Когда сгущаются тени

Наутро его разбудило щебетание птиц. Шэнь Юань медленно поднялся. Выйдя на террасу, он обнаружил, что любимые бегонии успели осыпаться за ночь. В воздухе витал аромат приближающейся осени и дождя. Визит брата казался странным сном — не то дурным, не то глубоко желанным. До мгновения, когда Шэнь Юань ощутил жар его тела, он не задумывался о том, как сильно жаждал этой встречи. Шэнь Цинцю сидел с идеально ровной спиной и о чем-то тихо переговаривался со счастливой Нин Инъин. На столе уже стоял готовый рис с закусками и дымился свежеприготовленный зеленый чай. — Юань-гэ, — позвала Шэнь Юаня девушка. — Ты выглядишь очень бледным. Может быть тебе стоит еще отдохнуть? — И пропустить лишний час семейного воссоединения? — кисло уточнил Шэнь Юань, присаживаясь за стол. — Ни за что. Шэнь Цинцю выглядел гораздо лучше, стоило ему окончательно успокоиться — будто ни следа ночной истерики. Лицо его снова стало непроницаемым. — Тебе все еще неизвестно, как управляться с гребнем? — уточнил Шэнь Цинцю. — А тебе — как держать при себе свои комментарии? — фыркнул Шэнь Юань в ответ. Нин Инъин тихо вздохнула. — Мы не виделись так давно, а вы уже ругаетесь. — Мы еще и не начинали, — заверил ее Шэнь Юань. — Тебе не стоит об этом переживать, — мягко добавил Шэнь Цинцю. — Я скучала по учителю Шэню, — смущенно пробормотала Нин Инъин. — Тебе не нужно звать меня учителем, — ответил Шэнь Цинцю. — От некоторых привычек сложно избавиться, — ослепительно улыбнулась девушка. — Как там ваши ученики? И тот мальчик… Ло Бинхэ, кажется? Только Шэнь Юаню удалось уловить напряженные тени на лице Шэнь Цинцю. — Раздражающие и глупые мальчишки, которые норовят устроить драку и опозорить своего наставника. Шэнь Юань проворчал: — Им есть, кому подражать. Нин Инъин звонко рассмеялась. — Вы, как и всегда, беспощадны. — Если бы они подражали мне, — со всем презрением ответил Шэнь Цинцю. — То хотя бы не попадались во время драк никому на глаза. — Не всем дано в пятнадцать лет быть мастерами коварных планов и интриг, — Шэнь Юань с наслаждением сделал глоток чая. — К счастью. — Тогда они недостойные ученики своего учителя, — отрезал Шэнь Цинцю. — Ну, это как посмотреть, — прокряхтел в чашку Шэнь Юань, делая вид, что не чувствует, как болезненно ткнулся веер Шэнь Цинцю ему в бок. … Это все могло бы у них быть. Всегда. Если бы Шэнь Цинцю умел во время остановиться, а Шэнь Юань — останавливать, а не трусливо и равнодушно отворачиваться всякий раз, когда неудачи снова и снова настигали его. И все, чем остается наслаждаться — крошечными тлеющими осколками угасающего мира. Шэнь Цинцю с интересом наблюдал, как Шэнь Юань бережно пропалывает мяту. — И ты променял совершенствование на это, — со всем презрением сказал он. — Я променял вражду, интриги и лицемерие на отшельничество, — ответил Шэнь Юань. — На покой. — Подальше от меня. — Подальше от последствий твоих поступков, — чуть обернулся Шэнь Юань. Сквозь шелестящую листву струились золотистые нити утреннего солнца; зеленые тени мягко стекали по задумчивому лицу Шэнь Цинцю. Он сидел в плетеном кресле на веранде, прямо возле большего глиняного горшка, где тяжелили головки ярко-красных бегоний. Их листва украшала деревянный пол, будто капли свежей крови, и Шэнь Юань поспешил отвернуться. Работа шла иначе, чем обычно; слишком туго и медленно, он никак не мог отвлечься от чужого присутствия за спиной — даже если по сути тот человек был его собственной тенью, темной и мрачной половинкой души. Шэнь Юань тихо вздохнул. — Я закрыл глаза на все то зло, что ты сотворил. Но ты все равно не смог переступить через себя и выполнить одну-единственную просьбу. Шэнь Цинцю фыркнул и раскрыл веер. Он не спрятал свое лицо, потому что это было совершенно бессмысленно — здесь, посреди пышно цветущего старого сада. — Если бы ты хоть что-нибудь знал о ненависти, то смог бы понять меня. — Это был просто ребенок. — Мы оба знаем, что просто ребенком он никогда не был. Шэнь Юань медленно поднялся; слишком резкие движения приносили следом головокружение и слабость, сковывая его — напоминая, как тесна клетка, в которую он заточен. Сколько лет ему еще уготовано, прежде чем тело окончательно предаст его? Над теми бессмертными, кто спускался с горы, время имело больше власти — и приносило больше разрушительных последствий. — И даже так ты все равно… Шэнь Цинцю его перебил: — Ты никогда не сможешь понять меня. — Разумеется, — раздраженно ответил Шэнь Юань. — Потому что ты никогда и не пытался говорить со мной. Все, что ты делал, это отталкивал меня всякий раз, когда я пытался протянуть тебе руку. — Потому что я никогда не нуждался в твоих подачках, — презрительно бросил Шэнь Цинцю — и с громким треском раскрыл веер полностью, закрывая нижнюю половину лица, где уголки его губ наверняка изогнулись от уже знакомой горечи. — Что ты мне мог бы дать, брат? Силу? Власть? Защиту? Он наклонился вперед, позволяя увидеть, сколько темной звериной злости клубилось в его зрачках. — Ничем из этого ты не обладал никогда. Вся твоя чушь вроде всепрощения, раскаяния и доброты — куда оно тебя привело? В глухую деревеньку на окраине мира? В темный сырой сарай, где ты лежал избитый, ожидая, когда я приду и спасу тебя? — Замолчи. Шэнь Юань отбросил корзину со свежесорванной мятой. Ее запах так впитался в кончики пальцев, что к горлу подступила тошнота. Тишину, тревожную и колючую, разрывало лишь щебетание утренних птиц и шорох гортензий. Шэнь Цинцю ощущал себя победителем — он всегда знал, куда ударить больнее, и никогда не брезговал подлостью, если это сокрушит врага. Даже его собственного брата. — Зачем ты меня тогда спасал? — спросил Шэнь Юань, глядя в глаза Шэнь Цинцю. — Ты прав. Во мне нет ничего, в чем ты нуждаешься. Ни силы, ни власти, ни знаний, которые могли бы приблизить тебя к могуществу. Я простой человек — и даже среди людей не выделяюсь ничем, кроме своей слабости. Тогда зачем тебе было каждый раз спасать меня? Зачем тебе было спасать меня от побоев? Притворяться мной, чтобы за меня сдавать экзамены? Зачем было тащить следом за собой? Шэнь Цинцю ничего не ответил. — Это был какой-то запасной план? — с горечью уточнил Шэнь Юань. — Слишком дальновидно даже для тебя. Если ты хочешь, Шэнь Цинцю, я верну тебе долг. — Долг? — повторил Шэнь Цинцю с недоумением. — Долг жизни, — пояснил Шэнь Юань, подходя к брату. Лепестки бегонии под ногами пустили красный сок, но он не обратил на это никакого внимания, остановившись опасно близко к затаившемуся зверю. Шэнь Цинцю только казался расслабленным, на деле каждая клеточка в его теле дрожала от напряжения. Шэнь Юань это хорошо знал. — Если ты так отчаянно берег ее… Почему бы не воспользоваться этим? Мое лицо — твое лицо. Я знаю, как ты дышишь; как цедишь слова сквозь зубы; как насмехаешься — или как держишь в руках Сюя. Я знаю тебя лучше, чем самого себя — и мне не составило бы никаких трудов притворяться тобой. Шэнь Юань сделал паузу, наклоняясь ближе. — Заменить тебя, когда Ло Бинхэ вернется мстить. И заберет мою жизнь вместо твоей. Шэнь Юань сглотнул горький комок. Он не мог представить, что даже спустя столько неудач и бессмысленных страданий, одержимый только одним желанием выжить, в конченом итоге он согласится обменять свою жизнь на чью-то другую. — Он придет мстить, — бесцветно повторил Шэнь Цинцю. — И твои вещие сны сказали тебе, что какой-то сопляк уничтожит меня? — Он уничтожит все, — ответил Шэнь Юань. — Но начнет с тебя. Прежний Шэнь Цинцю — жестокий мальчишка, ослепленный своей злобой — лишь рассмеялся бы ему в лицо. Но годы шли, и годы порознь тоже оставили свой отпечаток. Взросление для них обоих оказалось болезненным опытом; и оно было о смирении, о котором прежде Шэнь Цзю даже помыслить не мог. Сейчас он долго молчал, разглядывая покачивающиеся ветви сливы мэй вдали. — Я не хотел толкать его в Бездну, — вдруг сказал Шэнь Цинцю. — Но на какое-то мгновение я увидел… Твое лицо. Свое лицо. Шэнь Юань нашел в себе силы потянуться к плечу брата; оно было таким же острым и неприветливым, как и прежде, но он все равно его сжал. Действительно ли Шэнь Цинцю так завидовал Ло Бинхэ? Действительно ли боялся этого ребенка? Что он видел, когда смотрел на избитого мальчишку, который покорно принимал каждый удар? Что тлело под его измученными веками, когда приходило время кошмаров? Пришло время признать: — В природе бури заложено разрушать, а не созидать. Когда приходит время, ничто не может остановить ее. Так и тебя, брат. Если ты обречен с самого начала быть ключом к уничтожению мира, сопротивление только продлит агонию. Если кости твои вылеплены из порока, боли и ненависти, сломаны сотни раз, за тем столько же сращены — что получится в итоге? Шэнь Юань пришел сюда, веря, что он сможет все изменить — что простые человеческие вещи могут бороться с самим роком. Но с годами эта вера рассеялась — с ударами и побоями, со злыми словами, что вечно капли с губ Шэнь Цзю, словно яд, с чередой предательств; и с осознанием, что этот сам мир был замкнутой круговертью из ненависти и мести — и никто, никто не смог вырваться из этого порочного круга. Ему было странно вспоминать, что когда-то еще были силы бороться и сопротивляться — когда-то он пытался поверить в Шэнь Цзю, но этого оказалось недостаточно, чтобы вытащить хоть кого-то из них. — Пойду помогу Инъин в лавке, — тихо сказал Шэнь Юань. — Не вздумай показываться на глаза людям, иначе слухи быстро поползут. — И без тебя знаю, — отозвался Шэнь Цинцю, и его устало-равнодушный взгляд вновь метнулся к покачивающимся ветвям сливы.