Герои Плоднардовой долины

Боль и нескончаемое чувство беспомощности — это всё, что помнил Ута, после тягучего и липкого пробуждения. Затуманенным разумом охотник силился вспомнить произошедшее. Битва, Ревущие и один, что рассыпался в пепел… Странное дело, размышлял медленно Ута, думать быстрее не получалось — больно. Запах хвои в хижине навевал мысли о детстве, о лучших моментах, ярких впечатлениях и невесомых ощущениях бытия, но, словно, оплеухой воспоминания сменялись болью, жгучей обидой и полной растерянностью. Повязка на левом глазу не позволяла его открыть, взор сузился, другой глаз тоже подводил, стоило его только открыть: слезился, раздражался и закрывался сам по себе. От этого бессилия хотелось устроить погром. Утатитош так и представлял как разбивает большое зеркало у стены, а оно самозабвенно крошится к чертям на мелкие кусочки, опрокидывает стол с толстыми ножками, все банки-склянки с отвратительным звуком падают, что-то закатится под кровать, а что-то, может, даже не разобьётся. Сколько прошло времени сказать сложно, когда собственный разум подводил, вилял, путал воспоминания, как назло, издеваясь над хозяином. Пару раз заходила Налу. Она издавала столько шума, что и мёртвого могла разбудить, подумал тогда Ута, болезненно ухмыляясь от едких ругательств охотницы, что зайдя в хижину, успела уронить вазочку с сухоцветами, случайно пнуть пустое ведро и удариться головой о навесной шкафчик в кухне. Аника, кажется, не появлялась, это навевало нехорошие мысли. Ута помнил, что в ту битву она сказала что-то безумное, но что — вспомнить с усиливающейся головной болью оказывалось просто нереально. Запах хвои переносил в детство, что только отвлекало от попыток вспомнить произошедшее и восстановить ход событий. Старинный дом с крыльцом, крашенный в травянисто-зелёный, треугольная идеальной формы крыша кирпичного оттенка. Сестра смеясь, зовёт его играть в прятки. Ута всегда побеждал. Он никогда не уступал, но поддавался сестре. Только ей он мог позволить себя победить, пусть и не совсем честно. «Ты будешь играть, будешь?!» — высокий голос сестры звенел, трещал, словно, гул роящихся мошек. Она тянула его за манжеты, дёргая. Ута хотел остановиться, сесть на так удобно пригвоздившийся камень поблизости. Перевести дух, отдохнуть. Постоянные тренировки с отцом выматывали морально и физически. Мозоли только-только зажившие, лопались, а рядом появлялись новые водянистые шарики. Ссадины на руках и ногах болели постоянно — отец считал, что битва приближенная к реальности подготовит Утатитоша намного эффективнее, чем в школах Карателей. Зато там не бьют по-настоящему, думал Ута, потирая ушибленное плечо. Но тут же злился на себя за эти мысли — за свою слабость, далее уже на отца, который всегда знал, как лучше и мнение сына не учитывал, а после гнилая горечь и усталая обида выливались на младшую сестру, у которой есть настоящее детство, а не постоянные, изматывающие тренировки, учения и подготовки к чему-то, лишь бы быть первым и лучшим. «Образцом для подражания», — говорил строго отец, отчитывая Уту после очередной тренировки. До этого он ночь не спал, наблюдая за светлячками, что беззаботно кружили около хижины, то подпрыгивая, то резко опускаясь вниз, хаотично кружа. Только их маленькие, круглые тельца светились солнечно-ярким. Он завидовал их свободе. Злился: хотелось схватить светлячков и засунуть их в банку, и закрыть крышкой. Чтобы они прочувствовали то, что чувствовал он. Вот бы и мне быть светлячком и просто летать, думал тоскливо Ута, только, наверное, я бы светился не так ярко, как они… Ута думал об этом слишком увлеченно и пропустил резкий оглушающий удар, что пришёлся на нос, смазавшись о губу. Он упал, опешив. Первые несколько секунд даже не понимая, что произошло. В мыслях все ещё мелькали светлячки. «Ты должен быть образцом для подрастающего поколения, — он вытирал белой тряпкой тренировочную перчатку от крови, — сестра ведь будет брать с тебя пример.» К чёрту это всё, думал Ута, стараясь аккуратно отодвинуть сестру от себя. Она, как репей вцепилась в него, не собираясь отступать. «Пойдём», — вдруг неожиданно спокойно сказала она, взяла его за руку и потащила вниз к реке. Они шли недолго, но ноги ужасно устали, ботинки давили, это нервировало. Он смотрел на сестру, она шла вперёд, всё так же не разжимая руку. Босые ноги, летнее свободное платье, распущенные волосы, струящиеся по плечам. И он, всклокоченный, злой, нервный, в неудобной тренировочной одежде, засохшей кровью под носом и с такими кругами под глазами, словно, никогда в своей жизни не спал. Мы как будто из разных вселенных, думал Ута, продолжая покорно идти за родственницей. Они наконец спустились к оврагу, тут оказалось намного тише и морознее, чем рядом с домом. Теперь ботинки пришлись кстати. Похоже, что сестре холодно не было вовсе, она шла вглубь небольшого лесочка, отодвигая ветки деревьев. «Смотри», — её голос звучал, словно, вдали, еле разборчиво, туманно. Она указала на небольшую полянку, в обрамлении деревьев и тихо протекающей реки поблизости. Там десятками, может, сотнями, с восхищением подумал Ута, кружились светлячки. Порхая от одной Черновой розы к другой. «Какая красота, ты как светлячок, — голос сестры булькал, скрежетал, она говорила то громко, почти выкрикивая слова, перемешивая их с безумным смехом, то резко переходила на шёпот, — только без крыльев.» Краски сгустились в секунду, пропал лёгкий ветерок, Ута смотрел в реку, боясь увидеть сестру на каменистом дне. «Я тут, — опять этот булькающий шёпот, — тут мокро». Жалобно она протянула, начала всхлипывать. Ута против своей воли обернулся: сестра, утопая почти по горло в воде, мёртвенно бледная, с мокрыми волосами, спутавшимися и взъерошенными, смотрела с искусственно застывшей улыбкой, как будто уголки её губ пришпилили булавками. «Пошли со мной, — она манит его рукой, смотрит на него бездонными глазами, — ты ведь хочешь, чтобы это закончилось…» Охотник резко проснулся, жадно хватая ртом воздух. В хижине тихо и немного прохладно. Из приоткрытого окна ветер тихонечко врывался и поднимал ввысь мелкие частицы пыли. Боль постепенно отходила на второй план, уступая место липкому беспокойству. Тишина накатывала, била по ушам, звон, казалось, с каждой секундой всё нарастал и нарастал. Появившиеся силы, Ута потратил на то, чтобы встать с постели и подойти к окошку, занавешанному грязной тряпкой с некогда яркими цветами на ней. Так нестерпимо хотелось впустить свежий воздух…