Герои Плоднардовой долины

Нынешняя зима выдалась тяжёлой. Холодной и поганой, честно говоря. Сильный ветер, непроглядный туман, стелющийся пеленой, нескончающийся зелёный дождь; всё это уменьшало количество пропитания для племени. Кострище вот-вот обещало потухнуть: навес над ним из старой кое-где дырявой туши Ревущего едва спасал от зелёного обжигающего дождя. В последние три оборота Луны он никак не прекращался. Кротоплесь уныло крутился на металлическом вертеле. Язычки пламени еле доставали до грубой кожи кротовой плесени. Аникарса подкидывала в огонь иссохшие руки деревьев. Ивловые сосны каждые пять оборотов Солнца скидывали свои отростки коры, похожие на маленькие детские ручки. Они отлично подходили для растопки огня. Но из-за зелёного дождя деревья изрядно пострадали, ушли в спячку и спрятали свои руки. В племени до сих пор ведутся споры: покажут ли когда-нибудь Ивлы свои ручки. Пессимистично настроеные плоднардовцы заявляли, что Ивлы очень нежные, чуткие существа и больше не покажут руки на враждебной территории. А плоднардовая равнина такой и стала. Некогда дышащая, плодовитая она зачахла, казалось бы, в одночасье скукожилась и засохла, словно, старец. Будто бы показывая всей своей сущностью нежелание видеть на себе плоднардовцев. Что же на счёт более оптимистичных жителей равнины? Если такие вообще найдутся. Но всё же в некоторых сердцах теплилась надежда, что Ивлы восстановят свои корни, израненные зелёным дождем и тогда ручки, что потянутся к Луне, не заставят себя ждать. И когда-нибудь Сонида вернётся на небо к своей сестре Лусонсе, позволяя Плоднарду расцветать под розовым небом. Ивлы так хорошо растущие на Луну, под Солнцем наконец начнут скидывать свои ручки. Аникарса не хотела размышлять о том, чему, скорее всего, не суждено сбыться: Сонида давно исчезла с неба, а без неё равнина начала задыхаться. Лусонса в одиночку не справлялась и с каждым своим оборотом лишь увядала. Отмахнувшись от невесёлых мыслей, Ан убрала мешавшие от лица волосы, собранные в косу, взяла палку, аккуратно попыталась проткнуть кожу Кротоплесени. Твёрдая, как камень. Ани посмотрела вверх, на бледно-зелёное грязное и серое, словно, Ивловый гниющий мох, небо. Оно так давно не показывало розовых оттенков. Дети Плоднарда, что были младше пяти оборотов Луны, не видели розового неба, а лишь слышали это от стариков. Но сложно верить в то, чего своими собственным глазами увидеть не удалось. Они только пытались представить какое же оно. Подбегали к розовому с ядерно-красными точками Мухокору, интересовались: «А небо раньше вот такое было? Или ярче?!» А плоднардовцы, бывшие немного старше, насмехались, уверяя: «С неба так сильно падал розовый свет и некоторые жители обретали пурпурный оттенок кожи. Они словно светились изнутри! И прикосновением могли излечивать раны». Что было правдой лишь отчасти. На деле, розовокожие плоднардовцы жили очень давно, когда еще Сонида не исчезла с неба и одаривала всех жителей своим розовым светом. Аникарса хмыкнула еле слышно, попутно пытаясь усилить огонь. Она в это не верила. Слишком уж похоже на детские сказки про всесильных розовых плоднардовцев. Этакие герои, которых, возможно, никогда и не существовало. Капля зелёного дождя резко упала на тыльную сторону ладони Аникарсы, она зашипела от боли и неожиданности. Глянула на ладонь: маленький зелёновато-чёрный камешек, что медленно прожигал слои кожи, намеревался там и остаться. Дело в том, что камни дождя врастали под кожу, используя тело, как дом для размножения. Омерзительное дело, подумала Ани. Быстро скинула мерцающий камешек. Он успел оппалить кончики пальцев, но давно загрубевшая кожа не отозвалась болью. Как ни странно, но зелёные камни не вредили чему-то неживому: упав на старую шерсть Ревущего, камешек тут же переставал светиться, чернел и рассыпался в пепел. Аникарса надела перчатки, мимоходом подумала, что вообще зря их сняла — шрамов от камней на руках итак было не счесть. Заодно накинула и капюшон. Рыжая длинная коса упала на плечо, кончик волос почти дотрагивался до слабеньких языков уставшего пламени. Скинув капю*, Ан убрала косу обратно. Иногда так хочется их отрезать, но скорее всего они не разрешат. Волосы очень дорогие нынче. Даже за мелкий обрезок размером в одну кУрчу* можно накупить несколько мелких Кротоплесеней, Ивловых ручек и даже Маринековых рачков. — Эта дрянь когда-нибудь приготовится? — Налуверте не терпелось наконец убить голод. — Ещё немного, — Ан неожиданно вырвали из размышлений. Она заметила, что на сгибе локтя у Налуве появился камешек, уже почти заросший кожей, а на ладони — глубокая рваная рана, наспех замотаная грязной тряпкой. — Совсем о себе не заботишься, — недовольно сказала Аникарса, — камень придётся вырезать, ты же не хочешь стать домом для этой гадости. — Во мне так много всякой гадости, что меньшее зло — камни, — Налуверта устало облокотилась о пустые бочки, которые, кажется, уже приросли к земле, — равнина умирает, а мы вместе с ней. Ани встрепенулась, как от долгого сна. Вот так напрямую никто не говорил о проблеме. Аникарса тоже не думала слишком осознанно. Старалась не циклиться. Выплюнуть слова, дрожащим голосом произнести вслух: «равнина умирает, а мы вместе с ней». Придавая этому осязаяемость. Словно божество даёт существу тело, в котором оно будет жить. Молчать. Закрывать глаза ладонями, игнорировать проблему, как маленький ребенок надеяться, что когда не видишь ты, то не видно и тебя. А вот Налуве говорила честно, не боясь слов, смотрела прямо на проблему, даже если она была в разы больше неё самой. — Всё так плохо? — пожалуйста, скажи нет, мы справимся, выкарабкаемся, Сонида снова вернётся на небо, прошу, думала Ани, готовая прямо сейчас упасть на колени и умолять сказать хоть что-то воодушевляющее. — Плохо, — вообще без эмоций, будто собирала в лесу Маринековых рачков и случайно одного раздавила, и то, наверное, в этой ситуации выражения в голосе бы прибавилось. — Налу? — Аникарса нашла силы посмотреть собеседнице в глаза, и, наверное, сделала это зря. Она не двигаясь, остановила взор на холодной земле. Взгляд выражал тихую безнадёжность, смешанную с бессильной злобой. — Аника, Ревущие вернулись, а охотников рождается всё меньше и твоя рана, — она подошла к Ани, едва дотронулась до её грудной клетки, где под слоем одежды прятался шрам. Через слои ткани почувствовалось тепло ладони. Аника отошла, прерывая прикосновение, аккуратно накрыла старой закоптившейся тканью кострище, сняла Кротоплесня с вертеля, положила на поднос. Руки предательски дрожали. Наконец зелёный дождь закончился, небо посинело. Стало смеркаться. — Позови всех к столу, — Ани говорила тихо, чтобы Налу не услышала содрогание в голосе. — Кошмары все ещё снятся? — похоже, что у Налуверты не было запретных тем, — шрам кровоточит? — Перестань! Я не хочу говорить об этом, — Аникарса только на последнем слове поняла, что почти срывается на крик. Налуве резко схватила Ани за предплечья, встряхнула и глянула в глаза. — Сколько можно бегать, Ан? Очнись, ты так себя только глубже закапываешь, когда-нибудь это доведет тебя окончательно, и ты опять… Ани встряхнула плечи и звонко ударила Налуве по щеке, её голова дёрнулась. Несколько тёмных прядей отросшей чёлки выбились из косы, упав на глаза. — Замолчи, замолчи, замолчи, — Аника старалась злиться, чтобы не зарыдать, — не говори так, словно ты всё знаешь! — Ан? — Ута подошел неожиданно, остановился поодаль, кинул старое с поржавевшей ручкой копье около хижины. — Аникари, ты знаешь, я хочу только, чтобы ты была в порядке, — Налуве расставила руки в стороны в знак примирения, немного их приподняв. Налу заметила Утатитоша раньше, тут же скривилась, нахмурила и без того угрюмые брови. — Нал, привет, — Ута медленно подошёл к бочкам, — хорошо выглядишь для пьяницы. — А у тебя, наверное, слишком много зубов, раз ты так разговариваешь, — впервые за долгое время Налу улыбнулась. Зловеще, и, скорее, предупреждающе, чем доброжелательно. Ани подошла к Утатитошу, смазанно обняла его, и резко направилась к столу, готовить Кротоплесень к поеданию. — Ты гнилой человек, Ута, — рассеянно прошептала Налуве, задумчиво потирая пострадавшую щёку. — Не больше твоего, — он смотрел на Аникарсу, разрезающую пищу на аккуратные кусочки, повернулся к собеседнице, — ты использовала Ани, и именно поэтому после того, что случилось, была с ней, не так ли? — Это не правда, — лицо Налуверты побледнело, — ты знал, что Ан в опасности, но не сказал ей об этом, и посмотри что теперь с ней! У неё нет части сердца! И это все ради тридцати кротоплесней? — Ты несёшь какой-то бред, — Ута выглядел непробиваемо, — как я мог предвидеть такое?.. Налу посмотрела на Анику, она пошла к хижине. В душе стало тепло. Словно девушка заменяла солнце. Вдруг тепло сменилось на холод и страх, Ани в опасности, подсказывало сердце… — Я открою ей глаза, и она всё поймет, — бросила Налуверта и пошла прочь в глубь равнины. Утатитош сжал зубы, и схватился за рукоять ножа, спрятанного в поясе штанов. «Не позволю».