Портрет написанный болью

— Признаться, я удивлен. Но это приятное удивление, — Виктор отложил книгу в сторону, и в его взгляде, обычно беспристрастном, мелькнуло нечто похожее на живой интерес. — Присаживайтесь. Расскажите, как прошли эти дни? Удалось ли удержать то состояние, с которым вы ушли в прошлый раз? Я опустилась в глубокое кресло, которое уже начало казаться мне единственным безопасным местом в городе. — Знаете, я и сама удивлена, что пришла. И не только сегодня, — я позволила себе слабую улыбку и вкратце пересказала события последних сорока восьми часов. Виктор слушал, иногда едва заметно морщась или хмыкая. Его перьевая ручка ритмично скрипела по бумаге кожаного блокнота. «Интересно, он пишет диагноз или просто фиксирует, насколько быстро я распадаюсь на части?» — промелькнуло в голове. — Что ж, — он поднял на меня взгляд из-под очков, — раз фундамент заложен, мы вернемся к нашему плану. Я буду корректировать течение сеансов в зависимости от вашего темпа. Нам важно найти комфортный ритм. Согласны? У меня не было выбора. Чтобы идти вперед, нужно было выкорчевать прошлое, даже если корни уходили слишком глубоко в сердце. — Да. Меня это устраивает, — я привычным жестом выставила на стол пачку сигарет, зажигалку и пододвинула пепельницу. — С чего мне начать? Виктор зеркально повторил мое движение: придвинул блокнот, проверил запасную ручку на краю стола. В его кабинете всё было продумано до мелочей — ни один лишний звук не должен был разрушить хрупкую нить признания. — Начните с того, что болит громче всего прямо сейчас. Я готов слушать. Мой монолог начался с утра, которое должно было стать лучшим в моей жизни. Пять часов утра. Время, когда я обычно только возвращалась домой, пытаясь смыть с себя запах дешевого табака и ночных разговоров. Но в тот день я проснулась от предвкушения. Душ, ледяная вода, и костюм — безупречно отутюженный бабушкой, висящий на плечиках как символ новой, «правильной» жизни. Когда я спустилась на кухню, меня встретил запах поджаренных тостов и крепкого кофе. За столом сидели те, кто верил в меня, когда я сама была для себя злейшим врагом. — Доброе утро, виновница торжества, — бабушка обернулась, и её взгляд окутал меня таким теплом, что на мгновение стало трудно дышать. В её глазах светилась не просто гордость — там была тихая, бездонная любовь, заставляющая чувствовать себя защищенной. — Мы уже собирались идти на штурм твоей спальни. Удивительно, что ты не проспала. Она была права. Это был мой первый осознанный подъем в такую рань. Я пила кофе и ела бутерброды, которые Эмма заботливо приготовила для меня. Эмма... тогда её присутствие казалось естественным, как воздух. В девять утра мы уже стояли перед галереей. Вывеска была огромной, дерзкой, выполненной в моем стиле — резкие линии, глубокие тени. Это было моё имя, ярко горевшее на фоне серого городского фасада. Внутри кипела жизнь. Джейс, мой друг детства и по совместительству агент, носился между рабочими, поправляя свет. Он тут же отправил бабушку и Эмму отдыхать в малую залу, а меня затянул в водоворот организационного хаоса. Время пролетело незаметно, приближая роковые семь вечера. Время заявить о себе миру. Зал был заполнен до отказа. Воздух пропитался дорогим парфюмом, запахом типографской краски от каталогов и легким звоном бокалов с шампанским. Здесь были все: маститые художники с их вечным скепсисом, критики, чье слово могло либо вознести на пьедестал, либо растоптать, и просто любопытная толпа, пришедшая на «новое имя». Благодаря соцсетям огласка была колоссальной. Мои «одиночные» холсты разлетались, принося первые серьезные деньги, но дело было не в них. К девяти вечера я чувствовала себя на вершине. Но самыми важными гостями были они: Джейс, вечно суетящийся и преданный, моя младшая сестренка, которая смотрела на мои картины как на чудо, и, конечно, бабушка. Они стояли чуть в стороне, у самого входа, уступая место «важным» людям, как они сами выразились. Настало время моей речи. Я вышла в центр, свет софитов ослепил меня. Я хотела поблагодарить их. Хотела сказать, что без этой маленькой группы поддержки я бы всё еще гнила в подворотнях. Но именно на словах благодарности мой мир... не просто перевернулся. Он перестал существовать. Голос сорвался. Я почувствовала, как по щекам покатились слезы, обжигая кожу. Я не могла продолжать. Виктор, заметив мою дрожь, мягко прервал тишину. — Нам стоит сделать паузу, — он отложил ручку и посмотрел на меня с глубоким сочувствием. — Очевидно, что мы коснулись эпицентра катастрофы. — Очевидно, — выдавила я, откидываясь на спинку кресла и пытаясь унять дрожь в руках. Виктор медленно поднялся и подошел к окну. Он не хотел давить на меня взглядом в эту минуту уязвимости. Он достал трубку, приоткрыл створку, и в кабинет ворвался свежий воздух, смешиваясь с ароматом табака. — Да, это финал первой главы. Но я бы хотел услышать предысторию. Прежде чем мы разберем обломки того вечера, мне нужно понять, как строилось это здание. Расскажите о тех потерях, которые сформировали ту личность, что сидит передо мной. Нам нужно вернуться в самое начало, чтобы понять, почему удар оказался таким сокрушительным.