Необходимая жертва

Не хочу я лжи позорной, лжи, как эти перья, черной,

Удались же, дух упорный! Быть хочу — один всегда!

Вынь свой жесткий клюв из сердца моего, где скорбь — всегда!»

Ворон, Эдгар Аллан По

На факультетскую гостиную опустилось вечернее спокойствие, мирно потрескивал огонь в камине, время от времени до ушей доносился глухой шелест страниц и тихие, редкие разговоры. Почти все сидели в Большом Зале, в ожидании горячего, сытного ужина. Оминис сидел в одиночестве в глубоком бархатном кресле, он всегда приходил на ужин чуть позже остальных. Ему не нравилось назойливое жужжание болтовни, бряцание посуды, невоспитанное чавканье и запах взмыленных тел. Куда-то после минувшего занятия пропали Тереза и Себастьян, заявив, что скоро вернутся, но все так и не объявились. Пусть он этого и не видел, но сегодня друзья определенно были на взводе. Себастьян почти все время молчал, а Тереза то и дело барабанила пальцами по столу. «Где их носит? Надеюсь, никаких глупостей». – Какая же набитая дура эта Блюм! - раздался где-то у лестницы визгливый голос. – Сегодня на Трансфигурации опять умудрилась подлизаться к Уизли и получила пять очков не за что. Регина Гонт сварливо жаловалась кому-то на любимицу профессора Уизли – Крессиду Блюм. Оминис посочувствовал Крессиде, ведь младшая сестра никогда не отличалась добротой и не упустила бы шанс насолить гриффиндорке, которую недолюбливала с первого курса. Не любила она и Оминиса с тех самых пор, как тот попал в немилость отца за отказ подчиняться. Уже несколько лет она предпочитала не замечать брата. «Этим двоим понадобилась та бестолковая книга? Что ж, им повезло. Пора проучить тебя, сестрица. Может, поймешь, каково другим от твоих безумных выходок. Хотя вряд ли». Он выждал несколько минут и после бесшумно поднялся, двинулся вперед, держа палочку перед собой. Палочка выручала его почти всю жизнь. Господин Олливандер увидел недуг мальчика в детстве и с чуткостью отнесся к ее подбору и последующей замене. Это облегчала жизнь – нынешняя палочка будто заранее распознавала почти каждое его намерение и спасала от многих неприятных казусов. В жилом крыле стояла мертвая тишина, пахло сыростью, отчего Оминис то и дело морщил нос и зябко ежился. Спальня Регины находилась в самом конце крыла. Когда сестра поступила на первый курс, и они вместе спустились в подземелье, она не сказала об этом; решила «разыграть» его, громко топчась на месте, в ожидании, что будет. Он все шел и шел вперед, прислушиваясь к фальшивым шагам, эхо которых рассеивалось в пространстве, а в конце концов налетел на стену и чуть не разбил лоб. Оминис до сих пор помнил гнусное хихиканье Регины и ее подхалимок-соседок. «Себастьян, наверное, прав. Я позволяю такому происходить, никогда не отвечаю, не обращаю внимания. Пора что-то с этим делать». Он приложил ладонь к стене и осторожно, наощупь, двинулся дальше, водя палочкой в воздухе. Ребристый и стылый гранит сменялся шероховатыми дощатыми брусьями с гладкими перекладинами. Но вот, кончик палочки уперся в преграду. Оминис провел рукой по дереву в поисках ручки и ухватился за изогнутый кусок ржавой латуни, зашел в спальню, прикрыл дверь, а затем порывисто и брезгливо вытер испачканные пальцы о мантию. В спертом воздухе витало зловоние. Настоявшийся чай, несвежие сладости, чернила и поношенная одежда смешались в тошнотворную гамму. Сглотнув собравшийся в горле ком, Оминис настороженно прислушался – ничего. Он не знал, куда именно отправилась Регина и как скоро вернется, поэтому действовать пришлось быстро. – Акцио «Справочник чистокровных волшебников». Что-то упало к ногам. Оминис опустился на колено и на выщербленном пыльном полу нащупал нечто, похожее на корешок книги в переплете из задубелой кожи. «Отлично. Пора убираться отсюда». Он отыскал карман на внутренней стороне мантии и спрятал «Справочник».

***

Последние перешептывания учеников смолкли, Тереза с Себастьяном так и не пришли, а искать их сейчас ему не хотелось. Перед тем, как направиться к себе, Оминис несколько раз тщательно вымыл руки ледяной водой, избавляясь от въедливых частичек пыли. В комнате, которая была для него единственным безопасным местом Хогвартса, он наконец успокоился. Здесь все было понятно, знакомо, каждая вещь, каждый предмет мебели имел определенное место, которое никогда не менялось, царила абсолютная чистота. Оминис не допускал, чтобы поверхности полок и столешниц покрывались тончайшим слоем грязи и никому, кроме Себастьяна, не дозволял прикасаться к дверной ручке. Он с отвращением выудил из кармана ненавистную книгу и спрятал в ящик. Вспомнил, с каким упоением говорила о «Справочнике» Регина, когда тот впервые напечатали, как фанатично верила во всю чушь, что продвигала кучка аристократов во главе с отцом. Проклятие рода, похоже, одарило сестру всеми своими печальными атрибутами.

***

С потолка промозглого и отсыревшего подвала мерно капала студеная вода, разбивалась о брусчатый пол, тонула в лужицах, изредка попадая на сухую кожу. Ни шороха, ни слова, ни вздоха не доходило до его чуткого слуха. Люди замерли, ожидая, готовясь, предвкушая. Вязкое безмолвие прорезал грохот, а за ним – полный животного ужаса вопль: – Нет! Отпустите, умоляю! Надрывный рев какого-то мужчины сотрясал барабанные перепонки и отдавался эхом прямо в мозгу. Было слышно, как жертва до последнего цеплялась за жизнь: брыкалась, извивалась и металась из стороны в сторону, пыталась сбить одного из стражей и прорваться к выходу. Звуки борьбы перекрыл громоподобный, с нотками стали, голос отца: – Развяжите. Мужчина со звериным рыком в последний раз попробовал выбраться из ловушки, но тяжелый засов отрезал путь к спасению. Звонкий удар почти лишил его чувств, он обмяк и повалился на пол, повторяя, словно молитву: – Нет, пожалуйста, молю, отпустите, побойтесь Бога. – Экспульсо! Отец пришел в ярость, которая нашла выход в оглушительной взрывной волне. Хруст переломанных костей и беспомощный стон, что потонул во влажном кашле, заставили Оминиса вздрогнуть. – Ты – ничтожество, магл, – процедил Гонт-старший. – Не смей поминать вашего Бога здесь. Он тебе не поможет. В ноздри настойчиво бился смрад свежей крови вперемежку с потом. Желудок выворачивало, а тело мелко тряслось. Лишь бы отец не обратил внимания, лишь бы не выбрал его. Оминис знал, время подходило, но не терял надежды оттянуть неизбежное, наивно полагаясь на несуществующую милость. – Папа, могу я начать? – нетерпеливо, по-змеиному шипя, спросил старший из братьев. Кассий Гонт был любимым сыном, будущим наследником, образцом для подражания в жестокости и маниакальном поклонении чистоте крови. – Вперед, – в голосе отца отчетливо слышалась неприкрытая гордость, высшая степень одобрения, которой искали здесь все, кроме Оминиса. Он прекрасно понимал, что последует дальше. Крики, от которых волосы вставали дыбом, предсмертные проклятия, что слетали с почти недвижных губ каждой жертвы на ее последнем издыхании, жалобные мольбы и всхлипы, стали неотъемлемой частью его кошмаров. Из-за них он просыпался почти каждую ночь в холодном поту, путался в простынях из дорогого шелка, сковывающих тело, как смирительная рубашка. Каждый раз, когда семья загоняла очередного магла на убой, он благодарил слепоту. Она не давала видеть их искаженные страданиями, одичавшие лица, что почти не забавляли истязателей, немые вопросы: «За что?». Укрывала изломанные и израненные тела, засохшую пену у рта, безумные, выпученные от страха, омертвевшие глаза, всклокоченные засаленные волосы, пятна грязи, кровоподтеков и рвоты на их телах. И пускай воображение красочно рисовало эти картины, в такие часы недуг становился единственным спасением. Сегодня пришлось труднее, чем обычно. Дрожа, он зажал уши, но вой с легкостью преодолевал хрупкую преграду. Привалился к стене, почти оседая на брусчатку, казалось, его вот-вот вырвет, но он всеми силами сдерживал кашель и хрипы. Неожиданно, кто-то схватил его за плечо, встряхнул со всей мощи и отвесил затрещину. – Неужели, я ращу не сына, а никчемного труса? Пора тебе перестать прятаться за спинами братьев. Докажи мне, что ты не бесполезен. Он знал: отец глыбой возвышался над ним и ждал беспрекословного подчинения, хотел убедиться, что его родной сын получает такое же извращенное удовольствие от увечий. Никто никогда не перечил отцу, в страхе лишиться если не жизни, то имени, значит, придется или повиноваться, или испытать доселе неизвестный гнев за непослушание. «Конец. Если я ничего не сделаю, стану, как они. Что, если мне понравится? Может, я только думаю, что не такой, а на самом деле ничем не отличаюсь от Кассия?». Собрав остатки воли, он подавил дурноту и выпрямился, снова благодаря слепоту за невозможность взглянуть в наверняка налитые бешенством глаза. – Нет. Ни разу до этого ни один из детей не смел даже помыслить о возражении, а противиться приказам и подавно. Отец схватил Оминиса за запястье и свирепо прорычал: – А ну, повтори, что ты сказал, мальчишка. Он твердо решил пойти до конца и произнес, отчеканив каждое слово: – Я не буду этого делать. Повисло зловещее затишье. Унять ошалелую дрожь все никак не получалось. Спустя несколько бесконечно долгих мгновений щеку опять обожгла оплеуха. – Кассий, Оминису нужен урок. Брат, польщенный особой честью, оторвался от истязаний и хищно протянул: – Разумеется. Оминис старался не двигаться, затаил дыхание, пока безумный Кассий, как кошка, подкрадывался к нему, словно нашел новую безделушку, которая была живее, чем полумертвый магл, и еще могла сопротивляться. – Если будешь слушаться, я ничего тебе не сделаю. Кассий, истинно благородный аристократ, снисходительно дал ему последний шанс образумиться и взять слова обратно. – Нет. – Что ж, я предупреждал. Круцио! В кожу будто разом вонзились десятки раскаленных добела железных прутьев. Кости затрещали – еще немного, и они уже готовы рассыпаться в прах. Удушье сжало горло мертвой хваткой, легкие охватило пламя, грудь словно кто-то разрезал ржавым ножом и вынул оттуда сердце, а оно продолжало беспомощно трепетать и колотиться, гоняя обжигающую кровь по сосудам. Голову сдавили невидимые стальные тиски, казалось, она разлетится на части, если эта пытка продлится дольше. Он не мог скулить, не то, что кричать; тело задергалось в конвульсиях, а сознание захлестнула ослепительная вспышка боли. Она стерла все помыслы, надежды и страхи, оставляя одну мольбу – о немедленной смерти. Сдаться, уснуть навечно, убить – все, что угодно. – Повторяю вопрос. Ты будешь слушаться? Вот она – вожделенная возможность спастись, закончить расправу, покориться и…сделать то же самое с другим. Что его страдания? И так почти мертв, а кто-то обязательно закончит начатое. Зачем терпеть? Для чего? – Нет. Всполохи агонии. Пронзительный звон в ушах. Металлический привкус во рту. Молчаливая, исступленная мольба о смерти. Снова. Он не знал, сколько прошло времени в затхлом подвале, сколько раз Кассий задавал ему один и тот же вопрос, сколько мук смогла вынести плоть прежде, чем что-то первобытное, звериное взяло верх. – Пожалуйста…Я сделаю. Кассий подхватил его, будто мешок и швырнул в угол, откуда стонал изморенный магл. Оставалось единственное решение. Кассий мог убить брата без сожалений; и если сам Оминис мог принять гибель, что-то в нем, неизвестное и непонятное, зверски противилось этому, с легкостью оправдывая любое злодеяние. Он судорожно сжал волшебную палочку. Соломинка, что каждый день спасала от неуклюжих падений быстро превратилась в безжалостное оружие. – Круцио. Оминис не узнавал собственный голос. Пустой и равнодушный, он будто вовсе не принадлежал ему. Или Оминис слишком долго прятался от настоящего себя? Магл задергался, остервенело скребя ногтями по полу, из груди вырвался жалобный вскрик, а потом все прекратилось. – Нет! Оминис выронил палочку и потянулся к нему, цеплялся за обрывки лохмотьев, пытаясь почувствовать, как поднимается грудь и еле ощутимо стучит сердце. Ни звука, ни движения. Ничего. «Я убил его». Захотелось содрать с себя кожу и освежевать тело, если бы это позволило очиститься от грязи, которая ликующе поглощала его. Он неистово тер ладони об одежды, стараясь уничтожить каждую крупицу этой омерзительной грязи. – Что ж, не так уж ты и бестолков. Посиди-ка здесь и хорошенько поразмышляй о произошедшим, – с презрением бросил отец. Послышался нестройный топот и истеричный визг Регины: – Какой же ты жалкий. Рядом зашелестело платье и что-то тонко хрустнуло, словно тощую деревянную ветку переломили пополам. – Тебе это не нужно. Ты все равно ни на что не способен. Сестра швырнула ему в лицо остатки волшебной палочки. Братья захихикали, и вскоре дверь за ними захлопнулась. Оминис забился в угол и лихорадочно отсчитывал про себя секунды, в попытке усмирить поток мыслей. Рано или поздно отец все равно добрался бы до него. Может, не ослушайся он, все развернулось иначе? Наверное, заклятие не возымело столь губительной силы, если бы Оминис стерпел и промолчал. За это он возненавидел себя еще больше. В обреченном стремлении спастись, он окончательно запятнал душу. Гонты добились своего: боль всецело завладела им и породила неистовое желание причинить те же страдания кому-то еще. Принесло ли это незаслуженное избавление? Разумеется, нет. А могло ли быть так, что Круциатус, примененный братом, должен был стать началом пути к этому избавлению. Кто-то свыше, Оминис всегда верил, обязан покарать семью. Что, если этот кто-то счел его достойным понести наказание сегодня? Что, если на самом деле оно и было тем самым спасением, а он так трусливо, так бездумно отказался от него? Он наощупь добрался до остывающего трупа и сжал его ободранную руку. – Прости меня. Пожалуйста, прости.

***

Издалека донесся стонущий скрип. Кто-то бесшумно прокрался в комнату. Оминис пришел в себя и приподнялся на постели, улавливая источник звука. – Кто здесь? Себастьян? Началась возня, что-то глухо упало, за этим последовало сдавленное ругательство. Оминис узнал недовольное ворчание друга. – Дьявол, в следующий раз не пугай так, – вздохнул Сэллоу. Отвечать не хотелось, задавать вопросы тоже, только спать безмятежным сном, без кошмаров, каждый из которых бессменно сопровождался предсмертным хрипом магла.

***

День медленно клонился к вечеру. Уставшая и злая Тереза терпеливо дожидалась наказания. Миссис Уизли, хоть и виделась мягкой и милостивой женщиной, но, узнав о ночных похождениях, строго поджала губы и сообщила, что не намеревается разбираться с проделками бессовестной мисс Кроули. Ее участь должен определить профессор Шарп – декан факультета. Шарп пугал не меньше Кровавого Барона, и пусть он не отличался чрезмерной строгостью, что-то каждый раз заставляло вытягиваться струной, когда он проходил мимо и разочарованно покачивал головой, оценивая криво нарезанные ингредиенты и неправильно сваренное зелье. Занятия закончились; мимо проходили радостные студенты, им светил не выговор, а теплое солнце, что соизволило в кои-то веки выглянуть из-за расплывчатых туч, которые закрывали небо мрачной синевой последние несколько дней. Кто-то подошел и незаметно встал рядом — это оказался Себастьян. Выглядел он скверно: под глазами залегли круги, а кожа отдавала нездоровой зеленью. «Из-за тебя я впуталась во все это. Вместо того, чтобы гулять, придется сидеть в этом гадком подземелье». Одно вызывало мстительное ликование – ему тоже достанется и объяснять потерю очков однокурсникам придется хотя бы не ей одной. Себастьян, почувствовав тяжелый взгляд, обернулся. – Какая встреча. Тереза промолчала и скрестила руки на груди. Так, в тягостной тишине, прошло еще . – Не переживай, – жалостливо прозвучало над ухом, – не в Азкабан же нас отправляют. В тот же миг распахнулась громоздкая кованая дверь и на пороге возник Шарп. – Мистер Сэллоу, если вы так рьяно продолжите нарушать правила, не могу быть уверен, что однажды вы не угодите в Азкабан. Что касается юной леди, пока это ее первое прегрешение. Но я крайне разочарован. Тереза, готовая сгореть от стыда, сконфуженно уставилась в пол. Себастьян же привык к нагоняям и счел весьма забавным съязвить: – Интересно, с каких пор тяга к знаниям приравнивается к нарушению школьных правил? «Интересно, с каких пор дерзить декану – хороший способ смягчить наказание?», – внутренне вспылила Тереза. – Себастьян, не будьте столь самонадеянны. Иначе лишитесь пятидесяти очков, а весь следующий месяц будете ежедневно драить котлы. Прошу, вперед. Он отодвинулся, пропуская их в класс. Ничего, кроме как подчиниться, не оставалось. – Будьте любезны, объяснитесь. – Я нашел учебник, который Пергамм, – горячо начал Себастьян, но, получив предостерегающее «мистер Сэллоу», поумерил пыл, – то есть, миссис Пергамм, уже давно просила вернуть. Я сразу же пошел в библиотеку, боялся, что опять потеряю, но чер…дурак-Пивз подумал, что я опять пришел в запретную секцию, а я просто хотел вернуть книгу, вот и все. Почему все верят Пивзу, а не мне? По-моему, это не самое праведное привидение Хогвартса. И почему все считают, что только я могу туда ходить? Это, между прочим, несправедливо и клевета. С каждым словом лицо Шарпа принимало все более удрученное выражение, а в конце пламенной тирады он прислонил ладонь ко лбу, явно теряя самообладание. – Что за комедию вы устраиваете? Прекратите паясничать, живо. Что вообще происходит в последнее время, Себастьян, я не того от вас жду. – Сэр, это правда, – не унимался тот, – посудите сами, зачем снова идти в запретную секцию, если меня уже несколько раз ловили? Рискованный и наглый ход все же дал свои плоды. – Это действительно загадка и, видимо, даже вы не знаете ответ. Сегодня вразумительного объяснения от Себастьяна ждать не приходилось. Шарп сдался и переместил негодование на Терезу. – Мисс Кроули, ваш черед. Прошу, избавьте меня от подобной чепухи. Я уже предупреждал Сэллоу о его перспективах. Не сомневайтесь, вам можно устроить то же самое. В отличие от беспардонного друга, препираться и испытывать натянутое терпение декана она не намеревалась. – Мне не спалось, сэр. Захотелось подняться в Астрономическую башню, посмотреть на звезды. Их не видно в подземелье, – кротко выдала она первую пришедшую на ум ложь. – Надеялась, меня не поймают. Я виновата и прошу за это прощения. Последняя фраза заставила Шарпа смягчиться. – Мистер Сэллоу, берите пример с Кроули. Учитесь признавать вину. Себастьян, прекрасно зная, чем на самом деле занималась изворотливая девчонка, чуть не возмутился вслух, но вовремя прикусил язык. – Так как это ваш первый проступок, я сниму десять очков. Что касается вас, Себастьян, вы лишитесь двадцати пяти. Мое последнее предупреждение, учтите. Однако, это еще не все. Прошу, за мной. Тридцать пять очков – настоящая трагедия. Когтевран и так обгонял их на целых сорок, а год только начался. Теперь же они вовсе окажутся на третьем месте, их опередит еще и Гриффиндор. Тереза уже во всех красках представляла, что ждет ее в ближайшую неделю, ведь однокурсники очень скоро узнают, кто виновен в потере несчастных десяти очков. Если Себастьяна еще могут простить, и то вряд ли, ей придется похуже. В сопровождении столь невеселых мыслей она послушно побрела за профессором в каморку на отшибе класса.

***

В комнате, походившей на чулан, стоял сумрак. Застекленные изъеденные временем и вредителями шкафы скученно ютились по стене, их полки наводняли закоптелые, иногда совсем побитые, колбы, сухие пучки разнотравья, пузатые банки, где плавало нечто бесформенное и мерзкое, прозрачные вытянутые сосуды с переливающимися жидкостями. На полу валялись несколько ржавых дырявых котлов и пара поломанных весов. По углам теснились два неказистых стола, где покоились стопки старых книг в разодранных переплетах. На незанятой поверхности лежал толстый слой пыли, она же витала и в отдающем валерианой воздухе, нещадно щекотала нос и оседала на черных мантиях. – Отделите испорченные ингредиенты от новых и избавьтесь от ненужного хлама, – Шарп указал на кособокие котлы. – Если не справитесь за вечер, придете еще. Быстрая работа в ваших интересах. Он вышел. Воцарилось молчание. Себастьян открыл шкаф и принялся искать сухие растения, полуразложившиеся корни и гнилые шкуры. За этим увлекательным занятием он чуть не уронил склянку с плескающимися лягушачьими мозгами и чертыхнулся. Искоса взглянул на Терезу – та не сказала ни слова, даже не повернулась в его сторону. Не то чтобы его мучала совесть, наоборот, ведь ему пришлось разбираться с Пивзом и отвлекать Пергамм от проверки секции. Если бы не он, Терезу, скорее всего, изловили, и их маленькое приключение получило еще более печальный исход. Возмущенная же Кроули этого почему-то не понимала. Гнетущее безмолвие, изредка нарушаемое позвякиванием стекла и сиплым кашлем, вскоре стало невыносимым. Себастьян не выдержал. – Чудесный день, не правда ли? Ответа не последовало. Она продолжила упорно перебирать пузырьки с ядами в расписной шкатулке. Тереза успела поразмышлять о многом. Тьма настойчиво манила, казалась действенным средством обуздать древнюю магию, что отравляла тело и сознание своей одержимостью. Да вот только за обращение к ней пришлось бы дорого заплатить. Мучения, подавление воли и, наконец, убийство живого существа не оставят надежды на искупление. Всю бессонную ночь она боролась с навязчивыми сомнениями. Издавна магию отрицали и проклинали, обличали ее сатанинскую природу, как и всего неизведанного, чуждого. Но разве же это справедливо? Ведь, столкнувшись с волшебством, Тереза увидела и другие его стороны, совсем не те, что присваивались средневековым ведьмам, приспешницам Дьявола. К тому же, оно вовсе и не опровергало существование Бога. Разве не мог Он, создавший весь мир за каких-то шесть дней, называться величайшим волшебником всего времени? Разве не был Он столь всемогущ, что дал своим творениям крупицу этой необъяснимой силы, что и стала называться волшебством? Озвучь она подобные мысли священнику, того бы хватил удар. Если же все так, может ли быть, что, вместе с неожиданным испытанием и темным искушением, ей досталась единственная в своем роде удача получить прощение и замолить грехи? Тогда надо пересилить себя и отказаться от соблазнительной идеи подчинить дар. Быть может, именно в этом заключается ее предназначение? И кто она такая, чтобы противиться? – Ради Мерлина, прекрати притворяться, что я один виноват. Я спас тебя от Пивза и вот, что получаю, вместо благодарности. – Если бы не твоя авантюра, не пришлось бы этого делать. Скажи, на милость, зачем тебе сдались «Тайны наитемнейшего искусства»? Вопрос застиг Себастьяна врасплох. Тереза не стала бы болтать, но делиться догадками о природе болезни сестры все равно не хотелось. Да и с чего вдруг? Свои секреты Кроули раскрывать не спешила, так почему же он должен выкладывать правду разом? – А тебе зачем понадобилась запретная секция? Неужто развлечения ради? Терезу начало мутить. Эти расспросы следовало прекратить сию же минуту. Он использовал ее, упрекал в неблагодарности и скрытности, а она все равно хотела довериться и проговориться, сбросить груз ответственности. Как же она устала от бесконечного помыкания со стороны отца, потом брата, теперь упертого мальчишки, которого едва знала, но по какой-то причине, возможно, по привычке покоряться, слушалась. Скверно, абсолютно ужасно и не достойно оправдания. Сама согласилась на это, дала командовать собой, почти без возражений, позволила угрожать и так нелепо, совершенно бездарно попалась. Ее заперли в душной, смердящей гнилью, комнатушке, а впереди ждало осуждение однокурсников. И все из-за непроходимой глупости, которой так нагло, но, стоило отдать ему должное, умело воспользовался Себастьян. – Не твое дело. Фраза прозвучала настолько зло, что Сэллоу растерялся. Конечно, вчерашним поступком не похвастаешься, он это понимал. Но Анна уже достаточно настрадалась и нельзя допустить, чтобы это длилось дольше. Мысль о том, что он нашел тот самый способ помочь сестре превозмогала любую благовоспитанность. Наверное, это неправильно, но ему было все равно. Или все же нет? Что-то незнакомое скреблось на сердце, не давая просто так оставить произошедшее. – Пожалуйста, извини меня. Отдай книгу и, клянусь, я больше ни о чем не попрошу. Что ей пустые извинения? Все равно сделанного не воротишь. Пресечь издевки слизеринцев Себастьян все равно не мог, да и, вероятно, не стал бы. Отчасти Тереза убедила себя в том, что знакомство с темной магией – гиблое дело, поэтому отныне отдавать книгу она считала подлостью. – Нет. Это может быть опасно. Надо ее вернуть. Себастьян громко захлопнул хилую дверцу шкафа, из-за чего старое стекло чуть не пошло трещинами. Похоже, скоро Тереза, как дядя и Оминис, начнет читать нравоучения о том, что ему делать. Вернее, не делать. «По-твоему это – хуже бездействия? Ну-ну. Предлагаешь сдаться и согласиться, что этот твой Бог, или кого ты там вечно поминаешь, имеет абсолютную власть? Что-то это мне напоминает, ах да, дорогого дядю, он обожает признаваться в своей несостоятельности. Презирает знания, оправдывает тупоумие и при этом не откажется почитать мне проповедь об истинной справедливости. Интересно, где, по-вашему, истина? В земле, где вы голову прячете? Анну кто-то проклял, эта тварь осталась на свободе, а дяде мало, что все равно, так он еще и не дает помочь. Плевать, как я буду это делать, если темная магия поможет, значит, не такая уж она и темная. Просто такие же бездари, как он, боятся этих заклятий, вот и называют их «непростительными», жестокими. Конечно, так тяжело признать, что их чудесная справедливость не существует без жестокости, она же борется с ней, поэтому, как можно. При этом, удивительно, но их устраивают наши законы. Темные гниют в Азкабане, их разум высасывают дементоры, а этим – хоть бы что. Говорят, мол, Закон обоснован, ограничивает наше «отвратительное» естество и прочая чушь. Все, ради общего блага. Это же просто смешно – законы создаются людьми для людей. И попробуйте мне возразить, что они не ищут в них выгоды и намеренно ограничивают себя. Излавливают всяких тварей, чтобы поглумиться, да себя возвысить, ну и спать спокойнее по ночам. Разумеется, никакого эгоизма. А что сейчас? Пока гоблины громят деревни, всем плевать. Прикрываются законами, да кто их исполняет? Очень удобно: договорилась кучка идиотов, одни избавляются от ответственности и перекладывают ее на таких же трусов, другие делают вид, что справедливость восторжествовала». Рядом послышался звон, а за ним – возглас: – Себастьян, осторожно! Он вздрогнул. На полу лежали осколки колбы, что секунду назад он взял с полки. Забрызганные ярко-красными каплями, они тускло поблескивали в приглушенном свете факелов. Темная жидкость бурлила и с шипением въедалась в пол. Руку обожгло – с пальцев быстро бежала струя крови. Подошла Тереза и, заметив рану, нахмурилась: – Знаешь излечивающее заклинание? – Нет. Порез, пусть и не очень глубокий, доставлял не самые приятные ощущения. Тереза аккуратным движением достала откуда-то белоснежный платок с витиеватой золотой тесемкой. В углу та же золотая нить образовывала инициалы «ТК». – Позволишь? Он послушался. Она внимательно осмотрела ссадину, а затем заботливо промокнула ее и туго затянула ткань на ладони. – Заживет быстро. Но можешь навестить больничное крыло. – Спасибо, – он сдержанно улыбнулся. – Я верну платок. – Не стоит. Они продолжили разбирать старье, но через какое-то время Себастьян попытал счастья вновь. – Откуда внезапно такая праведность? Или это не ты стащила «Историю заклинаний», а твой злобный доппельгенгер? Тереза, что было успокоилась, начала снова терять терпение. – Не тебе меня судить. Хватит. Я не собираюсь мириться с таким скотством дальше, уже и так многое ради этого отдала. И с твоими проблемами тоже не буду разбираться. Мне достаточно тех, что уже есть. Хочешь рисковать? Сколько угодно, но без меня. Не дольше, чем десять минут назад Тереза беспокоилась о пустяковом порезе, а сейчас в глазах ее сверкал огонек неподдельного гнева. Костяшки ее длинных пальцев побелели, настолько яростно она вцепилась в раскрытую шкатулку, которую, казалось, была готова швырнуть об стену, чтобы пузырьки разлетелись в пыль, а их опасное содержимое отравило и без того удушливый воздух. Себастьян удивился, но не испугался. – А какие есть? Почему ты ничего не говоришь? Вполне возможно, темное волшебство тебе поможет. – Я не собираюсь впутывать в это тебя и связываться с темной магией. Пожалуйста, оставь меня. Он хотел возразить, что уже видел достаточно тогда, в Хогсмиде, и отныне скрывать что-либо уже бесполезно, но смолчал.

***

В гостиной стоял громкий и недовольный гвалт. Слизеринцы уже узнали о своих чудовищных потерях и нетерпеливо дожидались виновников, из-за которых спустились чуть ли не на последнее место, всего на пару очков опередив Пуффендуй. – Дело дрянь, – констатировал Себастьян, рассматривая разъяренную толпу из-за широкой колонны. – Правда? Невероятно. Тереза беспокойно комкала край мантии и пыталась напустить на себя бесстрастие. И почему она должна это терпеть? Ведь ее лишили всего десяти очков, но кого это волнует? Она – новенькая, а значит, на ней можно отыграться. И пускай, она сделает вид, что ей нет дела, как раньше, когда кто-то из молодых людей задевал ее на званых вечерах. Терпение и отстраненность. Однажды научившись, можно имитировать их без особых усилий. Осталось только избавиться от страха и растерянности, что слишком явно читались во взгляде. – Я ожидал, что прием будет теплым, но не настолько. Последнее, чего ему хотелось, – выслушивать упреки и испытывать сокурсников. Именно из-за его выходок факультет нередко лишался очков. Себастьян быстро уравнивал потери, поэтому чаще всего обходился только осуждением на словах, и все же знал: терпение слизеринцев не вечно. Задаваясь вопросом, лопнет ли оно в этот раз, он заметил, что Тереза отпустила многострадальную мантию и отошла от их ненадежного убежища. Пришлось последовать за ней. – Пойдем. Что толку прятаться? – Не знаю, как ты, но я предпочел бы подождать, пока они усмирятся. Когда они окончательно вышли из тени, их заметила высокая и ладно сложенная Имельда Рейес – одна из лучших игроков в квиддич в Хогвартсе. Она преградила им путь. Тереза побаивалась Имельду и надеялась лишний раз с ней не сталкиваться, но судьба распорядилась иначе. – О, а вот и наши герои! Пятикурсники, что скучились возле нее, загоготали. – Как любезно. И тебе не хворать. – Прекрати язвить, Сэллоу, – возмущенно отрезала она и обратилась к Терезе. – Кроули, считаешь себя особенной, раз поступила на сразу на пятый курс? Думаешь, что теперь можно делать все, что душе угодно? Например, нас подставлять? – Нет. – Вы посмотрите, ведет себя так, как будто ей все равно, – Имельда повернулась к собравшимся вокруг зевакам. – Считаешь, ты лучше всех? Да от тебя никакого прока. До сих пор не принесла ни одного очка, а потерять умудрилась сразу десять. Деланный кураж Терезы начал таять. Возразить она не могла, ведь это являлось чистой правдой. За короткое пребывание в Хогвартсе она еще не успела получить очки. При этом, многие уже могли похвастаться десяткой-другой. – Молчишь? Ну, конечно. А знаешь, что происходит с неудачниками, вроде тебя, если они мешают факультету? Надо тебе это показать. Конечно, Тереза знала. Себастьян с Оминисом не забыли рассказать ей несколько занятных историй о такого рода расправах. Больше всего запомнилась незавидная участь Нериды Робертс. Под конец прошлого года та, запутавшись в пропорциях ингредиентов для уменьшающего зелья, устроила катастрофу в классе. До этого она попалась на обмане на Астрономии и в сумме лишилась двадцати очков. Слизерин снова остался без заветного Кубка, в третий раз уступив дорогу Когтеврану. После Нериду изловили, и пришлось ей несладко: несчастную весь оставшийся день рвало жирными, склизкими слизняками. Не очень-то завидная перспектива – оказаться на ее месте. В Себастьяне, который до сих пор притворялся, будто не замечает общественного порицания, пока его не касающегося, проснулся намек на совесть. Тереза держалась стоически, от ее пустого взора становилось жутко. И все же, что-то было не так, неестественно и неубедительно. Если другие, на ее счастье, этого заметить не могли, то у него получилось. – Перестань измываться, Имельда. Не такая уж и великая потеря. – Мерлин, я и не знала, что ты такой джентльмен. Неравнодушен к Кроули, вот и защищаешь? Думала, у тебя более утонченный вкус. Но с тобой я потом разберусь, ты опять нам все испортил. Тереза молилась, чтобы щеки не вспыхнули, а с трудом удерживаемое безразличие не пропало. Похвастаться миловидностью она действительно не могла, и неоднократно убеждалась в этом с первого выхода в свет. Острые черты отталкивали, крупный нос излишне выделялся на узком лице с впалыми щеками без следа естественного румянца, а на угловатое тело с широкими плечами редко удавалось найти подходящий наряд, что скрыл бы недостатки. Замечание ударило по самолюбию. Нужно было срочно что-то придумать, дать отпор, дабы окончательно не пасть в глазах сокурсников, но она опоздала. – Кажется мне, Имельда, сама ты особенным изяществом не отличаешься, чтобы судить. И что ты мне собираешься сделать? Напустить слизней? Подвесить в воздухе? Я знаю обратные заклинания, палочку все равно не отнимешь. А Кроули за десять очков не трогай, это низко. Толпа заулюлюкала, явно довольная словесной перепалкой. Униженная Имельда отвлеклась от Терезы и стремительно повернулась, доставая волшебную палочку. Себастьян оказался быстрее. Улюлюкание набирало обороты, потихоньку превращаясь в рев. – Я не собираюсь с тобой драться, но провоцировать не советую. Незавидное положение: с одной стороны не мешало проучить виновников, но с другой – тягаться с Сэллоу было сомнительной идеей. Тереза же, разумив, что ситуация неисправима, воспользовалась минутным замешательством и поспешила убраться подальше от Имельды и распаленных слизеринцев.

***

В спину летели оголтелые крики, кто-то запустил вслед увесистую книгу, но Терезе повезло вовремя скрыться за аркой, ведущей в спальни девочек, и та просвистела мимо. Тело ломило усталостью, горло продолжали щекотать забившиеся туда пылинки, отчего грудь разбирал надсадный кашель. В комнате она никого не обнаружила. Соседки, наверное, были в общем зале, вместе с остальными. Отрывисто дыша, она опустилась на постель и вцепилась в холодное атласное покрывало. Вскоре полегчало: усмирилось бешено колотящееся сердце, вернулась трезвость ума. Она сбежала. Трусливо улизнула, сразу, как появилась возможность. Едва за нее заступился кто-то посильнее. Значит, правы были отец с братом, уверенные в ее беспомощности? Этому новому сомнению ни в коем случае нельзя было позволить пустить корни, и Тереза, стараясь отвлечься, потянулась к полке, где лежало скромное издание Библии в черном шероховатом переплете с железным крестом посередине. Она принялась беспорядочно листать его, вчитываться в знакомые строки, и вспоминать заученные стихи. Неожиданно, на колени упал невесомый конверт, который кто-то будто нарочно оставил между страницами, зная, что его обязательно найдут. Тереза с недоверием сорвала красную печать. «Я крайне разочарован. Я предупреждал, но вы не слушали, не представляя, чего могло стоить ваше безрассудство. Жду вас в понедельник. Э. Ф.» Еще одно порицание не заставило себя долго ждать. «Думала, справлюсь, смогу устроить все так, как мне надо. Что ж, устроила, ничего не скажешь. Получила наказание, сбежала, как последняя слабачка, снова прячусь за чужими спинами. Отвратительно». Но, может, все случилось так, как дóлжно, и она не ошиблась? Тереза не знала, как оценить то, что произошло вчера и сегодня, поэтому чувствовала себя глупо и потерянно. Раньше рядом всегда находился тот, кто принимал решения и их последствия, благосклонно объяснял, что право на это вредит слабой, неподготовленной душе, что оно – и не право вовсе, а самое страшное наказание. «Я сделала выбор один раз, и что? Навлекла на себя лишних бед. Возможно, отец был прав, и мне действительно стоило сказать ему «спасибо». Он воспитывал меня человеком, которого можно простить. Но тогда, как объяснить этот дар? Откажись я от него, вина, наверное, не приуменьшилась бы. Получается, неважно, что я делаю, это все равно не снимает ее с меня. Вдруг, наверху действительно никого нет, никакой правды, просто нечто на нее походящее, а мы наивно принимаем это на веру? Да и для того, чтобы появиться на свет, надо причинить страдание, – вспомнила она раздел толстой медицинской энциклопедии, который предпочла бы никогда не видеть. – А если так посмотреть, никто и не заслуживает прощения с самого своего рождения. Тогда, не все ли равно, что, как и ради чего мы делаем?» В результате попытка отгородиться от дурного привела к еще более опасным размышлениям. Терезу бросило в дрожь. Она скинула тесные туфли, забралась в кровать и приказала себе погрузиться в осознанное чтение. До конца дня оставались считанные часы, и она решила не покидать в это время комнаты, дабы лишний раз не столкнуться с разъяренной Имельдой и не получить по шее от кого похуже.

***

Сквозь толстое стекло парников пробивался холодный полуденный свет. Ветви, раскрытые цветки и зеленые почки тянулись к нему, покорно принимали его снисходительную ласку. Удивительный покой царил в теплице: в изумрудных кронах приземистых, еще неизвестных Терезе видов деревьев с мощными стволами и прочными корнями, что иногда пробивались из почвы; в зарослях запутанных лиан, вперемежку с прихотливым, игриво вьющимся по потолку и стенам плющом; в грациозно изогнутых узорчатых листьях, что обрамляли изящные, устремившиеся ввысь побеги, скрывая их от вездесущих человеческих рук; в цвету робких бутонов, которые скрывали ценнейшие для лечебных зелий соки. Поразительно, насколько отличался закупоренный мир от внешнего, серого и недружелюбного, наполненного кровожадностью и жестокостью, где град и разъяренный дождь безжалостно губили едва родившиеся ростки. Искусственная жизнь вселяла уверенность, румянила щеки неосознанной радостью, даровала долгожданное умиротворение. Тереза вспоминала уроки истории о деяниях, которыми человек вряд ли мог гордиться и думала, насколько же это нелепо. Пока одни, с помощью одной беззастенчивой хитрости, которую умело замаскировали под щедрое подношение, уничтожали целый город, полагаясь на благословение богов, где-то другие вспахивали землю, с великой любовью и благодарностью пестовали рукотворную жизнь, умоляли тех же богов сжалиться и сохранить ее. Спертый и влажный воздух пропитался насыщенным ароматом прелой, удобренной земли. В эту плотную основу легко, почти неразличимо примешивалась медовая, но отнюдь не удушливая, сладость пышных цветов, что соединялась с травянистым запахом налитых стеблей. Причудливая смесь гнилостности и свежести вызывала легкую тошноту, но почему-то вдыхать ее хотелось снова и снова. С прозрачных сводов крыши скатывалась и неторопливо падала влага. Точно так же по лбу текли дорожки пота, капли которого норовили попасть в глаза или, при наклоне, разбивались о нос. Ученики столпились у протяженной грядки, каждый около ямки с молоденькими ростками Зубастой герани – красивого, но коварного растения, что они высадили и выходили на прошлом занятии. Тереза с недоумением смотрела туда, где надеялась найти результаты своих стараний; вместо крепкого основания с яркими цветками из земли пробивался хилый стебель, который скорее походил на толстую травинку. Жалкие бутоны размякли, а зачатки листьев понуро свернулись в трубочки. Она применила заклинание, но это не помогло – растение жалобно дернулось и совсем сникло. Радовало, однако, то, что не одной ей не везло. Стоя напротив нее, Оминис держал иссохший лист: герань его безнадежно завяла. Тонкие небесно-голубые с зеленоватыми прожилками лепестки высохли и опали, сердцевина, где располагался ряд мелких зубов, закрылась и потемнела. – Дорогие мои, прошу внимания! Кажется, нам все-таки удалось вырастить отличную Зубастую герань. Две дюжины голов разом повернулись к профессору Чесноук – молодой женщине, чей гармоничный облик в сочетании с двумя густыми рыжими косами делали ее похожей на Сиф. Тереза находила это забавным, ведь Сиф почиталась, как дева-богиня плодородия. Чесноук стояла в дальнем углу, где сегодня расположился Себастьян. Работа его и правда впечатляла: все бутоны расцвели и слегка колыхались, словно опираясь на устойчивый и длинный стебель. Объемные соцветия на ложе сочных и здоровых листьев открывали взору сердитые сердцевины. Они, как раздразненная собака, живо клацали острыми зубками. – Отличная работа, мистер Сэллоу. Даю вам десять очков за сегодняшнее занятие. Слизеринцы довольно заголосили, а Тереза вспомнила позорную сцену вчерашнего дня и глубоко вздохнула; она снова ничего не принесла факультету. Себастьян сдержанно кивнул, отсутствующе глядя вперед. Он был совершенно равнодушен к герани, к легко приобретенным очкам и ликованию товарищей. Увядший зародыш пришлось уничтожить. Тереза посадила цветок снова, на этот раз с пристальным вниманием к деталям: погрузила гладкие овальные семена не в ямку, а в маленький горшок, добавила больше подкормки, щедро полила саженец и поставила его в укромное, но достаточно светлое место. Кажется, герань оценила такую заботу – скоро Тереза увидела, как начали слабо проклевываться крохотные ростки сквозь рыхлую землю. Когда Чесноук дала понять, что урок окончен, студенты тут же стянули с себя испачканные фартуки с перчатками и, не особенно аккуратно побросав их в угол теплицы с остальными садовыми инструментами, гурьбой потянулись к выходу, в предвкушении долгого перерыва. Вдруг Терезу окликнули, а затем кто-то застенчиво коснулся плеча – это оказался Оминис, чем-то глубоко озадаченный. Она отозвалась, а он, опуская все любезности, прямо спросил: – Что происходит? Всего один вопрос, но сколько ответов он требовал. Тереза сжалась. Притвориться? Уклониться от разговора? Промолчать? Оминис, тем временем, уверенно выпрямился и чуть возвысился над ней. На всегда спокойном, меланхоличном лице его редко различалась природная резкость и бесстрастность, но сейчас оно преобразилось. На переносице пролегла суровая морщинка. Рассеянное сияние солнца выразительно очертило высокие скулы, заостренный нос и бледные, искривленные недовольством, губы. Эти точеные, чрезмерно правильные черты восхищали и одновременно подавляли. Внутри зашевелилась растерянность. Стало ясно: увиливать от вопросов не выйдет. – М-м, о чем именно ты хочешь знать? – Вы двое ведете себя странно. Слишком много молчите. В чем дело? – Не имею представления. Себастьян не трогает меня, я не трогаю его. По-моему, все чудесно. – Я в этом не уверен. Вы даже не поздоровались с утра. Тебе досталось за вечерние похождения ни с того ни с сего, ему – снова за вторжение в запретную секцию. На следующий день вы игнорируете существование друг друга. Все это…необычно, не находишь? – Совсем нет. Я пошла в Астрономическую башню, посмотреть на небо. Нам туда нельзя, но я подумала, что ночью никто не заметит. Сперва повезло, но, когда я шла обратно, меня увидел Барон. – Складно получается. Но тем вечером, когда вас поймали, вы оба пропали куда-то. Я ждал, а вы так и не пришли. – Мне дали задание – найти книги по Заклинаниям, – Тереза быстро сочиняла очередную ложь, пока они с Оминисом, решив вернуться в замок через улицу, проходили мимо других парников. – Я плохо знаю библиотеку, поэтому попросила его помочь. Мы долго искали последнюю книгу, потом выяснили, что ее кто-то забрал. Звучало это довольно-таки убедительно. Ничем, кроме собственных домыслов, Оминис все равно не обладал, поэтому рассудил, что дальнейшие попытки разговорить Терезу не увенчаются успехом. Насильно давить на девушку он находил непозволительным и даже почувствовал некоторую неловкость за свой излишне прямой тон. – Что ж, надеюсь, все действительно так. Прошу, прости, если был груб. Я волнуюсь за него, а попасть к нему в голову, разумеется, не могу. Боюсь, как бы он не увлекся чем-то…Дурным. У него ведь получится, если захочет. – Мы, – она чуть запнулась, неожиданное «мы» вызывало приятные, но странные ощущения, заставляло трепетать, – не дадим ему этого сделать. – О, ты не знаешь Себастьяна. Если он чем-то заинтересовался, то не успокоится до последнего и вряд ли будет кого-то слушать, поэтому я и боюсь. Особенно сейчас, когда Анна заболела, – он заметно осунулся, а напускная жесткость исчезла. – Постоянно ищет средство, чтобы ее вылечить, хоть и отнекивается, но я же все понимаю. – А это плохо? Не кажется тебе, что такое упорство рано или поздно оправдается? – Ты многого не знаешь. Я скажу тебе кое-что, но прошу, не сболтни Себастьяну. Вряд ли он будет в восторге. Тереза что-то неуверенно пробормотала. Она вспомнила о «Тайнах наитемнейшего искусства» и, кажется, стала догадываться, почему Сэллоу так истово стремился заполучить злосчастную книгу. Но оставалось неизвестным, как именно он собирался использовать темное волшебство для лечения болезни. Сам факт того, что подобную магию можно направить на исцеление, вызывал еще больше вопросов и недоверия. – Тереза? Все в порядке? – Да, только вспомнился вчерашний инцидент в гостиной. Прошу, извини. – Жаль, меня не было с вами. Слышал, Имельда дошла до угроз, я мог бы ее приструнить. Как-то раз я отыскал для нее билеты на Чемпионат мира по квиддичу. Она хотела заплатить, но я счел, что мне еще сыграет на руку ее долг. По крайней мере, на время учебы. У Терезы вырвался смешок: – Дьявол позавидовал бы твоей прозорливости. – Вот уж благодарю. Но, стоит признать, долги – это удобно. И честно. Ты помогаешь, тебе помогают. Взаимовыгодная зависимость. Надо будет, кстати, поразмышлять на досуге, чем полезна Имельда. – Несчастная, она не знает, с кем связалась. – Ну, почему, я же не мытарь какой-то. Да и она сама вряд ли захочет лишиться доступа к полезным связям моей семьи. Они минули извилистую клумбу, где отцветали последние пурпурные шары хризантем. Тереза отметила, что весной, под сенью раскидистых ив, что сейчас уже сбросили часть своих одеяний, она, должно быть, смотрелась чудесно. – Так вот, об Анне, – нехотя продолжил Оминис. – Ее дядя уже все перепробовал. Лучшие лекари из Святого Мунго ничего не смогли сделать. Себастьян этого не понимает или не хочет понимать, уж не знаю. Сама Анна смирилась, но он продолжает разубеждать ее, не лишается надежды. Однажды они так из-за этого поспорили, что не виделись целый месяц после. Кажется мне, такую болезнь нельзя вылечить…А Себастьян своим упорством вредит и Анне, и себе. – Наверное, ты прав. Это – не лучший способ принять действительность. Тереза вспомнила, как сама надеялась получить крупицу независимости. Где-то глубоко внутри она знала: этому не суждено сбыться, ведь отец уже давно решил ее судьбу. Надежда отравляла душу, не давала иначе оценить положение, не позволяла отыскать в нем что-то хорошее. Правда, она в конце концов оправдалась, и вот, независимость свалилась на Терезу совершенно нежданно, в полном своем объеме, да еще и с ответственностью в виде непрошенного дара, без малейшей подсказки о том, что и как делать дальше. Мог ли Бог так подшутить над ней? Почему нет? На его месте она тоже посмеялась бы. – Дело еще в том, – Оминис, которого беспокойство охватывало все больше с каждым днем, казалось, размышлял вслух, совершенно не понимая, чем помочь другу, – что Себастьян воспринимает эту надежду, как вызов. Ему все удается легко, даже слишком, он привык к этому, вот и считает, что нет ни одной проблемы без положительного исхода. Принятие и смирение для него просто удобные оправдания для лени ума, а ее он не жалует. Я не имею малейшего представления, как доказать ему обратное. – Если бы не «лень ума», нас всех бы тут не было. – Он отказывается это признавать. Наконец, они дошли до главного входа. Гневный порыв ветра начал трепать ветки; почти полностью обнаженные, они напоминали длинные и кривые паучьи конечности. Небо почернело, в нем сгустились клубящиеся грозовые тучи и низко нависли над головой, отчего та слегка загудела. Во влажном воздухе отчетливо различался запах металла. Островки жухлой травы беззащитно колыхалась на промерзлой земле под свирепым напором стихии. Тереза, что до сих пор поддерживала Оминиса под локоть, отпустила его и запахнула мантию. – Иди, – говорить пришлось громче обычного, чтобы фраза не утонула в вое, – я еще побуду тут. – Уверена? Скоро будет буря. – Хочу увидеть начало. – Что ж, как знаешь. Он вынул волшебную палочку и исчез за дверью. Быстрым шагом она двинулась к величественному фонтану, высеченному из цельного куска дымчатого мрамора. Вода в нем клокотала и время от времени выливалась наружу. Тереза еле успела отскочить, когда очередная волна обрушилась на мощеную дорожку. Ненастье обманчиво-нежно принимало в себя, с одним намерением – уничтожить строптивые остатки жизни, что с трудом противились неумолимо приближающимся морозам. «Интересно, почему способности часто приводят к разрушениям? Странно, ведь их суть - создавать. Или все-таки нет, и созидательная природа должна вести к распаду. В этом ее цель. У животных, вот, нет талантов, и они ничего не крушат. Во всяком случае, намеренно. А люди…, – она вспомнила затуманенный воздух Лондона, где витали микроскопические частицы сажи и оборванцев Ист-Энда, больных туберкулезом, что всю жизнь за гроши горбатились на фабриках. – Может, это наше предназначение и именно оно отличает нас от животных. Но тогда получается, вера в Бога – это вера в разрушение, а не в творение? Он создал нас такими, завещал любить ближнего, не воровать и не убивать. Значит ли, что так мы должны покориться перед теми, кто тверд духом, достаточно талантлив и умен, чтобы делать совершенно обратное, но каким-то образом во благо? Наверное, есть какая-то истинная сила. Кому она подвластна и что должно ее оправдывать?» Ее кто-то ужалил. Тереза охнула и посмотрела вниз: между большим и указательным пальцем алела ранка от укуса, а около нее трепыхалась еле живая оса. Видно, насекомое не успело спрятаться в гнезде и теперь один на один боролось с непогодой. Взгляд Терезы помутнел, она не ощущала ничего, кроме зудящего покалывания. Исчез шум колышущихся деревьев; края засохших листьев перестали противно царапать дорожку; не плескалась вода в фонтане; небо целиком заволокло темнотой, а время будто застыло. Вместе с ним замерло биение сердца, свернулась кровь и остановилось дыхание. Пристально вглядываясь в укус, Терезе показалось, что от нее самой больше ничего не осталось, кроме завораживающей, идеально круглой красной точки. Барахтающееся насекомое, которое все никак не умирало, хотело завладеть ей, снова воткнуть туда свое жало. Терезу вдруг захлестнул прилив необъяснимого отвращения, а в следующий миг раздался приглушенный хлопок. Тельце осы расплющилось, от него отвалилась пара ножек и оторвалось одно жилистое полупрозрачное крыло. На секунду почудилось, что пальцы едва заметно озарились голубоватым сиянием. Гром, что грозно прогремел совсем близко, заставил Терезу вынырнуть из тягостного оцепенения. Она жадно ловила ртом воздух и непонимающе озиралась по сторонам. Зарядил дождь: сперва робко, нерешительно, но уже через минуту струи его, собираясь в единый поток, приготовились затопить все вокруг. Одержимость сменилась страхом, и Тереза побежала прочь, стремясь как можно скорее укрыться в замке.