Герои Плоднардовой долины

Налу уже не помнила какой это по счёту бокал. Может, второй, или шестой. Да и какая разница, думала она: боль, сомнения и страх это питьё не убивало. Становилось лишь хуже. Мысли роились, спотыкаясь друг об друга, дёргали, изнуряли и без того уставшую охотницу. Она отодвинула в сторону недопитый бокал, покачала головой, как бы пытаясь собраться с силами уйти из бара «Белый Жур». Она усмехнулась про себя, что за дурацкое название? За стойкой старый, некогда бывший охотником, работяга глянул на неё с отвращением, поджал и без того скривлённый рот, словно прочитал её мысли и тот час оскорбился. Охотнице от этого стало ещё смешнее. Она еле шатаясь встала, медленно бредя к выходу. Последняя битва выдалась ошеломляюще изматывающей, охотница всё ещё находилась под мраком произошедшего. Думая об этом, она хмурилась, её брови искривлялись, взгляд становился совсем смурной. Аника после этого закрылась в себе, только и бубнила под нос «оно у него, оно у них». Ходила вокруг кострища, как заведенная, совсем позабыв о крутящемся на вертеле Кротоплесени, изредка кидая задумчивый взгляд на Налу и мечи, что покоились на верстаке. — Что мы будем делать? — спрашивала Налу в очередной раз, надеясь наконец получить вразумительный ответ. — Мы? — удивлённо будто бы вопрошала она, — это моя битва. Налу была рада и такому ответу, хоть он её и не устраивал. Ута находился все ещё не в себе, бормотал лишь что-то про светлячков и сестру; Аника не делилась своими мыслями, спрятавшись в коконе переживаний. От этого Налуверта чувствовала себя одной среди пустоты. — Мы пойдём все вместе, — Налу сказала это сразу, останавливая Анику, которая порывалась идти в Могильный лес за Ревущим, — и ты это знаешь. Аника улыбалась, с грустью и томлением в глазах, кивала задумчиво, отвечая лишь: «знаю». Ута вышел из хижины одним серо-голубым пасмурным днём. Пошатываясь и щурясь от такого непривычного яркого света, он медленно побрёл к кострищу. Налу до этого занятая разделыванием Кротоплесня, вздрогнула, заметив движение, отбросила нож, вскинула руки, и развела их широко в стороны. — Живой! Ты же не призрак, да, — весело она закончила. Ута поморщился, потирая голову, и тяжело присел на лавку. — Какая же ты громкая, Нал, — он рассеянно оглядывался, словно видел всю эту местность впервые, — а я ведь этого раньше и не замечал. — Ты ведь знаешь, что мне не нравится, когда меня так называют, — с доброй ухмылкой пробормотала она, злиться на покалеченного Уту не получалось, как не старайся. — Знаю, — ответил он, смотря в даль Могильного леса, — оттого и называю. — Смотри как огрызаешься, значит выздоровел, никакая зараза тебя не проймёт, — Налу улыбалась, наконец-то ей есть с кем поцапаться. Аника шла, смотря под ноги с посудинами в руках: готовила стол к обеду, подняв взор, остановилась, едва не уронив то, с чем шла. Глянула на Налуве, потом опять на Утатитоша, который тоже смотрел на неё. — Ты как? — только и спросила она полуслышно. Ута лишь улыбнулся одним уголком рта, и опёрся локтём о стол: ощущение того, что голова потяжелела на несколько ярм* не уходило. — Живой и полный сил, — Налу ответила за него, — тебе надо бы уже и поесть. Она взяла посудину у Аники, положила кусок плоти Кротоплесени на тарелку, и поставила перед охотником. Он скривился, едва скрывая рвотный позыв, отвернулся. Запах еды напрочь отбивал и без того отсутствующий аппетит. Ани последовала её примеру и тоже положила себе еду, села рядом. Повисла гнетущая тишина. — Аника, — начал охотник, — что произошло? У меня всё в мыслях смешалось. Она замешкалась, оглядываясь. Рядом ходили жители плоднарда, готовясь к обеду. — У одного из них моё сердце, — проговорила она, сцепив руки вместе, — кажется, я слышала чей-то голос у себя в голове. — Чего? — Налу оторвалась от своей тарелки, глянула на Анику, — звучит как бред. — Я знаю, — она устало вздохнула, сложила руки на груди, — чем больше думаю об этом, тем больше ощущение, что схожу с ума. — Думаю, я знаю, кто может нам в этом помочь, — задумчиво произнёс Ута. — Не смей! — Налу сделала страшное лицо, стукнула по столу, чем привлекла внимание других обедавших. Они косо поглядывали на троицу, останавливая взгляд на охотнике, чье лицо теперь обрамляли едва зажившие раны. — В этой ситуации стоит обратиться к кому-то, кто знает о Ревущих больше, чем мы, — сказал безэмоционально Ута, не поднимая головы: чужие взгляды буквально обжигали: шрамы притягивали внимание. — Ута, — Ани побледнела, придвинулась ближе, переходя на шёпот, — ты говоришь о Безликом? Он лишь кивнул. Охотник видел Безликого лишь однажды: он находился на посвящении Утатитоша в Каратели. Приближенный к Лусонсе, её советник, знающий очень многое о тайнах Ревущих. Тогда правительница сказала о Безликом лишь то, что он и сам скрывает много тайн, как своих, так и чужих. Тень, ищущая упокоение, путник без цели, блуждающий всадник, бредущий под покровом ночи, всегда в компании золотисто-чёрного коня Першерона. Опасный, неподвластный, скрывающий свою личину под фетровой шляпой, излучающий лишь жуткое чувство беззащитности перед ним, словно он видит не человека, а открытую книгу. Аника не притронувшись к еде, впрочем, как и остальные, сидела неподвижно, потупив взгляд в тарелку. Она понимала — сейчас решение зависит от неё. Есть возможность отказаться, прервать на корню эту глупую, и, возможно, опасную затею. И жить, как раньше?.. — Когда сможем отправиться? — всё так же не поднимая головы, тихо, но твёрдо, спросила она. Налу тяжело засопела, завозилась, поднимаясь из-за стола, ложки, тарелки жалобно зазвенели. Она ушла, явно показывая недовольство. Ута молча проводил её взглядом, Ани же не подняла головы, словно чувствуя вину за эмоции Налуверты. — Как стемнеет, мы пойдём, — почти шёпотом произнёс охотник. — Лучше, если об этом визите будем знать только мы трое. Нал, я уверен, пойдёт с нами, хоть и будет всю дорогу возмущаться. Так и не притронувшись к еде, они оба встали из-за стола, и медленно пошли до хижины Утатитоша. Он шёл медленно, стараясь не наступать на поврежденную ногу, глаз начинал слезиться, веко нервно подрагивало, раны жгло. — Ты бредил, — постаралась аккуратно начать Аника, но, кажется, у неё не получилось, — постоянно кричал о… Ута скривился, из последних сил поднял ладонь вверх, как бы давая понять, что он не настроен на разговор. — Ты знаешь, я готова выслушать, — Ани уже пожалела, что начала этот глупый разговор, охотник хоть и молчал, но выглядел по-настоящему враждебно, — ты не один. — Не лезь, куда не просят, Аника, — только и отрезал он, продолжив путь до хижины в одиночку. Старое ветхое здание воздвиглось на краю реки. Утатитоша пробили воспоминания, которые хотелось бы навсегда забыть, он поспешно отвернулся. Аника осматривалась, попутно спускаясь всё ниже, прямо к хижине Безликого. Налуверте показалось, что стало разом как-то тихо и зябко. Как и предполагал охотник, она, ближе к ночи, подбрела к кострищу, откуда Аника и Ута собирались отправиться в путь, и со словами: «без меня вы дров ещё больше наломаете», уселась на бочки в ожидании опасного путешествия. — Я буду говорить, — силясь отвязаться от подступающей головной боли, сказал охотник обгоняя Анику. — А с чего ты это решил? — встряла Налу, — должна говорить Ани, она знает, что сказать. Ута посмотрел на Аникарсу вопросительно. Она же только глядела растерянно по сторонам. Потом потупила взгляд в землю, едва мотнув головой. Правда ли она не знала, что говорить, или это вина за то, что недавно полезла в душу к Утатитошу, и поэтому решила уступить. — Ани, — злобно прошипела Налуве, как бы говоря, что она её подставила, но сдалась быстро, — ладно, будешь говорить ты. Утатитош лишь кивнул в ответ, сжав кулаки. Никто не должен был заметить подступающий тремор и сильно-сильно колотящееся сердце. Два коротких удара по деревянной двери раздались эхом по округе, тишина пронзила местность, даже едва различимые порывы ветра стихли, придавая происходящему ощущение нереальности. Дверь отворилась, стоило только охотнику отвести руку от красного дерева. В хижине царил полумрак, пахло мокрой листвой и старинными книгами. Безликий стоял поодаль от камина, держа в руке мундштук, из сигары выбивались едва различимые клубни дыма. — Добрейшего полудня, — словно отрепетированной речью произнёс хозяин хижины.