Хранилище сокровищ

      Услышав мою просьбу, Артур Шелби мгновенно теряется, хотя секунду назад был почти спокоен и полностью сосредоточен. Теперь же его взгляд рассеянный, беглый, он сутулит плечи, тяжело дышит и нервно потирает уже и без того покрасневшую потную шею.       — Аннет, тебе… не стоит к нему ходить, — с усилием, словно проталкивая каждое слово себе в глотку, говорит он, — Томми сейчас… как обезумевший. И… чёрт, никогда не думал, что скажу такое! Визит к нему опасен для жизни, — понятно, что эти слова — не гипотеза, а проверенный факт. Причём проверенный на собственной шкуре.       Однако чего-то подобного я ожидала, и потом… старший из Шелби не сказал «Нельзя» — лишь «Не стоит», что может являться даже ни сколько предостережением, сколько тщательно замаскированной заботой. В любом случае, недостаточным аргументом чтобы меня остановить.       С громким скрежетом отодвинув свой стул от стола, поднимаюсь и делаю несколько шагов в выбранном направлении, оправляя и приподнимая полы длинной юбки. Потом, обернувшись к застывшему Артуру вполоборота, тихо, но уверенно отвечаю:       — Томми Шелби всегда был таким. Просто раньше у него были тормоза.       И, громко стуча каблуками, удаляюсь.       Вошла в рабочий кабинет без стука, зная, что Томас, в отличии от своих братьев, не станет тут заниматься чем-то таким, при виде чего захочется зажмуриться или вывернет наизнанку.       Щелчок открывшийся двери не сразу привлёк внимание мужчины, который полулежал на столе, подложив руки под голову. Казалось, он просто спит. Но стоило тишине, последовавшей после открытия двери, затянуться, как он тотчас поднял голову.       Растрёпанные чёрные волосы, тёмные круги под глазами, мятая рубашка и тёмно-янтарные пятна виски на ней…       Глубина скорби и горечи Томми Шелби, как всегда, крылась в деталях. И в непривычном беспорядке на рабочем столе. Только так, ибо выражение его лица не выражало ровным счётом ничего, как и обыкновенный холод в арктически-голубых глазах.       — У-у, как всё запущено… — искренне, правда, несколько наиграно, протянула я, — А ещё думала, Джон преувеличивал.       Пока я это говорила, мужчина быстро потёр рукой лицо, приводя себя в чувство, стараясь побыстрее вернуть себе ясность мысли. А теперь, справившись с этими задачами, сухо и коротко спросил:       — У тебя ко мне дело, Аннет? — как бы сразу обозначая, что не станет говорить о личном.       Ну нет, я так просто не сдамся!       Решительно переступаю порог, закрывая за собой дверь. Приближаюсь к столу, чуть наклоняюсь вперёд и, выпятив подбородок, громко отзываюсь.       — Да, ещё какое!       Мой громкий голос кажется лишним в недавней тишине кабинета и в сравнении с тихим, почти шелестящим голосом Шелби. Не очень приятно чувствовать себя причиной этой «звуковой аномалии», но ничего. Переживу.       — Что ж, — медленно разлепляя губы, говорит Томас, — тогда я тебя слушаю, — и взмах рукой делает, присесть разрешая.       Но разрешение это я игнорирую, стол решительно обходя и останавливаясь сбоку от мужчины, в нескольких шагах.       — Слушай-слушай. И внимательно! Потому что то, как ты себя изводишь — это ненормально! — голос пока ещё до крика не взлетел, но уже завибрировал от напряжения. И жестикуляция уже подключилась.       — Личные вопросы в рабочее время в этом кабинете не обсуждаются, Аннет, — чеканя каждое слово, пробует меня осадить Томми. На место поставить. Пресечь на корню этот разговор. Который — он заранее знает — ему неприятен будет.       — Не отмахивайся от меня своими формальностями, Томас! Поверь, меня бы тут не было, если бы можно было бы избежать нашей встречи. Но ты же сейчас как без тормозов, Том! И я — последний рубеж, мешающий тебе слететь с катушек, — и почти шёпотом: — Не смогу остановить — оба погибнем… Но прекратиться, прекратиться этот беспредел, в который ты свою жизнь превратил! — ладонью по углу стала ударяю, чувствуя, как он мне в кожу больно впивается.       Шелби с другого края стола портсигар берёт и открывает.       Сигарету выуживает. Прикуривает. Курит. Долго, с явно растущим раздражением. Отгородиться от меня сизым дымом пробует.       — Я сказал это братьям и сестре… что ж, скажу и тебе. Не лезьте ко мне. У меня всё нормально и всё под контролем, — цедит, произнося эти слова с расстановкой, жёстко.       Чувствуя, что меня пугает его самообман, срываюсь: наплевав на всё, вперёд бросаюсь, кресло рывком к себе повернуть пытаюсь!       — Да очнись же ты! Какой контроль? Ты сейчас как раз олицетворение всего бесконтрольного! — выкрикиваю в лицо собеседнику, — И ты как живой мертвец, ты…       Всё происходит в одну секунду.       Избавившись от недокуренной сигареты, Томас запястье моих рук своими пальцами, как тисками стискивает. Со своего места поднимается, тесня меня. Загоняя в ловушку между ним и столом.       — Томми… — вся моя показная храбрость исчезает. И я понимаю, насколько мне сейчас страшно. Голос тихий, дрожит. Ноги не держат. Оклик больше не воззвание, нет — просьба, почти мольба. Какая, однако же, быстрая смена позиций…       — Да, я бесконтролен, в ярости, на грани безумия, — шепчет Шелби, наклонившись ко мне, — да, Аннет, это правда. Ты не ошиблась ни в чём: я без тормозов. И потому готовность мне помочь — твоя фатальная ошибка! — теперь в голосе уже не шёпот, а клокочущий рык.       Меня вдавливают в стол ещё сильнее. И из моих глаз вдруг предательски брызжут слёзы.       — Томми, пожалуйста…       Но он напирает. Теперь — словесно:       — Ты понимаешь, Аннет, насколько заигралась?.. — вопрошающий вкрадчивый голос. С угрозой на глубине.       Отчаянно киваю.       — Да, Томми… да, понимаю! — это выкрик ужаса. Но потом во мне словно что-то щёлкает: — А ты, ты понимаешь, что я просто хотела чтобы ты перестал себя мучить? Что просто пришла попросить тебя хоть немного поспать… Ты понимаешь, Томми, что я за тебя очень волнуюсь?!       Тишина после последних моих слов висит так долго, что в какой-то момент мне начинает казаться, что я ничего сейчас не говорила и Шелби меня не слышал.       Он застывает. Даже, кажется, перестаёт дышать. Голубизна льда в его бездонных глазах дробиться десятками сверкающих льдинок — слёзы. Подбородок дёргается.       В этот момент я чётко осознаю, что напрасно поддалась ужасу. Мне. Не. Нужно. Бояться. Томми Шелби. И никогда не было нужно.       И вновь — слёзы на щеках. Но сейчас — облегчения.       Плача, утыкаюсь лицом в грудь мужчине, давно уже отпустившему мои запястья.       — О, Томми, Томми, Томми… — мне так его жаль. Даже больше, чем его убитую жену Грейс. Ей уже не больно, а ему — да. И будет больно всю жизнь.       Проходит, кажется, Вечность — прежде чем ладони Томаса ложатся на мои плечи и он привлекает меня к себе, хотя, казалось бы — куда ещё ближе? Потом роняет подбородок мне на макушку и, изменив вектор касания, начинает медленно гладить по напряжённой спине.       — Прости, прости меня. Никогда не причиню вреда. Слышишь?.. — сиплый голос, горячее дыхание в моих волосах. Рубленные фразы.       Задыхаюсь, вдыхая запах его одеколона. Льну к сильной груди мужчины, принимаясь комкать в пальцах его и без того помятую рубашку. Плавлюсь от тепла его ладоней. Хочу хоть что-нибудь сказать, но не могу выдавить ни слова.       Вместо этого — через минуту слегка отстраняюсь, поднимая голову чтобы заглянуть в такие знакомые глаза-омуты.       — Прощаю, прощаю тебя. Любила и люблю. Понимаешь?.. — тихий голос, сбитое дыхание на его коже. Ответные короткие фразы.       Льдинки в глазах Шелби прорываются через край — ровно в то мгновенье, когда мои губы легко и ненавязчиво касаются его.       И совершая этот шаг в пропасть, я готова в равной степени ко всему. К мгновенной отрешённости, к отказу, к игнору.       Но, как всегда бывает, Томми Шелби умеет удивить.       Он отвечает на поцелуй — едва-едва ощутимо, но отвечает. А спустя мгновение тёплыми шершавыми ладонями обхватывает моё лицо, поглаживая кожу. И продолжает это делать даже тогда, когда я отстраняюсь.       — Ты на эмоциях… Сейчас я не буду воспринимать твои слова всерьез, — прямой зрительный контакт, лица очень близко друг к другу, — Поэтому ты можешь убежать. Но позже, когда разберёмся с итальянцами… Если останешься — я тебя уже не отпущу.       Угроза, произнесённая ласкающим слух бархатным баритоном — Томми Шелби всегда будет собой.       У меня от этого его тона, честно признаюсь, узел внизу живота начинает завязываться, сладко потягивая внутренности…       Ухмыляюсь, пальчиками нежно касаясь черт любимого лица.       — Чёрт возьми, Томми… Я готова хоть каждый день доводить тебя, чтобы ты угрожал мне так!