Портрет написанный болью

Стоит распахнуть дверь, как пространство обрушивается на меня какофонией звуков. Громко. Слишком громко для того, кто привык слушать лишь гул собственного одиночества. По старой привычке я замираю в дверном проеме, сканируя хаос лиц. Я ищу знакомых — не для того, чтобы броситься навстречу, а чтобы успеть исчезнуть раньше, чем меня заметят. За месяцы эта осторожность переросла из привычки в инстинкт выживания. Убедившись, что «угроз» нет, я пробираюсь к бару. Двигаться быстро сквозь колышущуюся массу пьяных, потных тел не получается, да и смысла нет. Пройдет минут двадцать, и я сама стану частью этой безликой толпы. Бармен — единственный человек здесь, чье лицо не вызывает у меня желания сбежать. Я ловлю его взгляд и делаю едва заметный пас рукой. Мы давно прошли стадию лишних слов. Он протягивает мне стакан, и в его улыбке я читаю то, что изо всех сил стараюсь игнорировать: тихую, почти отеческую скорбь. Сочувствие. Самый бесполезный товар в этом заведении. Я занимаю свое «зарезервированное» место в углу и делаю первый глоток. Жидкость обжигает пищевод, вызывая знакомый спазм тошноты. Я смотрю на янтарную поверхность напитка, недоумевая: как я, ненавидящая вкус крепкого алкоголя, сделала его своим главным ритуалом? — Да, многое поменялось за эти годы, — шепчу я сама себе. Собственный голос кажется чужим и пугающим. Чтобы заглушить его, я допиваю стакан в три тяжелых глотка и толкаю его обратно к бармену. Следующая порция появляется передо мной мгновенно. Я бросаю купюру, не дожидаясь сдачи, и ухожу вглубь зала, к потрепанным кожаным диванам. Здесь музыка не просто звучит — она вибрирует в ребрах, вытесняя из головы рой мыслей, похожих на разозленных пчел. Я закрываю глаза, позволяя ритму поглотить меня. Легкое прикосновение к колену заставляет меня вздрогнуть. Пальцы непроизвольно сжимаются в кулак, готовый к удару, но зрение фокусируется на знакомом лице. Гнев испаряется, оставляя лишь слабую, почти забытую тень улыбки на губах. — Испугалась? — она чуть сжимает пальцы, глядя на меня своими невозможными, невинными глазами. Я искренне смеюсь. Этот смех ощущается как трещина в ледяном панцире. — Эффект неожиданности — твой конек, — я пытаюсь приподняться, чтобы обнять её, но она мягко толкает меня в грудь, возвращая на спинку дивана. Этот «бесенок» позволяет себе то, что закрыто для всех остальных. Когда она прижимается ко мне, устраивая свою рыжую голову у меня на плече, я хрипло усмехаюсь и притягиваю её ближе. Если бы «свои» увидели меня сейчас — такую уязвимую и открытую — они бы не поверили. Но в том и фокус: чтобы получить эту роскошь, недостаточно просто быть «своим». Я пью это противное пойло, а мои пальцы сами собой путаются в её густых волосах. Она ведет ладонью под моей футболкой, и это движение кажется таким правильным, таким честным, что грязный бар с его липкими полами просто перестает существовать. — Ты сегодня позже, чем обычно, — её голос щекочет шею. Я уже открываю рот, чтобы выстроить баррикаду из оправданий, но она опережает: — Я не расспрашиваю. Просто заметила. Груз необходимости врать падает с плеч. Но старая привычка сильнее. — Дела в студии, — вру я, и ложь кажется горькой. Рассказать ей об очередном срыве? О том, как я выла среди холстов? Нет. Не сегодня. Я не хочу видеть слезы в этих изумрудных глазах. — Конечно, я понимаю, — шепчет она, и в этом шепоте столько тепла, что мне кажется — она видит меня насквозь. Я беру её за руку, касаюсь губами костяшек пальцев и встаю. Мир немного качается, но теперь это не от виски, а от решимости. Я протягиваю ей ладонь, давая ей выбор. И когда её пальцы накрывают мои, я понимаю: это начало истории, от которой не убежать. Мы едем в тишине. Радио шипит помехами, за окном мелькают огни высоток. Она ведет машину уверенно, будто навигатор в моем телефоне ей и не нужен. Спустя двадцать минут мы у высокого офисного здания. Ночная студия встречает нас стерильным покоем. Старый охранник молча протягивает ключи — наш негласный договор длится уже семь месяцев. Мы поднимаемся на 23-й этаж. Я веду её за руку, боясь, что она рассыплется в воздухе, стоит мне отпустить. Я распахиваю дверь и включаю тусклый свет. Помещение завалено хаосом: перекошенные мольберты, кучи ветоши, брошенные на пол незаконченные работы. — Творческий беспорядок, — могла бы сказать я, но сегодня это слово кажется слишком мелким. Это руины. Я сажусь прямо на пол и наблюдаю, как она бродит между картин. Она касается их осторожно, будто живых существ. Я чувствую, как подступает паника. Она — первый человек, которого я впустила в это святилище боли. Когда она направляется к занавешенной части студии, моё тело натягивается как струна. Я хочу крикнуть «нельзя!», но лишь молча киваю на её немой вопрос. Я вжимаюсь в стену и закрываю глаза. Ногти впиваются в ладони до крови. Прошлое накрывает меня ледяной волной. Она садится рядом. Её объятия — это тишина после бури. — Все думали, что ты их сожгла... — её шёпот разрезает тишину. Я поворачиваюсь к ней. Её лицо так близко. Идеальная. Я сокращаю расстояние и касаюсь её губ — сначала невесомо, пробуя на вкус реальность, а затем со всей жаждой, на которую способна. В этом поцелуе всё: и моя тоска, и мой страх, и благодарность за то, что она здесь. — Я не смогла, — говорю я, отстраняясь и сдергивая ткань. Занавес падает, обнажая другую жизнь. Здесь идеальный порядок. Здесь нет пыли. Здесь с холстов смотрят те самые глаза. Моя душа, вырванная с корнем и законсервированная в масле и акриле. Я говорила долго. О роковом знакомстве, о том, как распадалась на куски, о том, как тяжело притворяться целой. Она слушала, глотая слезы и улыбаясь моей слабой улыбке. В ту ночь я поняла то, что отрицала целый год. — Я знаю, что пропустила слишком много сеансов, — я прикуриваю третью сигарету, глядя на психотерапевта. — Но я пришла. И у меня есть стимул. Тот самый, который мы искали. Седовласый мужчина отрывается от своих записей. — Я рад за вас. Но чтобы написать новую главу, нам придется вернуться к старой и наконец поставить там точку. Вы готовы? Я тушу сигарету о пепельницу. Страх никуда не делся, но теперь за моей спиной стоит кто-то с изумрудными глазами. — Да. Давайте окунемся в этот ад в последний раз.