости их ценность, да? Люмин горела страстным желанием отплатить за столь щедрый подарок богине с высокомерным взглядом. Для начала она выколола бы ей эти мерзкие глаза, затем — переломала ноги и бросила в каком-нибудь овраге. Давно грудь изнутри не распирал гнев. Да так, что Люмин порой казалась себе воздушным шариком, который вот-вот лопнет. Но так же давно она не испытывала удовольствия от хрупкой дружбы, недолговечной страсти... С Итэром все было иначе. Они просто были вместе всегда. Были продолжением друг друга. А любить и защищать себя — естественно, как дышать: ты не перестанешь, пока жив. И она жила, глубоко любя брата и страдая от разлуки, и именно это страдание заставляло её так жадно хватать каждый источник человеческой радости — непостоянной, яркой с непривычки. Это помогало не утонуть в той бездне, в которую её затягивало, стоило смежить веки. Она бежала от кошмаров в приключения и взаимоотношения, которые никак не приближали воссоединение с братом. Ей было интересно, делал ли он так же? Наверняка, ведь так увлекся, что прикипел душой к обращенному в монстров народу. Если он так влип — то и она может. Значит нужно быть осторожнее: хоть один из них должен помнить, что... Что? Что они не ввязываются в чужие проблемы? Не пытаются откопать людей, которые сами себя зарыли? Тогда все потеряно. Что же она забыла? Почему они вечно в дороге, хотя на пути их было много миров, которые могли стать новым домом? Потому что миры и их обитатели захватывают их, как паутина мух? Вплетают в себя, заставляя вновь и вновь оплакивать потери. А ведь им двоим суждено пережить всех друзей и возлюбленных, которые у них будут. И миры их пережить... Точно, уж проще быть семечком одуванчика, подхваченым потоком метафорического ветра. Но страха привязаться и потерять не было. Люмин знала, что его поднимет со дна памяти боль от первой серьезной потери. Но этого пока не произошло, потому она спокойно разглядывала Тарталью, развалившегося напротив: щеки раскраснелись, кожа блестит от пота, а широкая грудь, скрытая серой тканью, тяжело вздымается. Она не лучше: сидит на грязной земле, прижавшись спиной к тому, что когда-то было стеной здания. Горло дерет жажда, кожа неприятно липкая от пота — настолько, что несколько прядей, обычно мило обрамлявших лицо, просто взяли, да и прилипали ко лбу и щекам. Белая одежда стала почти серой от пыли, в которой она извалялась, падая, когда её отшвыривали, или просто заставляли потерять равновесие во время очередного обмена ударами, наполненного силами элементов. Жаль, что мечи Тартальи — вода. Звон стали стал бы идеальным сопровождением их танцу, полному как изящных пируэтов, так и неловких уворотов, во время которых так легко схватить за руку и дёрнуть на себя, чтобы ударом выбить воздух из лёгких. Люмин слишком часто открывается. Она привыкла, что её всегда прикрывал Итэр. Тогда она могла не заботясь о защите, нисколько не сковывая себя в движениях сосредоточиться на атаке. Сейчас так нельзя. Можно заплатить серьезными ранами, беззрасудно бросившись на противника, совершенно не глядя по сторонам. Только до тела это понимание доходит долго. Приходиться вбивать в него осторожность. Поручениями, случайными битвами. Такими спаррингами. После нагрузок долго не получается найти силы встать. Начинает казаться, что колени заржавели, перестав гнуться, а руки пронзают невидимые иголочки. Зато в голове пусто, а потяжелевшее тело ощущается особенно хорошо. И это по-своему приятно. Помнится, подобное можно испытать после хорошей близости с кем-то. Бросив взгляд на уже выравневшего дыхание Тарталью, Люмин сцепила руки в замок, понимая, что простых спаррингов с тем, кто физически для неё привлекателен — мало. Они довольно много друг друга касаются, но каждое прикосновение — короткое, и за ним следует боль. Если бы ей такое не нравилось, было бы проще. И куда приятнее было бы, если бы этот мальчишка в детстве не ударился головой, слишком сконцентрировавшись на битвах. Ей тоже нравилось сражаться. Она любила осознавать значение каждого своего движения. Обожала искать ошибки, использовать их в свою пользу, нанося смертельные удары. Но кроме этого она любила забываться, сосредотачиваясь на прикосновениях, от которых зудящий жар разливается, заставляя... Двигаться, подталкивая себя к краю, на котором можно удержаться пару мгновений — и неизбежно упасть. Люмин было интересно, как отреагирует Тарталья, если она поддастя, позволит повалить себя, а потом обнимет ногами? Или наоборот — уложит на лопатки и прижметься всем телом, скользя ладонями по плечам, обнимая за шею? Попытается вырваться? Спихнет? Интересно, но ответ получать не хочется: он может не понравиться. Скорее всего не понравиться. Прежняя она не стала бы даже думать об этом. Взяла и сделала. И легко приняла последствия, как данность. Но сейчас она — почти человек. Связана с другими людьми. На нее влияют мнения. Она хочет нравиться, а не отпугивать. А ещё она — хрупкая девушка, совсем юная — в глазах многих — наивная овца с красивыми глазами. А для него — достойный соперник. Вряд-ли женщина. Между ними — подобие уважения. Приятельство, в котором нет того доверия, что свойственно дружбе. Поймав на себе любопытный взгляд, Люмин собрала все оставшиеся силы, чтобы подняться на ноги и сладко потянулась — словно со сна. Ей захотелось выглядеть так, словно усталости не было. Словно она чем-то там превосходит этого излишне самоуверенного человека, заставляющего её слишком много думать. Но ему всё равно. Он тоже встаёт и отряхивается. Не шатается, не сжимает зубы от боли в теле. Даже ослепительно улыбается, встречаясь с ней взглядами. Подавить желание отвернуться — сложно. Не засмеяться от жизнерадостно сделанного предложения сыграть ещё раунд — невозможно. И она смеется до кашля, одной рукой прикрывая рот, другой — обнимая себя. Внезапно всё желание казаться лучше и сильнее сыпатся: — Тогда после я не встану — кто меня до города понесет? Ты? — в первом предложении лёгкий упрек, во втором — вызов, тщательно завёрнутый в шутливый тон. И вызов оказывается принят с раздражающей готовностью. Люмин соглашается ещё на один раунд, хотя едва стоит на ногах: они тяжёлые, норовят зацепиться друг за друга. И она падает, когда отпрыгивает назад, избегая выпада и отводя руку для замаха. Падает, утягивая его за собой не из мести — просто пытаясь зацепиться, чтоб не упасть. Затылок и ребра болят от удара: она ещё в падении закричала, что сдается, боясь, что водяной меч пронзит корпус в столь удачный момент. Оглушенная болью и нелепостью ситуации, зло, почти скороговоркой бормочет что-то про то, что теперь он обязан не только донести ее до города, но и накормить хорошим ужином, не забыв помочь добраться до постели. Ещё бы попросила уложить, хотя уже лежит. Ей не хочется вставать от усталости. Ей хочется из под него выползти, но он не двигается, продолжая над ней нависать. Выставил одну руку в падении — теперь опирается на нее. Другую она обнаруживает на своем плече — хотел оттолкнуть, когда она схватилась за него? Решил поначалу, что это подлая подводка к атаке? Оскорбительно. Но Люмин молчит и тоже не двигается. Просто разглядывает лицо, находящиеся близко. На нем — выражение веселой растерянности. Сама она такое примеряла, когда неожиданно встречала что-то смешное, но не успевала решить как реагировать — слишком неожиданно. Зажмурившись от того, какой дурой себя выставила, она слышит его серьезное согласие. Они что, играли в некую игру, где нельзя двигаться, и она проиграла? Открыв глаза Люмин снова смеётся. Этому не рады ребра. Но Тарталья кажется рад, наконец перестав нависать над ней. Он даже помогает ей сесть, потянув за руку и придержив за спину, словно она может обратно упасть, точно безвольная кукла. Руки у него горячие и влажные. Вид — помятый, но довольный. Почти сытый! Она начинает злиться. Это должно быть карой, а Тарталья доволен! Желание взять все, что он так опрометчиво обещал, начинает жечь. И когда он начинает выполнять обещание, решив нести её за спиной, как младшую сестру, она крепко прижимается и цепко обнимает, словно боясь упасть. Большую часть дороги Люмин подавляет желание укусить его за загривок или щеку, недовольно сопя то в спину, то шею. Вдыхая горячий запах пота, пыли и, почему-то, морской воды, разглядывает пылающий горизонт и не задумываясь жалуется на жару. Остаток пути слушает про Снежную, и эти описания бодрящего холода и захватывающего дух белого простора ее убаюкивает. Люмин заставляет себя время от времени вставлять комментарии. Хотя уснуть под этот голос было бы приятно. Она ведёт себя слишком доверчиво. Забывает о бдительности. Единственное, что её успокаивает: убивать её безащитную, должно быть — страшная скука. Её нужно беречь, чтобы она достигла пика своих сил. Тогда он будет счастлив сразиться насмерть. Люмин не уверена, что хочет делать ему такую честь, но кататься на спине, а не ползти, едва переставляя ноги — ей нравится. Кажется, слишком давно о ней никто не заботился. Все ждут от нее что-то. Да, чаще всего она получает награду, но она — штука материальная, красиво блестящая. Хорошо, что можно заплатить за продукты или ночлег, но мора не даст человеческого тепла. Конечно, в теории все покупается, но это другое. И у нее нет столько денег, а малышка Паймон, чье присутствие спасает от одиночества в пути, больше берет, чем даёт. Она — ребенок. Любящий и милый, но ребенок. А Люмин испытывает потребность в ком-то, способном взять часть ответственности на себя. Позволить ненадолго забыться и расслабиться. Повернув голову, Люмин щекой прижалась к спине Тартальи, раздумывая, можно ли сказать, что она покупается как достойный партнёр для спаррингов за мору? Наверное, нет. Она подкуплена опасным обаянием и ценностью тренировок. А то, что сейчас она — взрослая девочка — едет на чужой спине есть за чужой счёт — просто приятная компенсация за то, что она перетрудилась. И за то, что ничего, кроме битв и небольших услуг Тарталья, ей, к сожалению, дать не может. Хотя одним своим существованием дразнит, заставляя желать именно того, чего дать не может! Желание укусить, может — ущипнуть, становиться особенно сильным, и Люмин почти серьезно начинает размышлять: ущипнуть за щеку, попросив поторопиться? Неожиданно для себя так она и делает, хотя руки больше тянуться к боку. Но это было бы куда более рисковано: само движение более непредсказуемое, а место — уязвимое. Люмин сжимает кожу совсем немного, а затем почти невесомо постукивает по тому же месту двумя пальцами. И встречается взглядом с обернувшимся Тартальей. В глазах его мелькает чистое недоумение. Мелькает быстро, сменяясь каким-то лукавым выражением. Вопрос: "так ли сильно она перегрелась", касается лица теплым воздухом. Слишком близко. Люмин невозмутимо отвечает согласием, кивнув зачем-то, а после добавляет: — Твои рассказы виноваты. А ещё я проголодалась — в этом тоже ты виноват. Она капризничает почти как ребенок. А уголки его губ непривычно неуверенно поднимаются, и он выдыхает: — Виноват. Да, очень виноват! Во всем на свете. Особенно в том, что она перегрелась и сходит с ума. Остаток пути Люмин молчала, особенно крепко вцепившись в Тарталью, чтобы не сделать и не сказать ни одной больше глупости. Она снова начинает засыпать, но сонливость как рукой снимают ароматы готовящейся еды. После выматывающего дня в горах, она чувствует, что готова потратить все свои деньги на еду. Хорошо, что свои тратить не придется. И это вызывает почти злорадное удовольствие. Люмин мотает головой: нехорошо. Но сам Тарталья — нехороший. Хотя сейчас ведёт себя довольно мило. Ухаживает, почти как за подружкой на свидании: помогает устроиться, интересуется самочувствием и предпочтениями в еде — оплачивает еду. Она старается не набрасываться на рыбу, покрытую красивой, аппетитно блестящей корочкой. Она ест маленькими кусочками, которые легко отщипывает палочками, стараясь не засмеяться. Взгляд приклеился к чужой тарелке, на которой разворачивалась забавная сценка: Тарталья и палочки для еды. Кажется, они отомстили за её проигрыш. И это было потрясшее зрелице. Палочки разъезжались в разные стороны, когда он пытался сжать ими кусочек овоща в кляре — и тот падал на тарелку. В какой-то момент Люмин стало жалко еду, и она, найдя в себе силы встать, обошла стол, оказавшись за спиной Тартальи, взглядом проследившим за ней. И накрыла его руку с палочками своими руками. Он не особо активно попытался стряхнуть их, поняв её намерение и заявив, что хочет научиться сам. Неудачи — часть пути. А она шикнула, что не хочет умереть, подавившись едой — смех во время еды к такому приводит. Кажется, на нее обиделись, но дали правильно вложить столовый прибор и направить, помогая подхватить менее истерзанный кусочек ужина. Чувствуя недовольство того, кому ещё нести её в номер, Люмин затягивает ласковую песню о том, что помощь только ускоряет и облегчает процесс. И её нужно уметь принимать. И она не со зла насмехается над его навыками. Просто так мотивирует учиться. Узнав от Тартальи, что она только притворяется доброй, Люмин серьезно кивнула и попросила открыть его рот. Надо закрепить успех, попробовав еду на вкус. Он кивает, на мгновение устало прикрыв глаза, словно вынуждено соглашаясь с чепухой, которую упорно утверждает ребенок. Но рот открывает, позволяя Люмин накормить себя так — по сути чужими руками — его руками. Второй кусочек он берет сам, когда сама Люмин отпускает его, облокотившись на стол, довольная собой. Правда довольной она была недолго. Тарталья подносит палочки, сжимающие кусочек мяса, к ее губам. Она смотрит вопросительно, ловя в изгибе его губ намек на злорадство. Похоже на месть, но мило. Люмин легко хватает мясо и медленно жуёт, словно стремясь распробовать вкус, хотя почти ничего не чувствует: мысли сосредоточены на том, что она совсем расслабилась, а он — подыгрывает. Подыгрывает до конца, после ужина едва не взяв на руки снова. А Люмин отпрыгивает, выставляя руки перед собой в защитном жесте, перефразируя его слова о полезности прогулок после еды. Но прогулок в компании. Она не настолько подобрела, чтобы легко отпустить его отдыхать. Хотя он наверняка устал даже больше нее. У Люмин был чудесный переносной дом — чайник безмятежности. Она почти всегда ночевала в нем во время своего путешествия по Тайвату. Исключения составляли дни, когда она останавливалась в поселениях. У каждого из них своя душа, и ей нравилось разглядывать ту её часть, что лежит в недорогих гостиницах и постоялых дворах. Каждое такое место — уникально. Оно отражает не самые яркие стороны жизни местных. Отличается обстановкой, запахом и видом за окном. За тем, у которого сейчас стояла Люмин, раскинулась гавань Ли Юэ. Ее порт: в воде, ставшей черной с наступлением ночи, плавают мутные отражения огней большого города. Корабли и лодки пьяно покачиваются, а люди, не смотря на поздний час, снуют туда-сюда, создавая шум. Кажется, она долго не сможет уснуть. И это хорошо. Она боится кошмаров. Так сильно, что уговаривает уставшего Тарталью остаться. Посидеть немного и отдохнуть. Люмин прикрывается внезапно вспыхнувшим чувством вины за те мелкие капризы. Даже извиняется, говоря что-то про заглаживание вины. Суетится, собираясь поставить чайник на огонь. Кажется, зря она так старается. Он с первых её слов уселся на диван, расслабленно откинувшись на спинку и раскинув руки. Подождав, когда она перестанет кудахтать, как курица наседка, мягко заявляет, что ей не повредит чаще быть такой. Какой? Эгоистичной. Немного мелочной. Язвительной. Где он углядел последнее, Люмин не поняла. Вспыхнув для приличия, она обвинила его во лжи, а затем тут же потребовала доказательст. А Тарталья, даже не удосужившись открыть глаза, сообщил, что ей идёт. На требование уточнить, снизошёл приоткрыть глаза и, пожав плечами, бросить: — Не быть героиней до мозга костей. Люмин скрестила руки на груди, думая, как лучше отреагировать, а затем, додумавшись, просияла, растянув губы в сладкой улыбке: — Тебе нравится? — она намеренно выделила первое слово. А он сделал вид, что не заметил. Или правда не заметил. И Люмин не знала что неприятнее. Он с лёгкостью согласился, после чего молча выдерживал её негодующий взгляд почти минуту, пока наконец не поменял положение: скрестил ноги и задрал голову, смело посмотрев ей в глаза — она встала за его спиной, уперевшись руками в спинку дивана. Непринуждённая улыбка на губах, все ещё довольно расслабленный вид, в котором сквозит ощущение спокойной уверенности. И что-то ещё. Тонкое и острое в прищуре глаз, в уголках губ. И в голосе. — Что ты хочешь услышать? — наконец терпеливо спрашивает Тарталья. По-птичьи наклонив голову на бок, Люмин прямо заявляет, что хочет понять, что ему в ней нравится. Она ожидает, что он начнет распыляться, в красках описывая то, как легко и виртуозно она обычно убивает. Но Тарталья ломает ее ожидания. Его голос — бархат, в который бережно завернута сталь. — То, что ты имеешь собственные желания. И, конечно, то, что они у нас иногда совпадают. Люмин несколько секунд тупо моргает, пытаясь понять. И выходит из ступора, только когда её руки, лежащие на спинке дивана, оказываются в его ладонях. Прикосновение теплое, но короткое. Через пару ударов сердца она почувствовала его руки на своих щеках. Тарталья медленно притянул на себя, легко коснулся губами её губ. Она порывисто прижалась, потираясь, собираясь целовать долго и нежно, но прервалась и укусила. За то, что так долго не показывал интереса. Люмин усмехнулась, услышав болезненное шипение — не ожидал? Больно? Прелестно: не смотря на её действия, он не отстранился. Даже наоборот, она почувствовала: её силой прижимают к себе. Испугался, что устыдится порыва и поспешит сбежать, рассыпавшись в извинениях? Напрасно. На сегодня Люмин отбросила все подобные чувства, собираясь позволить себе все то, чего давно хотела. А хотела она много. Люмин почти наслаждается вкусом чужой крови, приоткрывает рот, собираясь облизнуть ранку, оставленную укусом. Краем сознания замечает: левая рука Тартальи плавно стекла с лица, легла на шею. Неприятного давления не было: она расслабилась. Успела разок слизнуть кровь до того, как её лизнули в ответ. От металлического привкуса начала приятно кружиться голова. Люмин хотела потревожить ранку зубами, выдавить из неё больше крови, чтоб Тарталья охнул, отвечая за свою прошлую безинициатианость. Но он, тяжело дыша, нагло лезет ей в рот: задевает внутреннюю сторону нижней губы, медленно проводит по языку языком. Горячо и немного щекотно. Давление на шею становиться ощутимее. От этого дыхание только чуть учащается. Интересно, ему нравится пробовать свою кровь так? Люмин хочется думать, что да. Она цепляется за его плечи, торопливо отвечая. Ей хочется больше близости, от которой становиться душно. Её руки гладят его шею, иногда возвращаясь к плечам. Поцелуй разрывается, только для того, чтобы начаться заново. По-другому: легко и поверхностно. Тарталья мягко обхватывает её губы, она — путается в пуговицах его рубашки. Растегнув несколько верхних — оглаживает ключицу, проводит пальцами по первому попавшемуся шраму. Под горячей кожей — крепкие мышцы. Рука исчезает с горла, поцелуй разрывается, а Тарталья ухмыляется: — Так я угадал? — спрашивает, чуть наклонив голову на бок и жестом приглашает расположиться на диване. Она молча обходит его, но не садиться рядом — устраивается прямо на Тарталье: обнимает одной рукой за шею, другой — скользит по подбородку. Легко поцеловав в уголок рта смотрит в глаза и ровным голосом обещает: — Ещё одно слово, и я тебя убью. Это не пустая угроза. Ей и так хотелось сделать ему больно: искусать, покрыть руки и грудь царапинами, может — оставить несколько синяков. Она собиралась держать себя в руках, но теперь передумала: он смеет так нагло дразнить её! В такой момент! Впрочем, в этом часть его очарования: он умудряется вызывать симпатию и желание задушить одновременно. Хотя, кажется, Люмин в глазах Тартальи обладает этим же чудесным свойством: руки его так и тянутся к шее. Нравится доступ к настолько уязвимому месту? Его пальцы попали в ямку под ключицей. Рука прошлась по спине и остановилась на пояснице. Люмин прогибается, прижимается, сжимает его бедра ногами, больше чем наполовину растегивает рубашку, запуская руки под ткань: она скорее щупает и царапает, чем гладит. Тарталья охает, оставляет ямку под ключицей, проводит по плечу, останавливая руку где-то между лопаток. Собирается что-то сказать, но Люмин замечает это и кусает за ключицу. Кожа тут тонкая, а она не церемонится. Должно быть больно. То, как он шипит и внезапно крепко хватает её волосы на затылке эту догадку подтверждает. Держа за волосы, Тарталья немного отстраняет и приподнимает её. Она невинно смотрит в глаза. На лице его — удивление. Люмин не оправдывается, просто поясняет: — Я предупреждала. "Предупреждала, поэтому не смей ничего говорить, иначе я вцеплюсь в твое горло зубами, как бешеная собака". Она не говорит этого прямо, но это слышится в её ровном голосе. Она чувствует на губах свежую кровь, опускает взгляд, смотрит на неровный алеющий след на ключице, собирается к ней вернуться, но вскрикивает: в этот раз кусают её. Резко и больно сжимают кожу в основании шеи. Сжимают и совершенно не спешат отпускать. Держит, позволяя тупой боли, жутко напоминающей ломоту, медленно растекаться во все стороны. Люмин не шевелится, дыша редко и неглубоко. Такая боль приятная, наполняющая тело особым напряжением. Кажется, Тарталья начал мстить: отпустил, коротко лизнул и укусил чуть выше. Больно, но справедливо. Но до справедливости Люмин дела нет. Она медленно вгоняет ногти под кожу его груди. Чувствует прирывистое дыхание: он разжимает зубы только для того, чтобы вцепиться ещё раз. Не дать привыкнуть. Люмин стонет, зажмурившись и приоткрыв рот, сама кусает губы. Замечает, что Тарталья справился со шнуровкой корсета, и теперь легко его стащил. До этого она вообще не замечала, что он с ним что-то делает. Впрочем, неважно. Тарталья наконец отпускает шею, Люмин хватает воздух, чуть расслабляясь. Разглядывает лицо: щеки покраснели, что в сочетании с рыжими волосами выглядет забавно. Кто-то похож на спелый помидор. Но на губах — кровь. Скорее её, чем его. Тарталья отпускает её волосы, проводит руками по обнаженным плечам. Куда и когда делся шарф — она не помнит. Только обнаружив свои руки в его ладонях, понимает: увлеклась и перестаралась, раздирая кожу. Под ногтями кровь. Но в этом нет трагедии. В конце концов, Люмин чувствует его стояк, но не спешит что-то с этим делать. Пока что. Она помогает снять с себя платье и топ, тянется до конца растегнуть его рубашку, совершенно не стесняясь. Но он ловит её за подбородок, заставляя поднять взгляд. Мягко проводит под одной грудью, довольно бережно обводит ореолу большим пальцем, задевает твердый сосок. Люмин смотрит в глаза, тянется и целует. Не кусает, просто мягко сжимает губы, выдыхая и прикрывая глаза. Руки ощутимо сжимают, мнут грудь и бока. Как-то это торопливо, жадно. Отстав от губ, Люмин целует в подбородок и все же до конца растегивает его рубашку. Отклонившись назад, она неторопливо ощупала член через ткань брюк и белья. Дыхание, касавшиеся одной из ее грудей участилось, губы ущипнули нужную кожу ореолы. Люмин на мгновение зажмурилась, справляясь с ремнем и ширинкой. Опустив ресницы, аккуратно высвободила член. Обхватив у основания несколько раз провела вверх-вниз. Не потому, что хотела принести удовольствие. Пока просто вспоминала, как все это ощущается. Но Тарталье этого хватает, чтобы застонать тихо. Долго терпел? Только по своей вине. Он как-то нехотя оторвался от груди. Окинул всю Люмин взглядом. Выглядит, она, наверное, довольно неплохо: растрепанная, румяная, со следами крови на губах и шее. Медленно выдохнув, Тарталья пытается уложить Люмин на диван. Она вяло сопротивляться: ей не хочется менять положение, но это не имеет для неё слишком большого значения. Хотя она все равно пытается его пнуть в колено, и даже кусает за ладонь — не до крови. И чувствует лёгкий хлопок по губам. На её взгляд, это унизительно. Она начинает сопротивляться куда активнее, испытывая острое желание принести как можно больше неудобств. Извивается, царапается, пинаеться. И в какой-то момент снова чувствует пальцы на своем горле. На этот раз давление сильное, мешающее дышать. Ладони сами хватаются за руку, сжимающую шею. Все ее запястье медленно охватывает браслет из множества царапин. Хватать воздух трудно — это требует все больше сил. Её все же уложили как хотели. Она злится, но с удовольствием отмечает, что дискомфорт от нового положения усиливает возбуждение: давно она никому такую власть над собой не давала. Люмин заставляет себя немного расслабиться, постараться дышать глубже и медленнее — а то голова кружится. Тарталья кажется это замечает. Сначала просто медленно ослабляет хватку, затем — отпускает совсем. На очередном вдохе на Люмин нападает приступ кашля, она поворачивает голову на бок. Сам Тарталья тяжело дыша удобнее устраивается между ее ног, стаскивает белье, а она вяло помогает — сил мало. Он нежно проводит рукой по выступающей части тазовой кости, сжимает бедро. А Люмин снова злится. Нашел когда тормозить. Она медленно опускает руку, касаясь себя: проводя по груди и животу, задевая клитор и разводя половые губы. Все очевидно. Люмин невольно задерживает дыхание, когда её заполняет член, давя на стенки влагалища. Ей жаль, что она не успела как следует потрогать его и себя, но так то же неплохо. Хотя немного дискомфортно. Но с каждым новым движением все проще. Будто теплее и приятнее. Она ёрзает, насаживаеться, но ногами не обнимает, хотя совсем недавно хотела. И в лицо ему смотреть не хочет, предпочитая рассматривать красные полосы на груди. Он не лучше: не наклоняется к ней, чтобы коснуться лица или груди, вместо этого легко целует ногу, которую держит под коленом. Другой рукой сжимает за бедро. Ощущения довольно острые: толчки частые; он входит и выходит почти до конца. Все напряжено, но этого Люмин мало. Она обеими руками касается клитора, оттягивая капюшон, давит, третя. И становиться слишком ярко, до того, что грудь распирает изнутри, и дышать становиться ещё сложнее. Она прикрывает глаза, вздрагивает, когда ее руки мягко отстраняют и заменяют чужие. Куда и когда подевались перчатки — для Люмин тайна. Она зажимает себе рот рукой, стараясь заглушить всхлип, когда все накопившееся зудящее напряжение сосредотачивается в одной точке, становясь чем-то невыносимым, болезненным, как-то давящим на ребра изнутри. А внутри все сжимается, пульсирует. Это должно быть приятно не только для ей. Хотя она уже перестала следить хоть зачем-то. Только невольно замечает, что вскоре Тарталья вытаскивает, дыша через раз. Куда он там кончил, и кончил ли вообще — ей не интересно. Ей кажется, что она наконец сможет заснуть без снов.