Вспомнить все

Время, столкнувшись с памятью, узнает о своем бесправии. Коннор вскочил — он находился в том же кабинете, в котором все началось. Снова Иерихон, снова это место, которое он успел возненавидеть. — Нет. Он метнулся к двери и запер ее. Нет, они не выйдут отсюда, пока не разберутся во всем. Он не хотел это знать, ему отчаянно хотелось снова стать тенью себя прежнего, для которой нет места страху и боли. Неужели он до сих пор не заслужил это? Неужели ему действительно так нужно было это прошлое? Почему прошлое не может оставить их наедине с общим счастливым настоящим? Почему он постоянно видит его? — Ты выстрелил. Хэнк внимательно смотрел на него, но, кажется, не нервничал. Или хорошо скрывал это — он тоже встал и подошел ближе к Коннору, готовый в любую секунду схватить его, это было очевидно. — Да. Прости, что так поступил с тобой. Не стоило делать это у тебя на глазах. В тот раз все было не так. Он пришел слишком поздно, чтобы что-то изменить, он даже ничего не сказал — наверное, это было ошибкой. Они просто продолжили с того места, где остановились, все было по-прежнему, работа, дружба, шутки, убийства. Но была еще одна ночь. Ту, которую он не помнил до этого момента. Ночь души, она же темная ночь. В церковной традиции — духовный кризис на пути к единению с богом. Так и было. Время — слишком сложная материя, чтобы обладать какой-то логикой, наверное, поэтому Коннор заблудился там сейчас — все смешалось. Ночь, снег, хлопок выстрела, ужас, заморозивший кровь, которая разрывала его изнутри, чудовищная боль, собачий вой — он был не одинок в своем страхе. Он не смог этого изменить. Не смог. Он ненавидел свою программу в эти секунды — она была так несовершенна, она совершала столько ошибок, но все эти программы являлись им, несовершенным механизмом. Он просто снова ошибся, так ведь? Это просто ложное воспоминание, такое бывает, когда человек не может заполнить пробел в памяти — он создает новые воспоминания, которые помогают ему жить дальше, а он так не хотел вспоминать. Это ведь попросту невозможно. Это воспоминание не может быть правдой — это самоубийство. Хэнк ведь стоит тут, рядом с ним. А может, это ложное воспоминание, а то — настоящее, реальность? — Нет, нет. Мы просто не поняли друг друга. Это был только один раз — тот же самый, да? Я выбрал рубашку в полоску. Не было никакого потом. Ты не рассказал мне все это, про меня и про Коула... Ты ведь жив, значит ничего не было, да? Хэнк смотрел на него с сожалением, таким огромным, что это странным образом примирило его со всем тем, что разверзнулось внутри. — Это не так. — Он все еще отказывался верить. — Это не так. Он готов был повторить это столько раз, сколько нужно было, чтобы оно стало правдой. — Это так. Ты пришел ко мне. Знаешь, что ты сказал мне? Ты сказал: прошлого не изменишь, но ты можешь продолжать жить ради себя. Вот что ты сказал. Я прогнал тебя. Но потом... Я выстрелил. Выстрелил в стену — чтобы не было соблазна пристрелить себя. Прошлого не изменить, Коннор, мне жаль. Правда жаль. Ты не заслужил этого. То, что с тобой случилось — мне так жаль, так жаль, Коннор... Он не мог больше игнорировать эти кадры, он видел все слишком ясно: тот самый вечер, когда он не смог все изменить. Он просто искал Хэнка, нашел его дома, тот, изругав, выгнал его, а стоило Коннору выйти, раздался выстрел. Он даже не смог развернуться и войти в этот дом, где должен был найти труп самого дорогого человека. Он просто сделал то, что должен был, то, на что еще был годен — направился в Иерихон. Хэнк когда-то говорил, что может быть они живые. Коннор не чувствовал в себе жизни — когда Хэнк выстрелил, он выстрелил в них обоих. И все же это было долгом Коннора, так сказал бы Хэнк. И они, андроиды, подняли свой флаг, поднялись с колен, их революция состоялась. А когда все закончилось, начались переговоры, Коннор понял, что это последнее, что он должен был сделать. Да и последнее, что еще мог и хотел. И закончил собственное существование. Застрелиться не смог, так что просто стер все из памяти все. Но видимо система безопасности работала слишком хорошо, и доступа к нужным файлам не оказалось. Он должен был выключиться, остаться пластиком, а не тем, кем стал рядом с Хэнком — человеком. Он не хотел жить и чувствовать. Не хотел знать. Помнить. Коннор дернулся, но Хэнк крепко держал его за руки. Ему ничего не стоило вырваться, но он не должен был — не хотел причинять ему боль. И это желание было сильнее, чем все остальные. — Я жив. Благодаря тебе. И еще многие живы из-за тебя. Его голос послужил спусковым крючком для всех тех воспоминаний, которые появились за последние недели: все то время, которое они провели вместе. Хэнк был жив. Ему пришлось заставить себя разжать пальцы — только сейчас он заметил, как крепко в ответ сжимал руки Хэнка. Он просканировал его, чтобы еще раз убедиться — это правда. Не еще одно воспоминание, которое снова застанет его врасплох. — Ты знал, все это время ты знал, — — Да. И ты тоже. Доступ к воспоминаниям и системным файлам отсутствовал — он обнаружил это после нескольких напряженных секунд неосознанного поиска. — Все закончилось. Посмотри мне в глаза, Коннор. Он ведь никогда не хотел вспоминать все на самом деле — так ведь? Он знал, что не должен туда лезть. Призраки прошлого почти не тревожили его, нет, он не мог соврать — они настойчиво преследовали его и все же он не позволил бы им догнать себя, если бы не Хэнк. Если бы только он не вернулся к нему, а сбежал куда подальше. Но, конечно, он бы не сбежал, он бы возвращался снова и снова, а без прошлого разве у них могло быть будущее? — Ты бы все равно вспомнил, рано или поздно, но ты бы вспомнил. Все закончилось. Ты жив, вы, мы победили. Коннор обнял его так крепко, что ощутил, как бьется чужое сердце — и это сердцебиение убедило его в том, что настоящее — это здесь и сейчас. Хэнк жив, правда жив. Воспоминания наконец-то обрели смысл, сложились в нужном порядке — последние две недели случились после всего того, что он пытался забыть. Система была слишком перегружена, чтобы он мог контролировать свои действия, а вентилятор шумел так громко, что заглушал все остальное, кроме голоса Хэнка. Тот осторожно обнял его в ответ. — Я так рад, что ты жив. — Хэнк прошептал это очень тихо. — Я тоже. "Тоже рад, что ты жив. Что мы оба живы."