КИН

      Посреди мрачной мощеной гранитом улицы с растерянным видом стояла девочка лет десяти. Порывистый ветер пробирал до костей, малышка тряслась от холода и перетаптывалась с ножки на ножку, в попытках хоть как-то согреться. Очаровательные бантики на крупных туфлях подрагивали в такт ее движениям, а бежевое кружевное платьице, развеваемое воздушными потоками, обнимало ее тоненькие детские ножки.       — Здравствуй, милая. Как тебя зовут? Ты заблудилась? — Спросил усатый мужчина лет пятидесяти. Он был тучен, богато одет, одни старинные золотые пуговицы на его пальто, верно, стоили целое состояние.       — Угу. — Кивнула девочка и всхлипнула. — Лили. — Еле слышно произнесла она свое имя.       — С кем ты сюда пришла, Лили?       — С мамой. Мама сказала стоять здесь и никуда не уходить. — Девочка поджала губы, готовая вот-вот расплакаться.       — А давно это было?       — Днем. Или утром. Я не знаю. — Глаза ребенка наполнились блестящими слезами. — Дядя, где моя мама? Вы ее не видели?       Мужчина инстинктивно ссутулился, будто бы это делало его менее заметным, сощурил глаза и осторожным взглядом обвел улицу. Людей было мало, да и те, пряча лица от ветра, куда-то бежали, погруженные в свои мысли и проблемы.       — Конечно видел, Лили. Давай я отведу тебя к ней, — Он довольно улыбнулся, словно жирный кот, в чьих лапах оказалась беззащитная мышка еще даже не успевшая осознать свою участь.       — А вы меня не обманете? Мама говорила не ходить с незнакомцами — С невинным взглядом спросила девочка. Ветер уносил ее звенящий колокольчиком голос, но по дороге растрачивал все нотки, в отчаянии метаясь то к одному прохожему, то к другому. Как он ни старался, люди не замечали трагедию, что разворачивалась рядом и лишь закрывались от прерывистого крика стихии о помощи.       — Можешь называть меня дядя Альфред. Вот видишь? Теперь я не незнакомец. ***       В роскошной гостиной за громоздким столом из красного дерева друг напротив друга сидели Лили и Альфред. Девочка, кажется, уже позабыла о маме и с большим удовольствием за обе щеки уплетала конфеты, но только шоколадные, в красочной обертке. Мужчина же явно был чем-то обеспокоен, его бросало то в жар, то в холод. Альфред теребил ворот рубашки, громко сглатывал обильно выделявшуюся слюну — внутри него крепло желание. Он смотрел на маленькие ручки, воображал прелестные ножки, что скрывал очаровательный пышный наряд. Лили что-то рассказывала, но разум мужчины уже помутился, он представлял ее нежное невинное тельце, ощущал горячее возбуждение внизу своего тела. Вдруг до его слуха донеслось настойчивое и требовательное:       — Дядя! Дядя! — Лили стукнула своим маленьким кулачком по столу.       — У меня остыл чай!       Он опомнился:       — Да, да, конечно. Сдавлено пробурчал Альфред и, не помня себя, зачем-то пошел за чайником на кухню, хотя один уже стоял на столе. Через минуту мужчина вернулся и долил Лили горячей воды, а затем снова сел, трясущимися руками обтирая платочком хладный пот со лба и облизывая пересохшие губы.       — Дядя, дядя! — Вновь послышался требовательный голосок. — Пейте свой чай! А то мне одной грустно! Я обычно пью чай с куклами, но сегодня вместо куклы — вы! Будете моей Донья Розой! — С детской непосредственностью заявила малышка.       Лили улыбалась и раскачивалась на стуле, а Альфред бессознательно исполнял каждое ее желание. Он уже не думал, просто жаждал, и теперь доводил себя до состояния исступленной мании, в котором сможет переступить черту дозволенного. Но вдруг резкий холодок пробежался по всему его телу. Мужчина заметил, что Лили перестала качаться и уже некоторое время сидит спокойно, к тому же девочка пристально за ним наблюдает, будто чего-то ждет. Она что, могла что-то понять? Нет, невозможно. Девочка улыбалась, но кончики ее губ поднялись на пару миллиметров выше, чем раньше, обнажая блестящие ровные зубки. Глаза были широко раскрыты, зрачки сужены, словно ее состояние было подобно его исступлению. Альфред почувствовал поднимавшееся в животе беспокойство. Что-то не так было в этой картине, мужчина напряженно вглядывался и вдруг понял, что все зубы девочки на месте, не как у детей ее лет. Они не были молочными, а ее взгляд, холодный и жестокий — не был детским. Альфред посмотрел на кружку Лили - похоже, малышка не сделала и глотка снотворного. Конечности Альфреда сковал страх, стало не хватать воздуха. Девочка неподвижно сидела и зловеще улыбалась, словно за плечами этой маленькой мышки стояла целая крысиная армия, готовая до костей обглодать жирного кота. Мужчина попытался встать, но что-то сдавило его грудь. Конечности были столь тяжелыми, что он не смог устоять на ногах и упал на мраморный пол, больно ударившись коленом.       Лили неспеша слезла со стула и с наигранным беспокойством спросила — Дядя, что с вами? Вы не ударились?       Она сделала пару шагов в сторону Альфреда.       — Дядя, давайте я позову слуг. Вам помогут. — Предложила девочка и охнула: — Ах да, простите, дядя, я забыла, что в вашем огромном доме нет слуг. Скажите, как вы сами со всем справляетесь? Или… — Девочка провела пальчиком по раме картины и фыркнула, разглядывая почерневшую подушечку — Сколько пыли. Все таки не справляетесь. — Лили покачала головой. — Вам ведь просто не нужны свидетели. Так? — Она улыбнулась своей жуткой недетской улыбкой и вдруг тихо спросила: — Сколько маленьких косточек зарыто в твоем саду?       — Кто ты? — Сдавленно просипел мужчина.       — Это не так важно. Главное, кто вы. И что вы натворили.       Альфред попытался встать, но тело его не слушалось. Он захрипел, накрываемый паникой.       — Ой, вот только не надо. — Лили закатила глаза. — Каждый раз одна и та же сцена, как вы цепляетесь за жизнь. Противно смотреть. — Девочка скорчила личико, полное отвращения.       Малышка поставила руки в боки и возмутилась:       — еще и на проходе разлеглись! Не могли в другую сторону упасть?       Она с брезгливым видом перешагнула мужчину.       — прощайте, Альфред. У вас осталось время чтобы помолиться, но учтите, по ту сторону вы в любом случае окажетесь на скамье подсудимых.       Лили забрала с собой обертки конфет, поменяла чашки местами и ту, в которую подсыпала яд, помыла. Она действовала быстро и четко. Девочка не взяла денег. Подобная пропажа была бы слишком подозрительной и разрушала всю иллюзию случайной смерти. Да и ей неприятно было осознавать себя воровкой. Поэтому уносила Лили из домов своих жертв не самые очевидные в материальном плане ценности: сегодня ее интересовала пара ветхих книг и кулон в виде капли из редкого и необычайно красивого стекла. Но эти предметы девочка не считала краденными и называла трофеями, а на деле их заказал достать один старьёвщик, который уже много лет, не задавая лишних вопросов, хорошо платил Лили за изветшалые сокровища. Странно, но этот скряга всегда знал, где и у кого лежит то, что он хочет, и давал Лили четкое описание, поэтому она без труда находила необходимый хлам и подолгу не задерживалась на месте преступления.       Чтобы не привлекать внимания, Лили сбежала через окно — первый этаж, было не так уж и высоко. Минув садовые заросли, она пролезла под забором, взрослый человек не смог бы, но маленькая и компактная девочка — запросто. Так все выглядело, будто никто посторонний внутрь не заходил: калитка закрыта изнутри, цепочка входной двери тоже на месте. Завтра этот тучный человек не появится в карточном клубе, послезавтра на аукционе, и не будет появляться так целую неделю. Его знакомые — такие же грузные и тяжелые люди забеспокоятся за карточный должок, который он обещал возместить в четверг или пятницу и начнут искать: выяснят, что жил товарищ один и никого никогда в гости не звал. Они приедут с полицией на адрес, не дозовутся, вскроют дом и обнаружат мертвое разлагающееся тело без признаков насильственной смерти. Следователи решат, что внезапная кончина — результат нездорового образа жизни и излишнего веса, ведь у покойного целая коллекция дорогих сигар, начатого, но недопитого алкоголя и холестириновых бляшек из-за пристрастия к жирному и сладкому.       Буржуи отстроили себе в этом городе целый квартал. Они возвели угрюмые гранитные замки, обнесли их нескончаемыми глухими заборами с одним лишь входом через громадные чугунные ворота с горгульями и острыми пиками. При каждом замке обязательно был сад, в котором не росло ничего кроме колючего дикого кустарника, потому что ни один благородный цветок не выживал под бесконечным кислотным дождем в городе с отравленным заводами воздухом. Но некоторые сады были чуть красивее других, те, что политы кровью. Мрачный колючий кустарник расцветал алыми розами, если рос на могиле. Лили это прекрасно знала, но взрослые не замечали сей прискорбной закономерности, так что завистливые хозяйки бесконечно пытались вырастить в саду такие же цветы, как у соседей, но раз от разу их преследовало разочарование. У особенно усердных цветы все же расцветали, но были слабыми и белыми, и в год цветения растение погибало. А те, что питались кровью горели ярко и росли долго и высоко, образуя живую стену вокруг замков хозяев, поднимаясь выше их заборов и перевешивая свои стебли на улицу. Какой, однако, удивительный и трагичный цветок эта роза, она черпает свою красоту и жизнь из смерти. Было неясно: ненавидеть ее за то, что вытягивает все соки из когда-то нежного тела или любить за продолжение хрупких жизней в такой скорбной и пронзительной форме, они были как огонь в память об усопших.       Лили было противно смотреть на гротескные и безвкусные сооружения, к тому же беспокойный ветер все еще толкал ее в спину прочь от этого места, поэтому она поспешила поскорее покинуть злосчастный квартал. Вскоре заборы стали редеть, а потом и вовсе исчезли. Их сменили серые и унылые бетонные коробки с облупившейся краской, а где-то и вовсе без нее. Тротуары здесь были узкими, местами их не было совсем. Городская планировка не учитывала даже малого озеленения, и вся дождливая действительность казалась невероятно унылой и тоскливой.       Комната девочки была в грязном и обшарпанном закоулке. Она представляла собой полуподвал, если смотреть с улицы, то окна начинались от самой земли и были высотой примерно до середины бедра взрослого человека. Изнутри комнатки были видны лишь серый асфальт, фундамент дома напротив и бесконечно снующие взад-вперед ноги.       Лили зашла в свое скромное пристанище, разулась, не расстёгивая стянув мысками туфельки, которые и без того были ей на размер больше. Малышка с облегчением сняла парик и повесила его на пустую тканевую голову без лица с надписью «Лили», рядом были другие с париками и именами «Розетта», «Стефания», «Кристина», «Мари», «Адель», «Лолита» и еще с десяток иных. Все они были очаровательно прелестными маленькими девочками и ни одна не существовала на самом деле.       Его звали Кин. Двадцати однолетний карлик с умилительной детской внешностью, в которой, впрочем, не было каких-то особых запоминающихся черт. К его счастью, ведь, как ни крути, он — преступник, и незаметность играла ему на руку. Юноша расстегнул маленькие пуговки на груди и платье с шелестом соскользнуло с его покатых плеч на пол. Маленькие ножки переступили ткань, он оставил лежать платье на полу и изящными шагами подошел к зеркалу.       Кин повертелся, рассматривая свое обнажённое по пояс тело: узкие плечики, крошечные ручки, плоская грудь и мягкий живот без единой родинки. Молочного цвета чулочки и панталоны с рюшками смотрелись на нем, как на фарфоровой куколке. Паренек часто задавался вопросом, почему он такой. Взрослый ум, заточенный в недоразвитом детском теле. Из-за внешности сверстники не могли воспринимать Кина всерьез, они видели хрупкого ребенка и не были способны абстрагироваться и отделять личность юноши от его тела. Однако, это чувство было взаимным. Из-за особенностей восприятия себя у Кина наблюдались трудности с восприятием других людей. Собственное тело было его призмой для целого мира. Он не ощущал себя ребенком, но и не был таким же как те, кто звал себя взрослым. Их внешность, проблемы и желания - все было другим. В силу застрявшего в допубертатном периоде физического развития Кин не испытывал сексуального влечения. Впрочем, не то чтобы это было его комплексом. Юноше нередко было почти что до слез обидно, что он не может быть нормальным, какая-то его внутренняя часть, нуждавшаяся в общении, тянулась к людям и хотела найти ту самую доверенную и искреннюю любовь, которая описывалась в сказках. Однако Кин знал, что в реальности у взрослых есть еще некое влечение, подобное вредной привычке, плотская потребность, сексуальное вожделение, сводившее с ума даже некоторых, казалось бы, почтенных особ. Вероятно, если бы он был обычным взрослым, это ощущение воспринималось бы как что-то нормальное. Однако, наблюдая до чего оно может довести, Кин радовался, что избавлен от этой муки, ведь если бы ему нравились взрослые, он бы страдал, раз за разом отвергаемый из-за своей внешности. А детям - ему было страшно даже подумать. Кин бы никогда не хотел причинить им боль.       Хоть юноша и не чувствовал себя ребенком, ему было комфортнее с детьми, они всегда искренние и веселые, не нужно притворяться, как при общении с взрослыми. Паренек рассказывал им разные интересные истории, учил рисовать, приносил конфеты. Кину нравилось видеть их счастливые улыбки - это то, что действительно дарило радость. Однако в последнее время юноша все острее ощущал, как отдаляется и от детей — в их компании он неизменно чувствовал себя самым старшим и ответственным. Кин привязывался к малышам, но сближение с ними всегда причиняло ему боль. Паренек видел, у кого из них были хорошие семьи, а для кого игра с ним была побегом от домашнего ужаса и сильное желание защитить их захлестывало его нутро. Не так давно он остановил себя, когда чуть не вложил девятилетнему ребенку в руки нож чтобы заколоть его мачеху. Тогда Кину стало страшно, ведь он чуть не толкнул мальчишку на преступление. Юноша до неистовой дрожи ненавидел всех взрослых, которые пользовались детской беззащитностью, но нельзя было их убивать. Кин и так уже переступил запрет, но если уроды из замков были чистым воплощением зла, то, если начать избавляться от плохих родителей, так он скоро уничтожит всех взрослых. И расправившись с последним, его прогрессирующее безумие начнет избавляться от новых, тех, что вчера были детьми. Тогда все это потеряет смысл, зачем защищать, если он своими же руками умертвит их по достижению совершеннолетия. Но что делать? Воспитать из них идеальных взрослых? Разве ему, убийце, это под силу?       Новые выводы взволновали карлика. Его преследовал страх бездны. Боязнь, что он не сможет остановиться, отрывала его от обоих миров и запирала в душной комнатушке. Он помотал головой, как бы стараясь стряхнуть наваждение, и, отойдя от зеркала, плюхнулся на старый диван. Снимать панталоны и чулки было лень, он пытался заставить себя подняться и все таки сделать это, однако совершенно не чувствовал в теле сил. Так он и уснул беспокойным некрепким сном, впрочем, не из-за сильной накопившейся усталости до утра его вряд ли удастся разбудить.