Когда сгущаются тени

Поздняя темная ночь принесла не только ледяной дождь. Шэнь Юань успел задремать в кресле, вслушиваясь в тихое потрескивание огня в очаге. Его ноги отнимались после долгого тяжелого дня; ему пришлось знатно побегать — в лавке было немало посетителей. Он собирался разобраться с подсчетом выручки, но так и задремал, обессилев. Сон его был недолгим. Яростное звучание грома вынудило Шэнь Юаня неуютно поежиться — и широко распахнуть глаза. В комнате было душно и накурено благовониями; он прокашлялся, а затем, кряхтя, выпрямился — каждая кость в теле неприятно хрустела. На мгновение в зловещих раскатах грома Шэнь Юаню почудилось, что кто-то стучит в дверь. Он медленно поднялся; теплое одеяло, которым, похоже, Нин Инъин накрыла ему ноги, упало на пол. Шэнь Юань наклонился, чтобы его поднять — и прислушался снова. Его чутье, которому он верил больше, чем чему-либо еще, подсказывало, что стучали далеко не ставни от ветра. Зловещие тени подобрались к порогу его дома. Не демон — иначе Шэнь Юань смог бы ощутить его ауру. Но разве может человек оставлять столь зловещее ощущение присутствия? Шэнь Юань сделал шаг вперед, ступая в полутемный коридор, но его успела опередить юркая Нин Инъин. — Кто может прийти так поздно? — удивленно спросила она своим звонким голосом. — Не подходи к двери, — бросил Шэнь Юань ей, крепче перехватывая рукоятку меча. Он давно не пользовался им — вероятно, с демоном Шэнь Юань уже был не в силах справиться, но человек… Он резко распахнул дверь, замирая от неверия. … Но с этим человеком не справится ни один меч — все растворится в черноте его злых темных глаз. Молния ослепительно блеснула, делая кожу гостя похожей на тонкую белую бумагу. Нин Инъин за спиной удивленно вскрикнула. — Учитель Шэнь?! Это вырвалось у нее по старой привычке. Шэнь Цзю… Шэнь Цинцю давно не был ее учителем. Его длинные черные волосы оказались растрепаны, а весь вид кричал о том, что он был не в порядке. Шэнь Юань не был святым человеком, он быстро усвоил жестокие правила мира вокруг, но его сердце все равно дрогнуло — пусть Шэнь Цинцю никогда не был его родным братом, пусть был лишь вымыслом в чьей-то больной голове… Он казался таким человечным в то мгновение, когда переступил порог дома, оставляя за собой влажные следы. Шэнь Юань нашел в себе силы сделать еще два шага назад, чтобы брат вошел. Дверь захлопнулась, оставляя их в теплом полумраке дома. — Учитель Шэнь, — прошептала потрясенная Нин Инъин. — Что с вами случилось? Шэнь Юань был готов услышать что угодно; он попытался высчитать, сколько лет прошло с их последней встречи, но давно перестал следить за временем, так отчаянно боясь этого мига. Вероятно, он настал — предсказуемо быстро и беспощадно разрушил те иллюзии, в которых утешался Шэнь Юань, пока его брат был вдали. Пока его брат ступал по своей тропе, ведущей к мучительной смерти. Шэнь Юань был труслив. Он не желал быть его проводником — человеком, что будет наблюдать за ошибками Шэнь Цинцю; человеком, которому не позволено даже попытаться увести брата прочь. — Ты был прав, — вдруг бесцветно сказал Шэнь Цинцю. — Насчет звереныша. Насчет многого — не прозвучало тогда. Шэнь Юань не желал быть правым. Хоть раз в жизни он желал эту роскошь — допустить ошибку; позволить ложным надеждам наполнить грудную клетку. Но нет, ему оставалось лишь кислое послевкусие во рту. — Инъин, — позвал Шэнь Юань. — Иди спать. Поговоришь с учителем завтра. Нин Инъин не осмелилась возражать, но все же, не выдержав, метнулась быстрой тенью, чтобы несмело обхватить ледяное тело Шэнь Цинцю и прошептать: — С возвращением, учитель! Когда затих звон ее колокольчиков, повисла оглушительная тишина. Сказать им было нечего друг другу. Шэнь Юань отложил меч, зная, что Шэнь Цинцю следит за каждым его движением, готовый броситься и разорвать, загрызть, будто озлобленная псина, если лезвие метнется к нему. Но Шэнь Юань поклялся себе не направлять этот меч на Шэнь Цинцю — никогда снова. Он вернулся в комнату, где в очаге дотлевали угли. Их Шэнь Юань принялся рассеянно ворошить. Он действительно не знал, что сказать теперь — спустя десять лет молчания. Он не знал, что взбесит Шэнь Цинцю, а что усмирит его черную едкую злость, поблескивающую в настороженных глазах. Шэнь Юань не знал, как говорят с теми, над кем распростерлась смерть — ее стойкий запах не мог перебить аромат последних хризантем, что отцветали в саду. Должно быть, Шэнь Цинцю задел их рукавами, пока шел сюда, пошатываясь. — Сядь, — попросил Шэнь Юань, сдавшись. Это было первое, что он сказал брату — хотя ему хотелось сказать гораздо, гораздо больше; ему хотелось рухнуть перед ним на колени — кричать, скулить, злиться, но все это сделало бы его еще более жалким в этих жестоких глазах. Божество, вылепленное из нефрита — ничего человеческого в нем не было; разве что эти горько опущенные уголки губ, выражавшие осознание поражения. Шэнь Цинцю был слишком умным человеком, чтобы не видеть последствий — и, стоило признать, он оказался слишком человеком, поэтому позволил себе их игнорировать. — И высуши себя этими своими талисманами, — проворчал Шэнь Юань. Он ощущал себя жалким, потому что не мог просто развернуться — и увидеть Шэнь Цинцю в теплом свете. Без зловещих отблесков молний, которые делали его жутким порождением тьмы, без полумрака, что стачивал острые черты лица и скрывал пронзительный взгляд. Но у Шэнь Юаня все еще хватало смелости — глупости — повернуться к брату спиной, мысленно отсчитывая миг, когда лезвие Сюя окажется в его плоти. Позади раздался шорох. — Ты пришел убить меня? — устало спросил Шэнь Юань. Шэнь Цинцю возился со своим поясом, поправляя его. — Зависит от того, какие ответы я сегодня услышу, — сказал он тихо, присаживаясь в плетеное кресло. Оно уже не хранило тепло тела Шэнь Юаня, но наверняка запах лекарственных трав впитался повсюду. Его Шэнь Юань привык не замечать, но Шэнь Цинцю сморщился. Прошло десять лет, а его лицо было прежним. Сам Шэнь Юань, с тех пор, как оставил совершенствование позади, был измучен старой болезнью — и больше походил на умирающего, чем Шэнь Цинцю; и все же даже лицо брата, пусть и бледноватое, но полное жизни и огня, хранило на себе отпечаток предстоящей агонии. Шэнь Юань впился жадным взглядом в лицо, что как будто было отражением его собственного, и подумал, что день, два — или чуть больше — и Шэнь Цинцю ждет ад. Медленное увядание. Пытки, которые уничтожат лишь его тело; душа же давно осталась развеяна на пепле поместья Цю. Шэнь Юаня затошнило, и он громко сглотнул, мечтая избавиться от склизкого комка в глотке — и от чувства, что пронзает в самое солнечное сплетение. Сюя покоился в ножнах, но старый шрам на животе фантомно ныл, словно Шэнь Цинцю никогда и не вынимал это лезвие из его тела. В каком-то смысле так оно и было. Шэнь Юань медленно опустился на подушку, что лежала неподалеку от очага. Пламя разгорелось с новой силой, отогревая его заледеневшее тело. — Ты знал, кем был Ло Бинхэ? — прямо спросил Шэнь Цинцю. О, он знал. — Мы оба знали, — покачал головой Шэнь Юань. Он был в комнате с диким непредсказуемым зверем, и бывали дни, когда ему приходилось действительно бояться Шэнь Цзю. Но теперь, когда он стал старше, когда десятки лет смыли пелену с его глаз, Шэнь Юань с самым разрушительным чувством на свете понял, что Шэнь Цинцю все еще оставался обычным человеком. В некоторые дни ему вспоминалось, как ледяные руки забирались ему под ворот, потому что брат никак не мог отогреться; вспоминалось, как Шэнь Цзю принимал наказания за двоих, а затем забивался в самый темный угол, скалясь на каждого, кто смел подойти. Когда Шэнь Юань очнулся в этом ужасном обреченном мире, он был уверен, что Шэнь Цзю ненавидел собственного слабого и больного брата, который отчаянно цеплялся за него, чтобы выжить. Шэнь Юань всегда помнил, кем был этот человек — и всегда ждал, когда он тоже станет очередным камешком на поле для вэйци, приговоренным к смерти. Но он прожил дольше, чем ожидал. — Ты сбросил его в Бездну, — выдохнул Шэнь Юань, осознав. У них было так мало времени. И совсем не было выхода. — Я же предупреждал тебя, — продолжил он с горечью. — Я же умолял тебя. … Рок был вплетен в жалкую судьбу Шэнь Цинцю. Никакие мольбы не разорвут эти порочные нити, которые дергали изящные руки брата, вынуждая его снова и снова мараться в невинной крови. — И ты же предал меня, — с наслаждением закончил Шэнь Цинцю, позволяя жестокой усмешке изуродовать свое лицо. — Ты ушел, не желая наблюдать за моим падением? Отвечай, Шэнь Юань! — Я ушел, потому что не желал видеть, как ты уничтожаешь себя! — Потому что ты всегда был жалким, слабым нытиком! — выкрикнул Шэнь Цинцю, а затем мгновенно оказался рядом, и Шэнь Юань беспомощно застыл, чувствуя ледяные пальцы на своей шее. Невольно ему вспомнилось, что в порыве гнева Шэнь Цинцю задушил своего настоящего брата. И Шэнь Юань никогда не находил в себе смелости узнать ответ на этот вопрос. — Тише, — осмелился прошептать он. — Ты разбудишь Инъин. Это сработало — это всегда работало. Шэнь Цинцю все еще был болезненно привязан к любимой ученице, и Шэнь Юань не понимал, почему он позволил ей уйти с ним. Заглянув в лицо Шэнь Цинцю, полное невысказанной обиды, Шэнь Юань крепко зажмурился. Боги, как же он был слеп. Шэнь Цинцю разжал руки. Он так и остался стоять на коленях возле Шэнь Юаня, и его охватило ледяное спокойствие — ненавистная, но хорошо знакомая маска. Буря за окном смолкла. Шэнь Юань обессиленно закрыл глаза. — Пожалуйста, давай поговорим утром. Шэнь Цинцю никогда не откликался на его мольбы — был то долгий путь, который они миновали, чтобы добраться до Цанцюн, или просьбы остановить тренировки, потому что Шэнь Юань ослаб и задыхался. Шэнь Цинцю не давал себе права на передышку — и забирал это право у других. Но в этот раз он отступил.

***

Комнат в доме было всего две; в одной из них уже ютилась Нин Инъин, и Шэнь Юань молча расстелил еще одну циновку поблизости со своей. Как будто они снова ученики, как будто не было этой пропасти лет, которую ни один из них уже не мог — и не желал — преодолеть. Шэнь Юань часто засыпал, думая о том, какое чудовище сопит возле него — и крепко хватает за плечи во сне, стискивая до боли. Шэнь Юань никогда не задумывался, что с этим чудовищем рядом мог уснуть только тот, чье сердце окажется еще чернее. Еще жестче. Ощущать далекое тепло тела Шэнь Цинцю было действительно странно; и просто так молча лежать — тоже. Как будто внутри их обоих все не разъедала застарелая злость и обида, как будто каждый из них не плавился от неподъемного отчаяния. Когда Шэнь Юань открыл глаза в этом мире, он был словно пророк, ведающий каждый шаг. Он полагал, что в знаниях была его мощь. … Но знания его и сокрушили. Что бы он ни делал, все шло своим чередом. Мир не перестанет существовать только из-за воли одного человека; никакая сила не разорвет путы обреченной судьбы. Шэнь Юань четко понял это в день, когда зеленое пламя жадно поглощало кости старшего ученика, посмевшего высмеять Шэнь Цинцю — посмевшего занять чужое место подле наставника. Возможно, некоторые люди порочны с самого рождения — и тьма в них так сильна, что ничто не заставит их свернуть с дороги саморазрушения. И в конце они будут пировать на оскалах мира — пировать собственными костьми и плотью. — Я уже слышу, сколько драматичных мыслей в твоей бесполезной голове, — вдруг нарушил тишину Шэнь Цинцю. — Я ни о чем не жалею. — Я знаю, — отозвался Шэнь Юань. — Даже о том, что проткнул меня мечом? — Мне следовало сделать это еще раз. И еще. — Скольких раз хватило бы, чтобы твоя ненависть ко мне стихла? — Стихла? — вкрадчиво уточнил Шэнь Цинцю. Шэнь Юань ощутил его ледяную ладонь, стиснувшую его собственное запястье, где неистово бился пульс. — Ненависть — это привилегия. Ее следует заслужить, а ты… Ты так жалок, что едва ли я стал бы тебя ненавидеть. Шэнь Юань фыркнул. — А Ло Бинхэ заслужил? Лю Цингэ… Ладно, он, возможно, да. В твоих больных фантазиях. — Не всем быть всепрощающими тюфяками, — презрительно ответил Шэнь Цинцю, но его рука так отчаянно держала запястье Шэнь Юаня. — За каждый косой взгляд я вырву глаза. За каждое слово — язык. На каждый удар я отвечу в сто крат сильнее. Разве тебя это удивляет? — После того, как ты перебил половину своих соучеников, меня уже ничего не удивляет, — ответил Шэнь Юань равнодушно. Он даже не вздрогнул, когда Шэнь Цинцю резко метнулся к нему, жарко шепча в ухо: — Конечно. Ты ведь стоял в стороне и внимательно наблюдал, позволяя им всем умирать. — Просто потому что не хотел умереть сам, — Шэнь Юань тяжело сглотнул; хотя ладони, которыми Шэнь Цинцю принялся беспорядочно оглаживать его щеки, были ледяными, все остальное тело брата казалось наполненным нечеловеческим жаром. Шэнь Цинцю издал горький смешок, отозвавшийся волной мурашек по всему телу Шэнь Юаня. — Ты никогда не давал мне ни шанса, А-Юань. Ты всегда ждал только худшего от меня — и получал то, что желал. Это кольнуло сильнее, чем Шэнь Юань ожидал; то, как порой был проницателен брат воистину ужасало. Как будто он был тут, в болезненно гудящей голове, считывающий каждую мысль — даже ту, которую Шэнь Юань не успел осознать. Он крепко зажмурился, неожиданно ощутив влагу в уголках глаз. Ему не было жаль. Шэнь Юань не знал, как описать это чувство. — Ты презирал меня, — тихо сказал он. — Ты задушил меня. Ты задушил своего настоящего брата, но даже не знаешь об этом. Возможно, только в этом судьба оказалась милостива к Шэнь Цзю, тут же вдохнув жизнь обратно; но разве было для того мальчишки с глазами дикого зверя облегчением, что его калека-брат остался жив — и продолжит быть обузой? Значит и это была своего рода насмешка… — И все же ты тут, — ответил Шэнь Цинцю, вплетая пальцы в волосы Шэнь Юаня. — Это не дар для тебя. Это твое проклятие. Шэнь Цинцю издал тихий смешок. — Близнецы — половинки одной души. Если я собрал все самое мерзкое в себе, то что я оставил для тебя, Шэнь Юань? — Мир не так прост, как ты привык думать, — покачал головой Шэнь Юань; и, не выдержав, сам потянулся руками к брату, настороженно касаясь чужого лица на ощупь. — Не бывает злого и доброго брата. Я смирился с мыслью, что и в тебе есть что-то хорошее. Почему бы тебе с ней не смириться? — Пошел ты, — прошептал Шэнь Цинцю ему в самые губы. — Однажды ты уже заставил меня поверить своим словам — и в конце концов они привели к тому, что ты предал меня. — И если бы в тебе не было ничего хорошего, — ответил Шэнь Юань, закрывая глаза. — Ты бы никогда не отпустил меня — и не отдал бы Нин Инъин. Истина оказалась с привкусом горечи и пепла. Шэнь Цинцю жил, смирившись с тем, что он главный злодей — и он отпустил все лучшее, что было в нем — с ним — когда Шэнь Юань покинул его. — Я закончу начатое, — пообещал Шэнь Цинцю. — Я задушу тебя своими руками — быстрее, чем этот звереныш доберется до тебя. Он не получит ни капли твоих страданий — их все поглощу я. Его тонкие пальцы осторожно надавили на кадык, нащупали гулко бьющуюся жилку на горле. Шэнь Юань осторожно перехватил пальцы Шэнь Цинцю и крепко сдавил. — Ты знаешь, что он вернется мстить, ты знаешь, что обречен на смерть. Тогда почему ты тратишь свое время здесь, брат? Почему бы тебе не бежать прочь? Не спастись? Хотя вокруг и царил мрак, Шэнь Юань отчего-то знал, что губы Шэнь Цинцю расползаются в усмешке. — С глубоким разочарованием я обнаружил, что бессмысленно бежать, когда пространство клетки становится больше. Свобода — лишь иллюзия. … А он навеки в тех оковах, которыми Цю Цзяньло сковывал его руки, прежде чем дать приказ избить до полусмерти. Самое ужасающее, что все Шэнь Цинцю о себе знал. Но это знание оказалось бесполезным, ведь в итоге привело его сюда — попрощаться. Шэнь Юань четко осознал, что это прощание. — Ло Бинхэ не станет мне мстить — даже чтобы причинить боль тебе. Он найдет другой способ лишить тебя всего. — Ты прорицатель, верно? — вдруг спросил Шэнь Цинцю. — В некотором смысле. — Я не верю в эту чушь, — отрезал Шэнь Цинцю. — Но скажи мне — каким будет твой конец? — Так далеко я не смотрел, — слабо улыбнулся Шэнь Юань. — Значит он нескоро, — Шэнь Цинцю ощутимо расслабился, а затем откатился обратно на свою циновку. Шэнь Юань дернулся следом за ним, не желая избавляться от чужих прикосновений — какими бы грубыми и холодными они ни были. Этот мир обречен. Никогда еще Шэнь Юань так сильно не задыхался в этой ловушке, проклиная больные фантазии того, кто все это породил. Он нащупал руку брата, переплетая их пальцы — и провалился в тяжелый глубокий сон.