Солнце, Глаз, Длань, Анх

Ты полюбишь его. Любовью — застающей врасплох, настигающей неистово и неминуемо, словно кара богов. Его — с хаосом вместо глаз и кровью в лёгких. Он помнит, какого это – падать. Он помнит, какого это – сгорать. И вопреки богам — проклятье станет благословением.

***

Эвтида помнит желание, болезненной волной сносящее все на своем пути. Помнит аромат, заполняющий сознание, сводящий с ума. Насыщенный, сладостно-терпкий — гранат и мирт. Эвтида проклинает вино из голубого лотоса и противную ухмылку торгаша, у которого она купила эту дрянь. Воистину, откуда ей было знать, что оно не просто обостряет все человеческие чувства, но стимулирует весьма конкретные. А именно — разжигает страсть. Эвтида сожалеет, что поняла это слишком поздно. Когда сгорала в крепких руках эпистата от этой страсти, жадно вдыхая его аромат — нетерпеливо выдыхая его имя. Никогда еще сны, в которые проникали Эва, не были столь реалистичным, буквально осязаемым. Эвтида судорожно осматривала свою шею в поисках следов жарких ласк, которые дарили властные губы эпистата. Но ее кожа излучала невинную чистоту, в очередной раз доказывая, что все происходящее оставалось на уровне спящего подсознания мужчины. Эвтида облегченно выдыхает. План, хоть и провалился с грохотом, но она хотя бы не оставила следов, по которым ее можно было бы уличить в чем-либо. Однако, поводов для беспокойства все-равно хватало с лихвой. Особенно девушку тревожил один странный момент, который она на не могла понять или объяснить. Вино способно лишь стимулировать страсть, но не порождать ее. Даже черной магии это не под силу. Шезму могут избавлять от чувств и желаний, но не даровать их. Проклятье, так отчего же Эвтида столь охотно сдавалась в плен властных рук Амена, изучающих ее тело под тонкой тканью платья? Отчего тогда они, опьяненные страстью, оба горели пламенем неизвестно откуда взявшегося желания? Вино не смогло бы распалить в них эти чувства, если бы только они не испытывали их на самом деле, пусть даже где-то очень глубоко. Эвтида кусает губы до крови, болью пытаясь заглушить воспоминания о крепких мужских мускулах, перекатывающихся под ее пальцами. Заглушить воспоминания о тяжелых, жестких руках Амена, пытающихся укротить ее непокорное, томящееся тело. Словно заблудшие в пустыне путники, снедаемые жаждой, они пытались насытиться друг другом, так неистово, будто от этого зависела вся их жизнь. От одних только воспоминаний об этом щеки Эвтиды заливаются краской, а жар наполняет грудь, отзываясь в животе жгучим напряжением. Светлые глаза Амена, опасно мерцающие в темноте, словно далекие и таинственные звезды. Его губы, властные, овладевающие ее ртом и оставляющие восхитительное послевкусие граната. Скорее всего, поутру эпистат и не вспомнит об этом безумии, захлестнувшим их в хмельном сновидении. Эта мысль приносила облегчение. И ..разочарование? Но отчего? Неужели Эвтида рискнула вообразить, будто Амен, несокрушимый верховный эпистат — действительно способен питать какие-либо чувства, кроме ненависти и презрения ? Особенно к ней. Эвтиде страшно, как никогда прежде. Но на этот раз причина ее страха не в охотнике, а в собственных желаниях. Ее пугает то, как сильно ей хотелось почувствовать губы эпистата, прижаться к сильному телу, коснуться его. Но больше всего Эву пугало то, что она едва ли смогла остановиться в критический момент, когда их страсть во сне достигла своего пика. Все даже хуже — Эва не хотела останавливаться. И даже сейчас, наяву - девушку не покидало странное, саднящее в груди чувство. Похожее на сожаление. О том, что случившееся — всего лишь сладкий сон, а в суровой реальности крепкие руки эпистата скорее сомкнуться на ее шее, чем подарят ласку. Эвтида пытается выбросить беспорядочные и неуместные мысли из головы, бередящие ее и без того встревоженную душу и тело. Девушка остервенело перебирает в руках собственную сумку с вещами, стараясь успокоиться, побороть свои эмоции, чувства и страхи. Сегодня ей потребуется дюжинное самообладание. Сегодня они покидают Гермополь.

***

Амен сосредоточенно наблюдает, как лекари, писари и другие добровольцы рассаживаются по многочисленным колесницам, заполонившим площадь этим утром. Взгляд суровых глаз сосредоточен и холоден, сегодня эпистат выглядит особенно задумчивым. Мужчина облачен в легкую накидку, скрывающую его светлую кожу от безжалостных лучей солнца и слишком любопытных взглядов местных зевак. Среди всей этой толпы, пыли и суматохи — Амен подобен белоснежной мраморной статуе, гордо возвышающейся в своей несокрушимой, мужественной красоте. На красивое лицо эпистата падает тень, когда он ловит внимательный взгляд Эвтиды, словно почувствовав, что она рядом. Девушка стоит достаточно далеко, но даже с такого расстояния замечает, как напрягаются выдающиеся скулы мужчины, а губы сжимаются в плотную линию. Амен отворачивается. Слишком быстро и порывисто, будто обжегшись о взгляд ее золотистых глаз. Это на него не похоже. Обычно столь сосредоточенный и внимательный, проницательно изучающий каждую деталь, сейчас он выглядит скорее рассеянно, будто намеренно стараясь не смотреть на Эвтиду. Все это кажется девушке странным, совершенно не свойственным верховному эпистату. Внутри у Эвтиды зарождается чувство тревоги, но вместе с тем она рада, что хотя бы на этот раз Амен не собирается допрашивать ее или сверлить подозрительным взглядом. Эва старается отбросить посторонние мысли, ведь процессия вот-вот должна отправляться в Фивы, и ей следовало поспешить, чтобы занять место в одной из колесниц. Но чем дальше она продвигалась, тем меньше оставалось свободных повозок, в которых можно было бы разместиться. Девушка уже было решила, что ей наконец улыбнулась удача — раз для нее не выделили свободного места — значит и в Фивы удастся не ехать. Но отчаянная надежда быстро ускользнула от нее, когда за спиной послышались знакомые тяжелые шаги, а следом раздался суровый голос эпистата: — Почему еще здесь ? Амен хмурит брови, когда Эвтида, вздрогнув от неожиданности, медленно оборачивается. — Кажется, мест больше нет. Голос девушки звучит слишком тихо среди гула и шума окружающей их толпы, и Амен подходит ближе, чтобы лучше слышать ее. Возможно, даже слишком близко. Настолько, что Эву окутывает будоражащий, терпкий аромат граната. И мирта. От этого запаха все внутри будто переворачивается, откликаясь в теле жгучей истомой, путая мысли. «Ну и попала же ты, Эвтида» — обреченно проносится в голове, вынуждая девушку очнуться от всепоглощающего наваждения. Эва крепче прижимает сумку к груди, словно подсознательно пытаясь выставить хоть какую-то преграду, границу между ней и эпистатом. Отгородиться от почти бесцветных, но таких выразительных глаз; от белоснежной кожи, покрытой шрамами; от его сильных рук, прикосновения которых так хочется ощутить кожей.. Проклятье. Его красота буквально причиняет боль, мысленно возвращая Эвтиду к сновидению. От Амена, кажется, не ускользает внезапное напряжение, возникшее между ними. Он смотрит на Эву исподлобья, проходясь голодным взглядом по тонкой шее, задерживаясь на губах.. В силу своего роста, ей приходится высоко задирать голову, чтобы видеть лицо эпистата: в его глазах застыл немой вопрос, импульс, который девушке, увы, не удается прочесть. Так они и стоят, почти вплотную, пожирая друг друга глазами. Становится жарко. Слишком жарко для раннего утра. Эвтида непроизвольно облизывает внезапно пересохшие губы, замечая, как хищно Амен ловит это движение, делая медленный, жадный вдох, какой обычно делают люди, в попытке совладать с эмоциями. Взгляд эпистата застилает опасная, своенравная тьма, а атмосфера между ними накаляется до предела, словно они стоят в эпицентре пожара, опаляемые горячей волной огня и снедаемые его безжалостным жаром. Между ними будто натянулась струна, да так крепко, что стоит совершить одно неосторожное движение — и она хлестко лопнет, причинив боль. Или наслаждение… — Господин, солнце высоко, не пора ли… Резкий голос знакомого охотника пронзает пространство, жестоко вырывая Эвтиду из жаркого омута томных глаз эпистата. Тизиан, кажется, почувствовав, что вмешался совсем не кстати, принимается судорожно извиняться за беспокойство, но Амен мечет столь яростный взгляд из под сведенных бровей в его сторону, что Эвтиде становится страшно. Молодой охотник мгновенно бледнеет под натиском сурового взгляда своего военачальника, он пытается было уйти, но эпистат останавливает его властным жестом, давая указания по отправлению в Фивы. Стоит Тизиану скрыться, как над ухом у Эвтиды раздается непреклонный голос Амена, от которого мурашки бегут по коже: — Со мной поедешь. Залезай. Эпистат кивает в сторону своей колесницы, которая значительно выделяется на фоне остальных, более простых повозок, завораживая искусной и богатой золотой отделкой. Эва буквально теряет дар речи, глядя на такое великолепие, ведь прежде ей никогда не доводилось ездить на подобных колесницах. Однако, сложно было радоваться этой редкой возможности, особенно учитывая тот факт, с кем ей придется ехать бок о бок не один день... и едва ли она могла отказаться. Девушка медлит, осторожно пытаясь подступиться к повозке, которая оказывается значительно выше, чем ей казалось на первый взгляд. — Ну же, - нетерпеливый голос эпистата раздается совсем рядом, заставая Эвтиду врасплох. — Я.. пытаюсь .. - голос девушки звучит предательски жалобно, выдавая ее замешательство. Обычно столь дерзкая и своевольная, сейчас, должно быть, она выглядела перед эпистатом полной неумехой, или того хуже, маленькой девочкой, которая впервые увидела дорогую колесницу. Эта мысль отчего-то больно уколола, заставив противное чувство злости и досады разлиться внутри. Но к ее удивлению, Амен не разозлился, не упрекнул ее, и даже не метнул на нее суровый или строгий взгляд. Скорее наоборот — его лицо приняло какое-то новое, незнакомое прежде, мягкое выражение. Такой опытный и сильный, он не насмехался над ее слабостью или страхом. — Повернись. Голос Амена звучит приглушенно, с нотками хрипотцы, приятной вибрацией проникающей в сознание. Эва, обычно столь непокорная, медленно поворачиваться спиной к эпистату, словно зачарованная, безропотно выполняя его просьбу. Тяжелые ладони Амена опускаются на ее тонкую талию, и даже чуть ниже, задерживаясь в этом положении, кажется, дольше, чем следует. По телу Эвы предательски бегут волны приятных мурашек, и она может только надеятся, что этого не заметят внимательные глаза эпистата. Она чувствует теплое дыхание Амена на своей открытой шее, и кто бы только знал, каких усилий ей стоило не всхлипнуть от этой мучительной пытки их внезапной близостью, становящейся неожиданно слишком интимной, вызывающей дрожь в коленях. Сильные натренированные руки эпистата подталкивают девушку вперед, с поразительной легкостью приподнимая в воздухе, словно она ничего не весит, помогая залезть в колесницу. Эвтида готова поклясться, что щеки ее в этот момент пылают, и девушка думает только о том, какими невиданными усилиями воли ей предстоит выдержать столь рискованную, во всех смыслах, поездку…