Совпадающие желания

Они оба были пьяны. Не до того состояния, когда перестаешь понимать, что вообще происходит вокруг. Но и не так, что просто расслаблен и весел — или печален — зависит от множества условий. Наверняка черепные коробки обоих наполнял туман — густой, но все же полупрозрачный — он замедлял движения мыслей, упрощал их, но не изолировал собой от мира и сигналов, что он посылает. Кровать всё ещё кажется слишком мягкой — погружаешься в матрац, как в болото. Воздух — тяжёлым — не смотря на открытое окно: за ним — разгар лета. И наступление сумерек совсем не спасает от духоты, наполненной приглушенной кокофонией ночного города: шумит далёкая толпа, оживившаяся с заходом солнца; вяло бьется о берег море; где-то звенит колокол — кажется не один. Чтобы встать — нужно прикладывать усилия — тело слушается не идеально. Пружины неприятно скрипят. Но подойти к окну — закрыть его и занавесить — несложно. Тарталья делает это легко, почти все время оборачиваясь на Люмин, скромно сидящую на краю кровати. Сидит как леди: спина прямая, подбородок поднят, ноги сдвинуты — на них лежат руки. Просто образец сдержанности! Только взгляд чуть расфокусирован, а плечи — расслаблены. Обычно они всегда напряжены, из-за чего их хочется размять. Впрочем, их хозяйка наверняка не дастся, если не захочет. А желания её переменчивы, как то же море. Сейчас совпадают с твоими — через секунду — накрывают волной, пытаясь утопить. И это захватывает: никогда не скучно! Впрочем, они проводят вместе вечера не так давно, чтобы что-то там успело надоесть. Все равно опасная переменчивость вводила его — предвестника Фатуи — в состояние восторга. Как приятно было узнать, что за внешностью — довольно милой, но слишком юной и мягкой — скрывается сложный человек, воин. При том, отличающийся не стабильностью и уважением к негласным правилам и законам — некто другой. Другое. Глубокое и темное, как бездна. Впрочем, Тарталья проводит такие параллели только на пьяную голову, когда все заметно упрощается. Думать откуда его милая гостья — и что она вообще такое — не хочется. Жжет желание, усиленное восхищением: ему отчаянно хочется насладиться удовольствием! Не битвой, хотя долгое время он находил экстаз лишь в ней. Последний раз именно с Люмин, что особенно весело и прекрасно, как беззаботный летний день в детстве! Так недавно был этот последний раз, что ноющее ощущение, уже не достойное называться болью, ещё не прошло — хотя притихло, видимо смущенное атмосферой свидания. Для них — слишком обычного: в последние их встречи битвы плавно — или не очень — перетикали в секс. В горах и на побережье. Без лишних разговоров. Иногда кто-то сдавленно, сквозь зубы ругался: не удивительно, когда мышцы ноют от напряжения, а кожу покрывают синяки и порезы, любое неосторожное — а они почти все такие — движение может вызвать боль. Впрочем, никто не жалуется, прося действовать иначе. Временами игнорирует, чаще — отвечает болью на боль. А потом, отдышавшись, просто расходятся по домам, иногда по пути заглядывая перекусить. Никто не заходит в гости. Не засыпает рядом, как было в первый раз. А сегодня все иначе. Хотя, конечно, этой встрече тоже предшествовала тренировка, во время которой он отбил спину и — разок — затылок — удар был хорош! Давно его так не хватали за челку и... Но это к делу не относиться, хотя все ещё заставляет кровь кипеть. Под кожей горячо! От тренировки, от простого свидания дома, сопровождающегося всего-то отвлеченными беседами и алкоголем. От свидания только букет ветряных астр, временно поставленный в вазу, одиноко белеющую на комоде. Позже путешественница его заберёт, если конечно не забудет. А она почти наверняка забудет. Но к тому времени и сам Тарталья не вспомнит о красноватых цветах — они уже выполнили свою задачу: заставили Люмин улыбнуться, чуть покраснев — то ли от удовольствия, то ли от смущения. Последнее — глупость. Она не смущаеться — если только не притворяется. И это крепко хватает за горло, заставляя заглядывать в глаза, холодные и блестящие, как золото в сокровищнице. Заставляет искать эмоции в положении аккуратных черт, пребывающих сейчас в покое. И заставляло угощать огненной водой, бьющей по голове. Хотя они и без нее справляются, швыряя друг друга то в стену, то об пол. Романтика, что не подходит большинству. Но ему — больше всего! Долгое время он думал, что большинство представительнец противоположного пола — просто вопрощение скуки и слабости. Или стервозности. За парой исключений, хотеть которых — святотатство. Или глупость. Не вовремя он вспомнил о Царице и наставнице! Но почти тут же забыл, почувствовав руки на своих плечах — он только подошёл к кровати, а Люмин уже привстала и схватила его. Пристала, только чтобы снова вернуться на кровать. Не сесть — лечь, утащив за собой. И это заставляет дышать чаще от предвкушения. Люмин кажется хрупкой. Не проведи они так много времени на поле боя — Тарталья может и побоялся бы так нагло давить сверху — почти ложится на неё. Но он видел, какой завораживающее гибкой она может быть: как изящно её меч ранит, как сама она быстро двигаться и как сильно бьёт! Не понравься ей что — он получил бы драку, шансы на победу в которой... Заставляют сердце колотиться в груди так сильно, что это ощущается в ребрах, горле и висках. Впрочем, и так колотиться. Но по другой причине. Руки её — без перчаток — на ошушь приятные. Не вяло-мягкие — сильные, но не задубевшие. Они легко скользят по плечам — взгляд их хозяйки — тоже. Только по другим местам: по лицу и торсу. Обычно ей нравиться всё рассматривать и ощупывать. Нравиться раздирать и гладить. Сейчас она сначала гладит по холке, потом — сжимает короткие волосы на затылке. Перед свиданием они все же разошлись, чтобы привести себя в порядок. Тарталья по пути цветы купил. А потом так долго ждал гостью, сидя в кресле, что мокрые после ванны волосы высохли, а он решил: она не придет. Но Люмин пришла. В внешнем виде её ни одного признака раскаяния или спешки! Одета в непривычное платье. Тоже белое, но проще фасоном да юбка длиннее: заметно ниже колена. Пахнет Люмин почти непривычно. Она — эта милая путешествинница, полная сюрпризов — пахнет не пылью, потом и кровью, а ветряными астрами: к аромату которых примешивается колкость тревожного ветра, озона и мятой травы — остро. Запах проникает в клеточки тела: пронзает их иглами, заставляя сжимать миниматютное тело — его кости не так легко заставить хрустнуть! Тарталья нежно касаться обветренной кожи её лица, уголков губ — нагло лезть в рот — просто потому, что хочется, и потому, что внутренние стороны щек приятные на ощупь: гладкие и скользкие. Люмин привычно кусает пальцы, впрочем, делает это не слишком активно. Не до крови. А потом и вовсе берется облизывать и обсасывать, лишь чуть-чуть опустив ресницы: они и так светлые, а сейчас кажутся почти полупрозрачными в неровном свете свечей. Сколько насмешливости в этой намеренно фальшивой стыдливости! От мягких прикосновений губ и языка сохнет во рту и горле, внутри все натягиваеться, как тетива. Бурлящая кровь уже растворяет мысли, скапливается в паху, заставляет щеки покраснеть. Хочется не раздумывая стащить с Люмин белье. Оставить платье — подождёт. И эта полуодетость — специя. Нечто более эротичное, чем просто полностью обнаженное тело. Потом... Хочется просто вставить. Без лишней суеты. Но она её любит. Почти всегда. Ей нравиться целоваться, касаться — особенно драть кожу — как кошке любимый ковёр. Нравиться оставлять отпечатки зубов, лапая бока и задницу. Нравиться таскать за волосы — направляя, по большей части. Он отвечает тем же, хватая и заставляя прижиматься губами к своей шее. Кусать шею она любит — все же место чувствительное и дотянуться легко. Но душить никогда не пытается. А ему нравиться сжимать её горло. Почему Люмин не хочеться ощутить хрупкость его жизни под своими пальцами? Взять эту ломкую вещицу — жизнь — в свои руки. Поиграть немного: сдавливая и затрудняя дыхание. Заставляя пытаться разорвать хватку, с усилием хватая воздух... Ну как такое может не нравиться?! Может, дело просто в её слишком миниатюрных ладонях? Нет, скорее дело в чем-то другом... А может оно ей и не надо? Ей просто нравиться приносить боль уколами — их можно нанести так много. И все они одновременно будут потом... Напоминать о той, кто это сделал. Кроме нанесения царапин и покрывания укусами, Люмин, очевидно, нравиться время от времени бить ладонью. Получается больно, хотя она толком не замахивается. Сейчас её почти белые обнаженные руки не причиняют боли и дискомфорта. Даже не трогают слишком уж интенсивно: только путаются в его волосах, время от времени чуточку задевая уши. И эти мимолётные прикосновения только сильнее разжигают желание. Впрочем, не только вставить. Вставить, сжимая горло до расфокусировки взгляда. До того, что тело под ним обмякнет, почти как при потери сознания — но до того мышцы напрягаються так сильно! Может, она не любит душить, потому что сама хочет быть придушенной? Отдать большую часть контроля кому-то другому? Точно! Излюбленные ею укусы, царапины и пощёчины не дают ей какой-то большой власти над тем, кому она их наносит. Ими не убьешь. Но в такой ситуации, когда почти всё в чужих руках, эти мелочи ничего не рушат, но... Делают больно, не оставляя полностью безнаказанным! А в иных, более свободных ситуациях, просто больно метят. Очевидно, он не против ходить в пятнышко и в полосочку, что саднят от каждого движения. Ведь потом это служит напоминанием о том, что молча говориться сейчас: к тебе неравнодушны. Люмин скрещивает ноги за его спиной, продолжает притягивать к себе. Подол юбки сильно задираеться, но он не видит привычных панталон. Он вообще никакой другой ткани на ней не видит — нижняя юбка вместе с верхней задралась. Выражение лица у Люмин все такое же ровное. От этого контраста хочется смеяться. И его хочется уничтожить. Он прижимается лбом к ее лбу. Видит в золотистой радужке свое смазанное отражение. Вытаскивает пальцы из её рта, взглядом цепляется за мелькнувший язык и алые губы, намеренно размазывает смюну по щеке. Параллельно чистой рукой задирает подол больше — почти до груди. Кажется Люмин улыбается. Она расцепляет ноги, которые ранее скрестила у него за спиной. Одной упирается в его плечо. Другую просто мило сгибает в колене. Сразу несколько влажных пальцев легко входят во влагалище — тем более кроме слюны хватает другой смазки. Тихо хлюпает. Люмин чуть шире приоткрывает рот. Дышит беззвучно, медленно и глубоко. Глаза блестят. Он целует её в губы. Двигаються в ней почти всеми пальцами. Только большим давит на клитор, трёт его. Самому Тарталье хочется внимания к себе так сильно, что он кусается первый. Не до крови. Люмин только охает тихо, царапает загривок, обнимает за шею. Хочется поторопиться. Но за алкоголем его милая гостья прямо сказала, что хочет сначала почувствовать в себе пальцы — потом как угодно. Если угодить так просто... Следует попытаться. Пытается он не то чтобы долго, но силы на терпение быстро таят в тепле и запахах женского тела. Кусает второй раз, ерзая от нетерпения. А она смеется. Перестает обнимать и лезет меж их тел. Тарталья вытаскивает из неё пальцы, злясь на это необъяснимое веселье. И все равно немного треться ребром ладони между половых губ, чувствуя неторопливые прикосновения к своему члену. Сначала через ткань — приглушённые. Потом напрямую. Ощущения яркие. Пальцы её — теплые и сухие. Обхватывающие уверенно. Двигающиеся туда-сюда, создавая слишком сильное трение. Потом как-то надолго задерживающиеся на головке. Мягкие прикосновения к ней, заодно — яичкам — сжимающие и бережные, не дают больше терпеть. Он подается вперёд. Она убирает руки. Проникать, когда столько смазки, легко и приятно. Двигаться неторопливо, придавливая собой — тоже. Столько приятного! Например, её небольшая мягкая грудь. Или крепкие бедра. А ребра? Вообще, Тарталье очень нравились выступающие косточки — кожа, обтягивающая их, жутко тонкая и чувствительная. И он прикусывает ключицу — как Люмин когда-то прикусила его. Не до крови. Портит кожу он чуть выше, оставляя совсем неглубокий кровоточащий отвечаток почти в центре шеи. Люмин вздрагивает, напрягается. И он чувствует это так хорошо, что невольно ускоряется: движения теряют плавность, становясь короткими и рваными. Она комкает ткань его одежды на спине. Ерзает, мило сводя брови до морщинки. Тарталья целует это место, будто пытаясь разгладить. Чувствует её руки, скользнувшие под одежду. На удивление разодрать в кровь она не пытается. Водит как-то бездумно и мягко. Хотя от этого все равно очень хорошо. Когда становиться совсем жарко, Тарталья вытаскивает, слезая с Люмин. Замечает недовольство, тенью скользнувшие по её лицу. Да понял он, что никто из них ещё не закончил! Он доведет дело до конца, но сначала!.. Сам, а когда в голове немного проясниться, сосредоточиться на ней. Он садиться, прикрывая глаза и обхватывая член рукой. Но чувствует как прогибается матрац рядом, а затем — губы, мазнувшие по головке. Открыв глаза видит, что Люмин лежит на животе, красиво прогнувшись. Одна рука — под телом — между ног. Другой опирается на его бедро. Лица не видно. Только взъерошенная светлая макушка. Приближающаяся и отделяющаяся... И мягкое давление. Получается у неё так хорошо, что остаться только рот себе зажать, ловя искры удовольствия. За волосы её хватать — рука не поднимается. Кажется он изначально не уловил смену настроения Люмин, а теперь заразился им. Иначе откуда столько нежности?